структура

В этот час церковное общежитие безмолвнее покоящегося на полках слоя пыли. Свободным временем в период обета молчания послушникам можно распоряжаться по своему усмотрению, каким угодно путём, выражающимся в работе над собой и столкновении с внутренними тяготами и конфликтами – Клэнси же, как водится, проводит его за одиноким письменным столом в маленькой библиотеке. Страница за страницей витиеватых, теснящихся букв, он пишет аккуратно, чтобы не пропал даром ни один квадратный сантиметр девственно-белого пространства. Свои мысли он выплескивает на бумагу, каждое слово, что не может произнести вслух. Обычно с помощью слов он прорабатывает услышанные за день проповеди, впитывая и запоминая учения Кеонса. Иногда они превращаются в стихотворения, незаконченные и обречённые на смерть, ещё не успев выйти из-под его пера – окостенелые и мертворождённые. Иногда это письма старому другу, который никогда их не прочитает. Уже значительно позднее того момента, когда руку начало сводить, Клэнси наконец отрывается от страницы и откладывает ручку в сторону. Массажирует затёкшие мышцы запястья, ладонь и пальцы. Его руки сейчас всегда заняты делом – либо он строчит собственные заметки, либо выполняет задачи писаря Кеонса, но его это устраивает. Так они не заводят его в неприятности, с коими уже столкнулись многие другие послушники. Клэнси был свидетелем того, как их глаза пустели от нужды, движения замедлялись и становились сбивчивыми. Когда говорить дозволено, они лишь бесцельно перекидываются исполненными смятения словами. Как зомби они волочат ноги через залы, низко пригнув головы под весом своих переживаний. Финальные обеты, до которых осталось всего несколько дней, тревожат многих. Все они должны будут сознаться в своих величайших страхах, слабостях, грехах собранию всего района, обнажить души и обличить себя, чтобы заслужить принятие в ряды прихожан. Священная и ужасная обязанность, предназначенная для того, чтобы выкорчевать любой оставшийся намёк на сопротивление или сомнение. С присягой на вечную верность Священному Муниципалитету и его законам всему этому будет положен конец. Будет величайшей честью, если собрание их примет. Позволяя блуждающему взгляду забрести в подёрнутое туманом окно над письменным столом, к стушёванным серым улицам города за стенами, куда ему крайне редко разрешали выходить за последний год, Клэнси размышляет над содержанием своей исповеди. Своих финальных обетов. В этот раз они не будут повторять слово в слово древние строки – теперь им предоставлена возможность сочинить свои собственные, и над каждым словом Клэнси мучительно и долго корпеет. Он старается не позволить страху себя одолеть, представляя данный этап как последний тягостный шаг в объятия неонового света. В будущее, обеспеченное верой в него Кеонса, и собственной верой в систему, которая неизбежно спасёт его душу. Но страх Клэнси тяжелой рукой опустился ему на шею, придавливая к земле. — Я узнаю, если вы соврёте, — сообщил им Кеонс всего день назад, когда все собрались в аудитории, где часто проводились многочасовые запутанные проповеди касательно священных основ виализма. Но в тот день все сидели на самом краю твёрдых деревянных скамей, и каждая душа пристально внимала словам их Бишопа. Задержав дыхание, как под дулом пистолета. — Я узнаю, если вы попытаетесь сокрыть даже малейшие грехи, и моим святым долгом будет поведать о них приходу самостоятельно, что делается лишь для вашего блага. Если вам окажется слишком мучительно сознаться в каком-либо грехе, это знак того, что ваша гордыня всё ещё не была надлежащим образом умерщвлена. Присягая на верность этому священному городу, но храня при этом других идолов в своём сердце, вы не принесёте настоящих обетов. Затем Кеонс окинул всех взглядом, но в этот раз Клэнси надеялся, что взор Бишопа не задержится на нём. — Я призываю всех вас быть настолько честными, насколько возможно. Поскольку именно грех гордыни может быть самым коварным, может в конечном итоге отравить ваши сердца и отвратить их от Священного Муниципалитета. А это – единственный путь к спасению, дети мои. Не сбейтесь с него. Клэнси, разминая ноющие пальцы, размышляет о перечне грехов, в которых ему надо будет сознаться. Гордость, надо признать – его самое слабое место. Гордость за свои труды и прогресс, за достижения в качестве любимца Кеонса. Но есть и другие моменты: страх, что всё ещё время от времени ловит его в свой капкан, сомнения, возникающие при мыслях о лежащем впереди пути. Но это стандартные проблемы, разделяемые и всеми остальными послушниками. Но к тому греху, что тяготит его больше всего, он в своих помыслах не может даже подступиться. Поэтому Клэнси невидящим взглядом смотрит на пустую улицу и позволяет разуму в кои-то веки отвлечься, остановившись на каких-то глупых, бессмысленных вещах. Пока он вдруг не слышит лёгкий стук в окно. Звук выдёргивает Клэнси из забытья, и он моргает, глядя на причудливый кошмар, сотканный его беспокойными мыслями, на лицо за стеклом. Лицо Джоша. Ощущая, как сердце пускается вскачь и резкая паника захлёстывает грудную клетку, Клэнси осматривается по сторонам, но он надёжно сокрыт здесь, в столь редко используемом уголке библиотеки. Окружённый полками со старинными, дряхлыми томами, он один в тишине, среди пыли и слов. Он снова смотрит в окно, уверенный, что ему всё привиделось. Но Джош, примостившийся на карнизе, только смущённо улыбается, склонив голову. Клэнси отпирает защёлку, поднимая створку окна. — Извини, я знаю, что мне нельзя здесь быть, но я ненадолго, — шепчет Джош в неразрывном потоке слов, залезая через письменный стол и стараясь не наступить на бумаги Клэнси. На долю секунды Клэнси одолевает соблазн протянуть ему руку, помочь, но он не может. Послушникам строго запрещено прикасаться к кому-либо – в виде исключения, разве что, позволительно только дёрнуть товарища за рукав для привлечения внимания, когда во время часов молчания приходится общаться исключительно жестами. И даже это не поощряется, будучи самой крайней мерой. Целый год Клэнси придерживался этого правила. Теперь его руки застыли по бокам, будто заледеневшие, как у статуи. Спустившись, Джош осторожно и тихо закрывает за собой окно и поворачивается обратно к Клэнси, словно ожидая его ответной реплики. Но Клэнси нем. Не только подчиняясь расписанию колоколов, часам обета молчания, но также и от потрясения от открывшейся его глазам картины, от того, что Джош здесь, стоит прямо перед ним, спустя столько времени. Почему-то он выглядит меньше. Бледнее. Его глаза приобрели то пустующее выражение, что Клэнси замечал и у многих других послушников, красные от недосыпа и подчёркнутые мазками серого. И одежда Джоша, как всегда, нуждается в починке – шов на его локте немного порван, и нитки торчат наружу, как выпотрошенные внутренности. Когда Клэнси цепляется за эту мысль, он уже не может оторвать взгляда. Они договорились встретиться после принесения обетов, в укромности садов, их места. Клэнси рассчитывал, что у него ещё будет время сообразить, что сказать Джошу и как. Как сказать своему единственному другу, что, став образцовым служителем Кеонса, он больше не сможет позволить себе никаких отвлекающих факторов. И сейчас ему нечего выдать, кроме молчания и долгого немигающего взгляда широких от изумления и от ужаса глаз. — Я пришёл сообщить... — начинает Джош, но тут же замолкает. Его руки нервно трепещут по бокам, дёргаются вверх, будто их тянут за привязанные струны, но столь же резко опадают. Выглядит так, будто он не знает, куда себя деть. — Я пришёл сказать... Клэнси отмечает тяжёлый рюкзак на его плечах. Плотно зашнурованные ботинки. Выступающую из переднего кармана его послушнического комбинезона карту города. Но он не в силах соединить воедино эти разрозненные кусочки визуальной информации, лишь позволяя им волнами омывать берега своего сознания. Джош моргает, прикусывая губу и раскачиваясь на ногах. Переполненный нервной энергией, лихорадочный и странный. Оголённый провод во плоти, стоящий в опасной близости. Клэнси чувствует своей кожей щекотку электричества. — Я не буду приносить свои финальные обеты, — наконец выпаливает Джош на одном дыхании. Затем слегка откидывается назад, опираясь на стол, словно признание забрало у него последние силы. Клэнси чувствует в ладонях белый шум. Когти рвут живот изнутри. Всё его тело холодеет от внезапного, необоримого страха: Джош сбился с пути. Что бы ни привело его к этому решению, к этим громким словам – оно похитило его сердце, его разум, его душу. Оно его разрушит. Но Джош не чует занесённого над ним дамоклова меча. Вместо того он скользит взглядом по страницам на столе, бесконечным рядам мелких тёмных букв. Только вряд ли он видит сами слова, только запечатленные на листах очертания сомнения, потому что касается их он так трепетно – едва различим шорох бумаги под кончиками пальцев. — Я не буду приносить свои финальные обеты, и я сбегаю из города. Сегодня, — произносит он, поднимая, в конце концов, взгляд с затвердевшей в карих глазах решимостью. Джош наклоняется к нему. — И я хочу, чтобы ты ушёл со мной. Клэнси втягивает дрожащими губами судорожный вдох, а глаза округляются до невозможного широко. Он отступает на шаг назад, чувствуя укус впившейся в позвоночник книжной полки. Острый выдох прорезает себе путь наружу из его горла, и Клэнси больше не может перевести дыхание. Держа голос на уровне слабейшего шёпота, он молит: — Не делай этого. Джош моргает, и свет за его глазами гаснет. Надежда утекает из его выражения лица, из его измождённой позы. — Клэнси, я не смогу встать перед целым приходом и сказать, что храню верность только лишь городу. Он робко протягивает в пространство между ними ладонь, как будто хочет взять Клэнси за руку, но парень прячет обе руки за спиной, с глаз долой, зажав их в этом положении полкой. Глаза Джоша суматошно бегают по всему его лицу. — Ты не можешь уйти, — умоляет Клэнси, медленно ведя головой вправо-влево, — Ниллс доберётся до тебя, или ты просто умрёшь там. — Я справлюсь, — настаивает Джош, сжимая ладонь в кулак. — Мы справимся. Но Клэнси мотает головой только сильнее. Его плечи дёргаются и трясутся от страха. Сердце рвётся на куски. — Это ещё хуже, — говорит он, — если ты оставишь путь виализма, Джош, твоя душа будет проклята. Джош на это лишь хмурится, но в его чертах отражается не только недовольство – надежда всё ещё переливается далёким мерцанием в ночи, путеводной звездой. — Должен быть и другой путь. Я слышал, что есть путь получше, там, снаружи. Иди со мной, и мы отыщем его вместе. Рука протянута между ними, мольба во имя старой привязанности. — Я должен это сделать, — шепчет Клэнси со слезами на глазах и в дрожи голоса, — мне это нужно. Мне нужен Кеонс. Я должен остаться, чтобы они меня исправили. Джош смаргивает смятение и решается сделать шаг вперёд, но Клэнси еще плотнее вжимается в шкаф. Поэтому он замирает, задерживая ладонь в миллиметрах от локтя Клэнси. — Там есть люди, которые могут помочь. Я слышал рассказы... Они принимают беглецов. Клэнси горько усмехается, в то время как несколько слезинок падают украдкой друг за другом под быстрый трепет ресниц: — Рассказы. Джош зажмуривается, пытаясь держать себя в руках. — Прошу, иди со мной. Он снова заглядывает другу в глаза, с таким рвением, с таким доверием. Но разве Клэнси не знал с самого начала, что Джошу не место в городе? Одуванчик, пробившийся из земли там, где не должен был вырасти. Он опять мотает головой: — Я не могу. Я не уйду. Клэнси смотрит, как смирение оседает в глазах Джоша, в его костях. Он выглядит таким уставшим. Если бы только Клэнси знал, что сказать, как убедить его остаться… Но он понимает, что делают в Деме с одуванчиками. Их вырывают с корнями и выбрасывают прочь, оставляя увядать. Поэтому Клэнси совершает что-то ужасное и непростительное – обнимает Джоша, как в последний раз. Потому что, скорее всего, так и есть. Руки соединяются в замок за спиной, губы приникают к уху. — Иди, — шепчет ему Клэнси, сжимая в руке заднюю часть воротника, омываемый родным, хотя и приглушённым пыльными книгами запахом Джоша. Всё это он хочет запечатлеть в своей памяти. — Я надеюсь, что ты выберешься. Я надеюсь, что ты найдешь там то, чего ищешь. Я надеюсь, оно тебя спасёт. — Но как мне быть без тебя? — спрашивает Джош, одной рукой впиваясь в плечо Клэнси, пока другая покоится на пояснице. — Ты умрёшь, если останешься здесь. Они... Он не в силах закончить, но Клэнси только трясёт головой. Он всегда знал, каков конец ему уготован. — Здесь моё место, — говорит он, будто пытаясь убедить в этом их обоих. И прежде чем кто-либо из них успевает что-то ещё добавить, звон колоколов, извещающих об окончании периода молчания, прокатывается по всему зданию. Скоро послушники отправятся на свои вечерние собрания. Клэнси крепче стискивает ткань Джошиного комбинезона. — Мне пора, — одновременно говорят они, тут же поперхнувшись болезненным, неловким смехом, вырвавшимся несмотря на общее горе. Но ни один из них не хочет отпускать первым. Клэнси вынужден оторвать от Джоша свои руки, но тот не выпускает его ещё мгновение. — Я вернусь за тобой, — произносит он торжественную клятву. — Я вернусь. И Клэнси кивает – в первую очередь ради спокойствия Джоша. — Пожалуйста, уходи, просто беги и не дай себя поймать. Тогда он наконец отстраняется, и тем временем звон затихает. Клэнси опоздает на собрание, если не пойдёт прямо сейчас. Так что он собирает бумаги, а Джош открывает окно, и в самый последний момент, когда его друг уже собирается кануть в небытие, Клэнси протягивает ему эти листы. Джош берёт их со всей осторожностью, будто слова могут рассыпаться в прах от одного лишь неловкого движения. — Забери их, — шепчет Клэнси, пятясь вдоль прохода, — всё равно я всегда писал тебе. Пока не передумал, он разворачивается и скрывается за рядами полок, больше не оглядываясь. И Джош растворяется в ночи, в пустоте, оставив после себя только воспоминания.

***

Хотя он гордость и радость города, Клэнси молчит о пропаже Джоша вплоть до публичной исповеди. Он держит сердце на привязи за стиснутыми зубами, не давая высвободиться, пока не наступает время преподнести его своему Бишопу. — Четыре ночи назад, — говорит он наконец, стоя на сцене перед морем горящих глаз, — я виделся с парнем, который сказал мне, что собирается сбежать из города, и я не стал его останавливать. Я сказал ему бежать. Я хотел, чтобы он сбежал, и я молился об этом. И он смог. Он никогда не забудет разочарования, что разлилось в ту ночь в обращённом на него взгляде Кеонса. Гнетущее чувство придавившего его к земле своей тяжестью греха. Но, несмотря на всю боль совершённого предательства, в этом поступке Клэнси раскаяться не может. На следующий день после принесения финальных обетов он ждёт в одиночестве в их саду. Стоит на газоне столько времени, сколько позволяют колокола, думая, могли ли Джоша вернуть, есть ли шанс, что он всё-таки в городе. Но тот не приходит – на что втайне и надеялся Клэнси. Но всё же он дал обещание, которое намеревался сдержать. Впоследствии, в бесконечной круговерти дней, недель, месяцев и даже лет, Клэнси легко теряется в ритме рутины, работы и богослужения, забыв про всё остальное. Так просто раствориться в музыке структуры, идеальной в общих своих чертах, хотя времени задуматься о вложенном в неё назначении не находится. Так что город служит ему хорошую службу, как и Клэнси ему взамен. Во всех смыслах он становится идеальным сыном Демы. Но она не исправляет его. Не исцеляет ту рану в голове. Не прекращает дрожь в сердце. Не стирает содеянное. Ничто не способно это сделать. Сомнение на резвых хитиновых лапках копошится в каждой пусто́те его тела, ползает в камерах сердца, в полости черепа. Страх преследует его в тёмные ночные часы, пока сон, хлопая крыльями стервятника, не ускользает безвозвратно. Он не может скрыться от спустившей на него своих гончих мучительной паники, засевшей в костях. Гниения, которое никакая исповедь не выжжет. Потому что он знает. Неон – пламя, что не способно греть, а Клэнси нуждается в чём-то с большей силой. Он не собирался намеренно выискивать тёмные уголки города или другие места, где, поговаривают, в тени рыщет восстание. Но гудящие ноги сами несут его по извилистым, петляющим улицам, пока кто-то не вкладывает ему в руку сложенную бумажку, прошептав на ухо «Sahlo». Клэнси разворачивает листок в тишине своих апартаментов, скрючившись в углу ванной между туалетом и раковиной, и – чудо из чудес – на него глядят его собственные слова. Слова испуганного мальчика, усевающие и другие бесчисленные листы белоснежной бумаги. Его слова сомнения, слова поэзии. Слова, обращённые к другу, поверенному его души. Вырванные, искажённые и перевёрнутые в революционную идею, призыв к действию. Они никогда не задумывались как нечто, что увидит свет или будет произноситься вслух – именно поэтому он в качестве подношения отдал их призраку. Это было равносильно их сожжению. Или, по крайней мере, так он думал. — Где ты это взял? На следующий день он обнаруживает на том же месте того же человека, чьи карманы до отвала набиты свёрнутыми листочками, исписанными еретическими стишками – и все из-под его собственной проклятой руки. Клэнси представляет собой жуткое зрелище, исступлённый от бессонницы, от нахлынувших воспоминаний, от которых не получается сбежать. Не получается изгнать мысли о парне, что выбрался. О том, что Нико сделает с ним, если узнает. Ведь он за последнее время уже не раз успел завоевать внимание главного Бишопа. Клэнси пригвождает парня к стене, сжав в кулаке его воротник. Он почти что невозможно молод, скорее всего, даже младше шестнадцати, и в его глазах плещется страх. Он ещё не принёс городу обетов – если не свернёт с этой дороги, то и не принесёт никогда. — Я... Я не могу сказать, — выдыхает мальчик, пытаясь выкрутиться и улизнуть, но Клэнси крепче впивается пальцами в его ворот, нависая ближе и преграждая любой путь к отступлению. В его словах – яростный, тихий как шёпот рёв и скрежет зубов. — Говори, кто дал тебе эти бумаги, или я собственноручно притащу тебя за шкирку в кабинет Кеонса и доложу о преступлении. Всё это, однако, блеф. Он ни за что не стал бы рисковать тем, чтобы глазам Кеонса предстали слова его ученика, излитые в столь беспорядочном, эмоциональном потоке сознания. И мальчик сдаётся, сползая по бетонной стене с бездонным отчаянием в выражении лица. — Я знаю только, что они иногда приходят ночью, и у них есть огни. — Огни, — фыркает Клэнси, но страх наполняет его сердце. Такие вещи кощунственны в глазах виализма, согласно которому лишь свет Бишопов имеет право на существование. — Скажи, они живут... Они приходят снаружи? Мальчик кивает, и от глаз Клэнси не ускользает, как его передёрнуло. От понимания, что одно лишь это признание, что он не только контактировал с чужаками, но и содействовал распространению их посланий – слов Клэнси, опять же – на городских улицах, равняется прямому приглашению в Башни. Но Клэнси выпускает его из своей хватки. Он явился сюда не в роли воспитанника Кеонса, не идущего по его стопам разящего меча правосудия – хотя именно таким ему сейчас следовало бы быть, и себя сдать заодно. Но нет, он пришел в поисках человека, который унёс эти слова с собой в дикие земли – и если повстанцы используют их теперь, должно быть, им известно, что с ним стало. — Мне нужно с ними встретиться, — шипит Клэнси мальчику, всё ещё нависая над ним, согнувшись, как несущий дозор на крыше стервятник. Открытая им в себе жестокость во всей искренности сочится с языка. — И если ты хочешь избежать крайне долгого раскаяния, то покажешь мне, как это сделать.

***

Огни во тьме. Видение, протягивающее незримую руку помощи. Клэнси следует за ними снова и снова, ищущий, иногда полный надежды, иногда – отчаяния и сомнений. Бывает, его ловят быстро. В иные разы ему удаётся заметить в отдалении их фигуры на внушительных вершинах этого необъятного и непокоримого ландшафта. Но всякий раз он теряет их из виду, пока всё вокруг не поглощает темнота и рука ласково не ложится на его горло, направляя домой. Но раз за разом огни возвращаются. Сначала загорается один, потом три, потом дюжина – целое поле пламенных одуванчиков в ночи. Яркие, как ослепительные вспышки солнечного света, что он хотел бы поймать в свои заледеневшие ладони, если бы только мог. И со временем он запоминает силуэт человека, который всегда стоит во главе. Желтая бандана скрывает лицо, повязка обматывает ногу, ещё две пересекают его грудь. Клэнси знает, что именно у него будут все ответы, и когда он наконец добирается до их лагеря, когда принимает их чуждые ритуалы, то, что в городе навсегда заклеймит его анафемой, он отыскивает того, кого именуют Факелоносцем. — Ты украл мои слова и использовал их для своей выгоды, — рычит он, поражаясь мощи собственного гнева. Он не считал себя способным на нечто подобное по силе, но оно пылает здесь с такой легкостью, под россыпью звёзд и воющими на человеческий лад ветрами. — Они были вручены конфиденциально! Они не предназначались для разрушения города! Факелоносец отмахивается от обеспокоенных взглядов друзей, столпившихся вокруг него защитным кольцом. Его походка сквозит непринужденностью, когда мужчина приближается, грациозный, но сдержанный. Клэнси никогда не видел его без маски, прячущей лицо, даже здесь, в лагере, где, по словам повстанцев, он в безопасности, поэтому под банданой воображение рисует лишь личину чудовища. Горящие в пустоте глаза и окровавленные зубы – и ничего больше. — Где парень, у которого ты их забрал? — умоляюще спрашивает Клэнси, и ярость перетекает в горе с такой скоростью, что он чуть не задыхается. Ладони смыкаются перед грудью – праведный жест, кощунственное содержание. — Мне нужно узнать, что с ним стало. Мне нужно узнать, где он. Факелоносец ступает ещё ближе, окрашенный причудливыми тенями и отсветами от пылающих поодаль костров, что пляшут на них обоих. В немом вопросе склоняет голову набок – под кровом капюшона его плаща глаза напоминают больше блестящие осколки чёрного кремня. Клэнси отшатывается от этого странного, дикого существа. Его голос – хриплый дым, падающий на землю увядший цветок: — Я напишу тебе хоть тысячу страниц, десятки тысяч, если потребуется, но, прошу... Просто скажи, как мне его найти. Но незнакомец лишь смотрит в упор, долго, с мрачным любопытством совы, выслеживающей полевую мышку в высокой траве. Клэнси кажется, что с тем же успехом он мог бы обращаться к бурлящей реке или проплывающей по небу грозовой туче. Никакие слова не пробьют стену этого мужчины – того, о ком даже Бишопы говорят шёпотом. В конце концов мужчина протягивает руки к капюшону и снимает его, обнажая коротко подстриженную копну каштановых кудрей. Затем он стаскивает с лица бандану – под его ногтями грязь. Поворачивается вполоборота, так, чтобы огонь осветил его черты лица, в ожидании своего приговора. Клэнси не произносит ни слова. Разбушевавшиеся в нём эмоции переливаются за край. Он не может успокоить бешено колотящееся сердце, не может уподобиться статуе, как следовало бы. Если бы он и смог открыть рот, он не уверен, какими бы вышли слова. Поэтому Клэнси просто делает шаг вперёд, протягивая неуверенно руку, чтобы проверить, является ли призрак перед ним лишь игрой света или, каким-то немыслимым образом, человеком, которого он однажды знал. Его щека груба на ощупь, усеянная сыпью от холода и ветра. Челюсть сжата так крепко, что Клэнси ощущает под кончиками пальцев напряжённые мышцы. Но он настоящий – свет, что десятки раз был его далёким ориентиром на пути из Демы, он стоит перед ним, приняв черты того, кого Клэнси не рассчитывал никогда больше увидеть. — Я сдержал своё обещание, — произносит Факелоносец, сбивчиво и нерешительно, вглядываясь в непроницаемое выражение лица Клэнси. — Но не знал, как тебе сказать. Медленно Клэнси отнимает руку, коснувшись собственных губ, будто пытаясь вспомнить, как ими шевелить. Все красивые слова оставили его в этот момент. И когда колени невольно подгибаются, Факелоносец подхватывает его под руки, помогая осторожно опуститься на землю, и слезы бегут неуёмными, но безмолвными ручейками по обеим щекам Клэнси. Он, плотно сжав зубы, может лишь смотреть и смотреть не отрывая глаз, жадно впитывая образ Джоша. Клэнси хочет прикоснуться, но не осмеливается – не думает, что заслужил. Но Джош всё равно притягивает его к себе, переплетаясь с ним ногами. Слова покидают грудь Клэнси стремительным горным потоком: — Я должен был уйти с тобой той ночью, я должен был... — но он отворачивается, прикусывая рукав, чтобы не дать каждому сомнению и сожалению вылиться на землю, куда Факелоносец вместе с ним опустился на колени. Джош целует его в щёку. — Всё в порядке, — говорит он, опаляя дыханием лоб, и проводит большим пальцем по порезу на переносице – с тем же благоговением, с каким Клэнси некогда касался в святилище Кеонса подножия статуй из холодного серого мрамора. — Теперь всё хорошо, — Джош слегка отстраняется, чтобы взглянуть на Клэнси, и огонёк ошеломлённого восхищения светится в его глазах. — Ты жив, а это всё, что для меня важно. Это не было последним столь трепетным воссоединением, но этот раз Клэнси запомнит лучше всего.

***

В уединённости своей палатки Факелоносец наблюдает, как его Бишоп готовится к битве, пока снаружи их ждёт целая армия. Смотрит, как его покрытые шрамами руки разглаживают чёрно-красные одеяния, смотрит, как он осторожно прикрепляет рога по бокам. Плоть и кость. Его Бишоп с бьющимся алым сердцем. Он молит тишину своего разума породить на свет хотя бы одну эгоистичную молитву, и Клэнси оборачивается, встречаясь с ним взглядом. — Так мне не послышалось, что ты зашёл, — слова, дрожа, вылетают из своей костяной клетки. Клэнси сглатывает и до конца поворачивается к нему лицом, раскинув руки в стороны. — Как думаешь, выгляжу подобающе? Факелоносец может только кивнуть. Дар речи его сегодня покинул. Клэнси, опустив руки, бросает взгляд на некий предмет на столе, возле которого он одевался, берёт его – маленький глиняный горшочек – и подходит ближе, держа возле груди. Клэнси поднимает глаза на уровень челюсти Факелоносца, но не выше – сложно выдержать его волевой, прибоеподобный взгляд. — Я знаю, ты больше не исповедуешь виализм, — шепчет Клэнси, тихо, как секрет, хотя это уже давно перестало им быть, — но раз мы оба, возможно, умрём сегодня, я подумал… Он открывает горшочек, являя на свет насыщенный блеск священного масла. Факелоносец оторопел, но не сдвигается с места, переводя взгляд с флакона на уголки глаз Клэнси, где беспокойство стягивает в морщинки мягкую, расцвеченную синяками кожу. — Я всё ещё верю в души, — объясняет Клэнси, нервно постукивая пальцами по стенкам сосуда, — мне станет лучше... Думаю, я справлюсь ради нас обоих, если буду знать, что наши... Что мы готовы. Наконец он встречается с Джошем взглядом, и решительность в его глазах и в складке на лбу столь острая, что Факелоносец мог бы об неё порезаться. — Кеонс показывал мне, как душу провожают в последний путь. И неудивительно – Кеонс всегда видел его своим преемником. В каком-то смысле, думает Факелоносец, если взглянуть на него сейчас, во всей красе его святого преображения, можно сказать, так и получилось – хотя совсем не так, как ожидали Бишопы. Факелоносец мрачно кивает, глядя, как Клэнси макает пальцы в сосуд. Сопутствующие слова незамысловаты – благословение душе отыскать путь домой. Он рисует простой символ на лбу Факелоносца, затем – на каждой ладони с тыльной стороны, и завершающим штрихом кончики пальцев ласковым касанием проходятся с обеих сторон по горлу. Клэнси берёт его лицо в ладони, произнося финальные слова и глядя куда-то сквозь Факелоносца – будто бы в их ближайшее будущее. — Теперь твоя очередь, — говорит Факелоносец шёпотом, когда Клэнси заканчивает, и забирает горшочек с елеем, чтобы повторить ритуал. Клэнси слабо улыбается ему – едва ли заметнее посмертной судороги мышц. — Только слова придётся говорить тебе. Его вымученная полуулыбка опадает так же быстро, как появилась, но Клэнси медленно повторяет все строки, пока Джош ведёт пальцами по его лбу, по каждой сакральной руке, по нежной коже шеи. Он не уверен, что имеет право на проведение такого обряда, но никого другого состояние души Клэнси не заботит столь же сильно. Закончив, Джош сжимает конец столы между пальцев, в задумчивости его теребя. — Всё будет хорошо, — обещает Клэнси, теперь уже звуча практически уверенным, — вот увидишь. Осталось самое последнее испытание. А потом встретимся на нашем месте, хорошо? Джош опускает голову, упершись ему в плечо. — Обещаешь? Клэнси с силой закусывает губу, отгоняя страх, задирает подбородок и кладёт тяжёлую руку на затылок Джоша. — Я обещаю, я обещаю.

***

Их сады задыхаются пеплом горящего города, чья прекрасная структура была низведена до щебня и развалин. Но дикие творения природы однажды вновь прорастут из выжженной земли, твердит себе Факелоносец, ожидая, когда его святой вернётся с погребального костра. Он ждёт, зажав в трясущемся кулаке высушенный цветок, пока город вокруг пылает. Он ждёт столько времени, сколько позволяет огонь, а потом ждёт еще немного. Но когда в конечном итоге Факелоносец разворачивается, собираясь уходить, он слышит молитву, взлетающую над рёвом пламени: далёкую мольбу о спасении или звук возвращающейся домой души. Он хватает протянутую руку, и вместе они бегут.