святость

Большинство людей живут ради любви и восхищения. Но именно любовью и восхищением нам и следует жить. Какую бы любовь к нам не проявили, мы должны сознавать, что абсолютно недостойны её. Никто не заслуживает быть любимым. Тот факт, что Бог одаривает человека любовью, показывает, что в божественном идеальном порядке предначертано: вечная любовь предназначается тому, кто вечно недостоин. Любовь – это таинство, что нужно принимать стоя на коленях, и «Domine, non sum dignus» («Господи, я недостоин») звучать должно на устах и в сердце приемлющего. Оскар Уайльд, «De Profundis» Клэнси просыпается, когда его руки и ноги уже ноют от перенапряжения. Каждая мышца в его теле натянута тетивой, готовая сломать кость. В ушах звенит так громко, что ничего другого он не слышит. Крепко вцепившись в одеяла, он распахивает рот в жажде воздуха, который не хочет поступать в лёгкие, а слёзы огнём жгут глаза. Низкий скулящий звук вырывается из него, превращаясь в череду смазанных молитв, примитивных фраз. Тех, что Клэнси вызубрил еще в детстве, когда родители впервые учили его молиться, примостившись у кровати. Эти нежные, хрупкие существа, слова дрожат, прокрадываясь во тьму. Интересно, может ли Кеонс услышать столь жалкий зов о помощи? Или он заслуживает быть брошенным на растерзание этой участи? Затем из темноты появляется рука, опускаясь на его затылок, бережно обхватывая и притягивая ближе. Их лбы соприкасаются, и Клэнси тянется к Джошу, сжимая в кулаках его пижаму. — Я услышал тебя, — шепчет Джош в мягкие волосы Клэнси. — Что случилось? Дрожь пробирает Клэнси. Он борется за контроль над телом, которое отказывается ему принадлежать, подчиняться. — Меня наказывают. Это всё моя вина. Джош несколько мгновений ничего не отвечает, и у Клэнси уже успела промелькнуть мысль, что сейчас тот скажет, что он ошибается. Что ему просто нужно присмирить своё сознание. Самодисциплина, чтение писания. Но вместо этого Джош стирает большим пальцем слёзы с его щеки. — Я могу обнять? — спрашивает он, и Клэнси кивает. Тогда Джош сокращает узкое пространство двухместной койки между ними и обвивает руками торс Клэнси, прижимая его так крепко, что рёбра врезаются друг в друга. У Клэнси перехватывает дыхание – паникующий мозг велит ему оттолкнуть и высвободиться, но давление на грудную клетку возвращает его к чувствам, в собственное тело. Это приятно. Он чувствует себя в безопасности. Джош – это безопасность. Он обнимает Джоша и притягивает его ещё ближе, зарываясь лицом в изгиб между шеей и плечом и не прекращая испуганных молитв, хотя они приходят на ум только осколочными фразами. Джош держит его так, будто мог бы слиться с ним в одно целое, если достаточно постарается. Будто на кону жизнь Клэнси. — Всё хорошо, — шепчет он в промежутках между заикающимися мольбами, слетающими с онемелых губ Клэнси, — Я с тобой. Оно тебе не навредит, я обещаю, не навредит. Он повторяет это снова и снова, обещая, что с Клэнси всё будет в порядке. Что Джош его не отпустит, что его не оставит. И чем дольше Клэнси его слушает, тем больше верит. Что бы это ни была за ужасная штука, казавшаяся такой неизбежной, такой осязаемой, что он мог чувствовать её дыхание на своей шее – она постепенно отступает. Когда Клэнси перестаёт трястись, Джош разворачивает голову так, чтобы как следует на него взглянуть. — Что это было? Кошмар? Клэнси прочищает саднящее горло и шепчет: — Мне кажется, Бог меня ненавидит. — Эй, нет, — слова Джоша мягко вплетаются в волосы Клэнси, — не думаю, что это возможно. — Тогда почему, — его голос звучит натянуто, как неправильно настроенные струны скрипки, — почему мне всё время так больно? Почему у меня этот... Этот страх внутри, который как будто разрывает меня на куски? Он затыкает себя, заперев очередной всхлип за сжатыми зубами. Это неправильно. После таких вопросов он должен был бегом кинуться к своему Бишопу, а не ползти через окно к Джошу. Но вот он тут, где любой пацан, с которыми делит комнату Джош, может его заметить. Правда они помалкивают, потому что Джош не позволил бы им сказать и слова. И Клэнси всегда возвращается. Потому что Джош не ругает его и не обращает его привязанности в острие ножа, как это делает Кеонс. Вместо этого он кладёт подбородок на макушку Клэнси и медленно водит ладонью вверх и вниз по спине, шепча: — Я не знаю. Я не знаю, почему. Мне жаль, что ты это чувствуешь, но я не думаю, что это из-за того, что Бог тебя ненавидит. Клэнси позволяет размеренному пульсу Джоша выровнять его собственный до более медленного, но время от времени сердце все равно ёкает от страха при мысли о божественной каре, которая только и ждёт, чтобы на него обрушиться. — Бишопы говорят, что трудности и испытания должны нас совершенствовать, — выдыхает Клэнси, когда слёзы выпускают его голос из своей удушающей хватки, — но я не думаю, что становлюсь лучше. В голосе Джоша звучит некая новая нотка, когда он вновь заговаривает: — Иногда мне кажется, что Бишопам нравится только одна сторона Бога. Клэнси напрягается. — Что ты имеешь в виду? — Ну… — рука Джоша застывает на спине Клэнси, и тот издает слабый звук протеста, прежде чем успевает себя остановить. Кажется, Клэнси чувствует рёбрами беззвучный смех Джоша, и он снова начинает неторопливо выводить круги между его лопаток. Когда его голос вновь щекочет тихим гудением ухо Клэнси, он звучит слегка неуверенно: — Я не хочу сказать, что они все неправы насчёт Бога, но они любят говорить только о его гневе и суде. Пугая людей. Я думаю, у Бога есть чувство юмора, но такого не услышишь на их проповедях. Клэнси отстраняется ровно на столько, чтобы заглянуть в глаза Джошу. — В смысле у Бога есть чувство юмора? — В прямом, — Джош широко улыбается, и Клэнси замечает слабый белёсый блеск зубов от тускло светящего в углу общей комнаты неона. — Ну, ты разве не видел в саду шмелей? Как они суетятся? Невозможно посмотреть на шмеля и сказать после этого, что Бог не смеётся время от времени. Клэнси не шевелится и не издаёт ни звука, надеясь, что Джош продолжит говорить. Он так редко делится подобными вещами – только когда они наедине. Только когда он размяк ото сна и пытается поднять настроение Клэнси. — Я думаю, поэтому Бог и создал шмелей. Они дают нам возможность увидеть, и услышать, и потрогать смех Господа, — бормочет Джош, отворачивая лицо книзу, так, что Клэнси больше не видит его глаз, — Не знаю. Наверное, это тупо. — Нет, неправда, — Клэнси мотает головой и снова льнёт к Джошу, уткнувшись носом в его лоб. — Но не думаю, что можно потрогать шмеля. Он не дастся. — Можно. С утра пораньше, когда солнце ещё не до конца поднялось, — Джош вздыхает и переворачивается на спину, одной рукой всё ещё обнимая Клэнси за плечи, — если пойти в сады, иногда можно увидеть их спящими на цветах, и если быть очень осторожным, спокойно их погладить. Они слишком сонные, им без разницы. Клэнси пододвигается ближе, кладя голову на плечо Джоша. — Я никогда не бывал в садах так рано. Он задумывается о них, о том, как Джош всегда становится там другим человеком. Раскинувшийся под солнцем среди лоскутов зелени, наслаждаясь теми малыми дарами, что преподносит мир. Он прекрасен, и он добр. И Клэнси не знает ни одного человека, похожего на него. И он думает о приближающейся осени. Об их обетах послушника и о грядущем годе, который по большей части придется провести в клетках церковных общежитий. Ужасно представлять Джоша запертым в помещении круглые сутки, без возможности притронуться ни к единому растению. — Ты видишь мир совсем иначе, чем я, — шёпотом произносит Клэнси. Джош фыркает и качает головой. — Для тебя это к лучшему. Ты знаешь, как расположить к себе Бишопов. Ты знаешь, как встраиваться в их систему и быть правильным, — он затихает, его голос становится едва различимым и отстранённым. — Моя голова работает наперекосяк. Клэнси натыкается на дырку в ночной рубашке Джоша и щиплет её за край. Он всегда чинит Джошу одежду, поскольку его друг зачастую слишком увлечён другими вещами, чтобы обращать внимание на столь мелкие детали. Думает о годе разлуки. Кто будет латать одежду Джоша и следить за тем, чтобы он не задавал неправильных вопросов? Кто протянет Клэнси руку помощи во тьме и вытащит его из собственной головы? — У тебя не такая уж плохая голова. Я не замечаю шмелей и не думаю о Боге. Джош хмыкает в ответ, и по ритму его дыхания Клэнси становится ясно, что он уже на грани сна. — Может, когда-нибудь тебе стоит попробовать. Когда Джош ощутимо расслабляется рядом с ним, Клэнси ждёт. Ждёт, чтобы наверняка. И когда он уверен, что Джош уснул, он шепчет, так тихо, что никто не мог бы услышать. — Я просил у Бога тебя. Это чересчур, это слишком. Он не хочет, чтобы такие слова достигли ушей Джоша, но он больше не может сдерживать их внутри. И сейчас, раз он начал, пути назад уже нет – остаётся только высвободить всё без остатка, каждое эгоистичное слово. — Я просил о единственном во всём мире человеке, кто бы меня понимал и кто бы не отворачивался, когда я ужасен или со мной сложно. Долгое время я думал, что это, наверное, перебор. Что я не могу заслужить никого подобного. Но вот ты здесь, и если я когда-либо верил, что Бог способен меня любить, то это только потому, что существуешь ты. Он крепко зажмуривает глаза, думая об одуванчиках, что всё время прорастают, где не следовало, и о Джоше. Полном солнечного света, и надежды, и слишком большого числа вопросов. Год. Год покорности, наказаний и конформизма. Клэнси заранее скорбит по мальчику из сада. И он добавляет шёпотом: — Я не знаю, что буду без тебя делать.

***

В последний день лета Кеонс устраивает концерт для жителей своего района – это награда за их тяжкий труд в течение долгих жарких месяцев, когда город напоминает печку и воздух на улицах колеблется подобно ряби на глади водоёма под белым как кость солнцем. Джошу нельзя присутствовать, но это его не останавливает. Он скользит по городским улицам с низко опущенной головой, держа путь к церкви Кеонса. Пока граждане этого района заходят внутрь надлежащим образом, Джош огибает здание сбоку и, когда никто не смотрит, вскарабкивается по сточной трубе на второй этаж, где у одного из окон старого школьного кабинета сломан замок. Он пролезает в щель и закрывает за собой окно ещё до того, как у кого-либо появляется шанс его заметить. Оказавшись внутри здания, он находит в конце коридора откидную дверцу, ведущую на церковный чердак, и взбирается по лестнице. По большей части чердак занят складом, но часть его открывает проход к окнам из тёмного стекла с видом на основной зал храма. Джош проползает вперёд на животе и заглядывает через стёкла, обнаруживая Клэнси за пианино. Несколько мгновений спустя Кеонс начинает концерт с короткой речи, благодаря своих граждан за прилежание и восхваляя новых членов их ордена, которые будут давать обеты всего через несколько коротких дней. Все дети, которым исполнилось шестнадцать в течение последнего года, встают по знаку Кеонса. Клэнси также поднимается со своего места за пианино. У Джоша щемит в груди от того, как Кеонс говорит о своём любимом ученике. — Крайне особенный молодой человек желает поделиться сегодня с вами своими дарами. Человек, который, надеюсь, однажды будет служить вам в качестве моего верного помощника. Он гордость этого района и, по правде говоря, всей Демы. Произведение, которое он сегодня сыграет, сочинено в честь предстоящего Ежегодного Собрания и будет исполнено на нём, так что вам особенно повезло получить возможность его услышать. Клэнси? Мальчик садится за пианино и начинает играть. Джош осознаёт значение слова «святой» только благодаря тому, как Клэнси играет музыку. — Это значит… очищенный, обособленный, — объяснял ему как-то Клэнси, пока они сидели спина к спине на ступеньках дома, где жили Джош и другие мальчики. Они учились, периодически отвлекаясь на болтовню, вечно не разлей вода. — Для определённой цели. Это как божественное призвание. Джош знает, призвание Клэнси – это его музыка. То, как она течёт из него, танцуя. То, как, несмотря даже на строгую структуру и правильность композиций, Клэнси теряется в них целиком, бросается в каждую ноту, в каждую строчку. Сценические огни отражаются в поте на его лице. Его унесло потоком, переместило отсюда куда-то далеко, где никто до него не дотянется. Хотя, спроси его, Джош бы признал: каждый раз, когда он смотрит на игру Клэнси, ему немного страшно, что мальчик у клавиш больше не спустится с высот, на которые взобрался. Он слушает, завороженный, перевернувшись на спину и прижав ладони вплотную к деревянному полу, ловя слабую вибрацию от раскатов музыки поющего фортепиано. Святой, трансцендентной. Жаль только, что это серенада для мёртвых, что никто за пределами помещения не услышит её, кроме тех, кто скоро будет прославлен. Кто прошёл финальное испытание и готов вознестись. Они – лучшие из лучших, как бы сказали Бишопы, самые святые. И однажды Клэнси войдет в их ряды. Джош это знает. Кеонс это знает. Вся Дема это знает. Он – гордость своего района. Полон музыки. Обособлен. Без всяких сомнений, когда-нибудь он окажется в рядах славно ушедших. Может, скоро. Джош ненавидит это всё. Ненавидит Кеонса, и внимающую публику, и весь город – за безразличие. Он прикусывает тыльную сторону ладони, уставившись в скошенный потолок, и молится о том, чтобы музыка никогда не заканчивалась.

***

Клэнси стоит возле своего Бишопа и пожимает руку каждому человеку, кто подходит поздравить с его достижениями. Оценить его многообещающую преданность делу. Клэнси не видит их лиц, впрочем. Все они в его уставших, осоловелых от адреналина глазах лишь череда уродливых серых масок. После спуска с высот своего выступления к существованию среди безжизненных и бесчувственных каждая улыбка врезается в его лицо порезом. Веки будто приколоты булавками, держа глаза открытыми. Он будто не может отвести взгляда со всех этих искажённых, пустых лиц. Клэнси – любимый сын своего Бишопа, и Кеонс оборачивает рукой его плечи, рассказывая им всем, как он будет горд, когда парень займёт свое заслуженное место в городе. — Нет, я не вправе принять Вашу похвалу, она избыточна. Да, я собираюсь хорошо служить нашему району. Моя музыка – просто сосуд для величия Демы. Видят ли они трещины в мраморе? Чувствуют ли они, что статуя начинает осыпаться? Догадываются, как сильно он жаждет разбить себя на куски? Но лишь он один знает, что начинает сомневаться – в этом уже давно следовало сознаться Кеонсу. Шагая домой в одиночестве, он упирается взглядом себе под ноги. Никто не ждёт его на ступеньках. Никто не подхватывает его в свои объятия, чтобы забрать домой. Никто настоящий. Отвергнутая им семья держит дистанцию, как и всегда, а Джош, будучи жителем другого района, не мог прийти. Никого другого у Клэнси нет. Когда спереди до него доносится шум ввалившейся на улицу компании других шестнадцатилеток, он уже знает, за чем они пришли. Потому что Кеонс сделал его особенным. Потому что Клэнси обладает даром, которым немногим в Деме дозволено владеть – его музыкой, мимолётной весенней певчей пташкой. Потому что он слаб, а они сильны. И потому что они напуганы. Все здесь напуганы. Поэтому в какой-то степени он правда этого заслуживает. Ночь жарка, и асфальт всё ещё печёт кожу, когда его опрокидывают на землю. Хотя он пытается отбиваться, размахивая кулаками и разбивая костяшки, это только распаляет их азарт. Он знает. Он это чувствует – осязаемо, как приближение зелёного летнего шторма. Как воздух начинает подрагивать от напряжения, и от городских улиц несёт надвигающимся дождём. Пока они пытаются выбить ему зубы, Клэнси прячет лицо, представляя, как явится завтра к Кеонсу, весь в синяках. И тот спросит: — Сын мой, молился ли ты о спасении? И Клэнси придётся признать, что каждый раз, что он молится, отзывается кое-кто другой. В этот раз он не успевает проронить и слова, как кто-то стаскивает с него первого пацана. Клэнси слышит вскрик, щелчок вывихнутой кости. Он подскакивает на ноги в стремлении помочь, хотя мир вокруг него так кружится, что звёзды над головой превращаются в калейдоскоп далёких серебристых глаз. Они дерутся вместе, будто занимались этим всю свою жизнь. Грязно, жестоко, как научил их этот город. Но это напоминает танец, спина к спине, с разделённой на двоих уверенностью, что другой ни разу не оступится. Нападавшие убегают, оставив двух тяжело дышащих парней стоящими бок о бок на пунктирной разметке улицы. Ночь вокруг них погружается в безмолвие – затишье перед звоном колоколов, объявляющих комендантский час. Клэнси поворачивается, ощущая в нутре закипающий гнев. — Почему ты пришёл? — шипит он с полными слёз глазами. Джош ошарашенно открывает рот. Его губа разбита, кровь сочится на подбородок тонкой алой полоской. — А ты как думаешь? Я ждал, пока все разойдутся, а ты ушёл без меня! И я... Я тебя защищал! — А я тебя не просил! — рычит Клэнси, отталкивая его на шаг назад. Он не молился. Не упрашивал. Он не хотел, чтобы это сомнение, эта трещина в его тщательно выверенной броне, росло. А теперь Джош здесь, истекает кровью. Из-за него. Немного боевого духа всё ещё осталось в Клэнси, и он выплёскивается за край. — Я не просил тебя приходить! Я не просил меня спасать! — Ты и не должен был, — огрызается Джош, дёрнув плечом, пытаясь параллельно вытереть со рта кровь тыльной стороной ладони. — С каких пор тебе нужно об этом просить? Клэнси отворачивается, пылая. Он не знает, откуда взялось в нём столько огня и серы, но они прожигают его насквозь. Клэнси снова теряет контроль. Но в этот раз всё по-другому. Тут замешана злость. Ревность по Бишопу. Джош. — Это не должен быть ты, — выговаривает Клэнси, и никогда раньше набор из пяти слов не таил столько значений. Он замолкает и повторяет их, пробуя на вкус. — Это не должен быть ты. Джош застывает на месте за плечом Клэнси. Он выглядит таким раненным, но дело не в синяках или царапинах, и даже не в разбитой губе. Все эти травмы заживут, но то, как он глядит на Клэнси, то, как спрашивает: «Что я сделал не так?» – указывает на непоправимый урон. Клэнси встряхивает головой. Он не хочет быть таким. Отвратительным и вывернутым наизнанку. Это не то, каким хочет видеть его Дема. Это слишком близко к правде. — Просто оставь меня в покое, — процеживает Клэнси через стиснутые зубы. — Всё равно через несколько дней нас отправят совершенно разными путями. Можно просто закончить всё здесь и сейчас. Он уходит прочь, но слышит позади шаги Джоша и его голос, надрывистый, требовательный: — Скажи, что я сделал не так, пожалуйста! Обернувшись, Клэнси не может сказать: «Ты приходишь ответом на все мои молитвы ещё до того, как я произношу первое слово» – это было бы богохульством, так что вместо этого он врёт. Грязной, отвратительной, непростительной ложью. — Ты мне больше не нужен, ты не понимаешь? Когда я стану послушником, я буду выгрызать себе путь наверх со дна этого города, и я стану правой рукой Кеонса! И это всё, что для меня имеет значение! Эти слова ощутимо скребут горло, когда их вырывает из его глотки, но они лишь ветер. Лишь сухой, пустой ветер, гонимый жарой. Первые раскаты грома перед бурей. Джош смотрит на него и мигает, медленно и почти что непонимающе. Смаргивает слёзы и отворачивает лицо, надломленно втягивая приоткрытым ртом воздух. — Конечно. Ладно, — он делает нетвёрдый шаг назад. И ещё один. — Если это то, чего ты хочешь. — Это то, чего я хочу, — повторяет Клэнси, и слишком легко оказывается скрыться за маской холодного равнодушия. Как много усилий он вложил, чтобы соорудить её такой идеальной? Он провожает Джоша взглядом, пока тот разворачивается и уходит, и тут же Клэнси пронзает желанием позвать его обратно. Излить все извинения на асфальт. Но уже слишком поздно. Таков его выбор. Так будет лучше для них обоих, думает Клэнси. Но внутри – только бушующее пламя.

***

Джош впервые в жизни зачесал волосы назад, но даже так никуда не девается вездесущая непослушная прядь, отбивающаяся от остальных, которую он нервно теребит в ожидании начала церемонии. Остальные новоиспечённые шестнадцатилетние района Ниллса суетятся вокруг в темноте. Джош слышит их дыхание. Слышит, как они бормочут свои клятвы, не прекращая репетировать до самого последнего момента. Слышит, как кто-то сзади едва слышно плачет. Все они одеты в стандартизированные комбинезоны. Грифельно-серый, характеризующий всех постоянных граждан. В детстве разрешали одеваться более свободно, но теперь ничего другого в их гардеробах не будет, пока они не принесут постоянные обеты. А если они будут наняты работать под городом, среди недавно прославленных – как очень многие из района Ниллса – это, скорее всего, уже последнее, что они будут носить до конца жизни. Джош опускает взгляд на руки. Здесь так темно, что он едва ли может разглядеть их очертания – зато чувствует их дрожь. Его ужасает идея провести остаток жизни под землёй, готовя тела к захоронению. Он знает, почему район Ниллса один из лидирующих по количеству населения. Почему столько людей спускаются под городские улицы и никогда не возвращаются. Это чудовищное занятие, слишком низкое, чтобы даже говорить о нём вслух. И когда компанию тебе составляют только мёртвые, зачастую требуется не так много времени, прежде чем к ним присоединишься и ты. Поэтому свежие работники нужны всегда. Джош пытается глубоко вдохнуть, чтобы прийти в себя, но тут двустворчатые двери распахиваются перед ними, и глаза слепит неон, и если он не начнёт идти вперёд прямо сейчас, его собьёт с ног следующая за ним девочка. И, внезапно, они уже на подмостках. Ещё больше неона светит в лицо – слишком ярко, но он не может поднять руку и загородиться. Он не должен лишний раз двигаться. Он должен вести себя идеально. Алые знамёна увешивают мрачную церковь, а кафедра была сдвинута со своего привычного места, чтобы ничто не загораживало публике вид на подростков. Скамьи набиты членами семей и друзьями, ждущими начала с затаённым дыханием. Это задумывалось праздником. Но Джош не может отделаться от чувства, что его ведут на казнь. Как и репетировали, они выстраиваются в три ряда по семь человек на оголённой сцене. Их группа первая из трёх, что будут давать сегодня клятвы – она обещает быть одним из самых больших классов во всей Деме, и их Бишоп лишь хмурится. Ниллс – человек немногословный и скорый на руку. Он полагается на силу страха в качестве стимула для своих граждан тянуться к высшему. Он полагается на наказание, едва стоит поднять голову неповиновению, и поэтому его взгляд тут же отыскивает Джоша, стоящего в середине второго ряда, и он сжимает челюсть. Когда церемония начинается, Джош наблюдает, как передний ряд приближается к краю сцены и становится на колени, в то время как Бишоп, в свою очередь, останавливается перед каждым из них. Сердце Джоша трепещет в ужасе пойманной в ловушку птицы, запертое в груди. Он чувствует частые, мелкие удары крыльев по лёгким. Царапанье маленьких изогнутых когтей в животе. Он знает, его глаза широко открыты. Он чувствует жар крови в своих щеках. Интересно, видит ли толпа биение его сердца, пульсирующее в горле? Один за другим дети перед ним повторяют клятвы. Один за другим они целуют руку своему Бишопу и принимают таинство – один-единственный глоток тёмного вина из церемониальной чаши. Параллельно рядом с Бишопом молодой писарь заносит каждое имя в учётную книгу, где затем расписываются новообращенные послушники, связывая себя службой Бишопу на год и один день. Довольно скоро все семеро поднимаются и уходят, и тогда наступает черёд его ряду выйти вперёд. Джош онемел. Его руки трясутся. Горло судорожно сжимается. Он делает шаг к краю подмостков. Становится на колени. Паникует. В безмолвном отчаянии Джош ищет в толпе под неоновыми лампами хоть проблеск своего друга, хотя и знает: бесполезно. Клэнси был прав – этот самый момент ставит их на постепенно расходящиеся пути. Что бы ни было впереди, Джош будет сам по себе. Первый в ряду мальчик завершает свою клятву, и Ниллс движется к следующему в очереди. Джош застынет. Задохнётся. Провалится. Но потом он замечает – всего малейшее мимолётное движение, но этого достаточно. Клэнси поднимает руку со своего места на одной из скамей, и, когда взгляд Джоша останавливается на нём, весь остальной мир словно погружается в тишину. Его сердце утихает. Его тело утихает. Пока он не спускает глаз с Клэнси, он может быть спокоен. Он может это пережить. Наряду со всполохом красной мантии на границе зрения он замечает, что губы Клэнси образуют слово «извини», но Джош уже его простил. Он просто так рад, что Клэнси здесь. Когда Ниллс подходит к нему, Джош снизу вверх бросает взгляд на алый капюшон и застывшее под ним лицо. И в этот момент он осознаёт: никакую в мире клятву он не сможет принести этому человеку. Только не искреннюю. Только не тому, кого он не любит и никогда не сможет полюбить. И в это мгновение Джош понимает, что он никогда не будет правильным виалистом. Никогда не будет верным гражданином. Никогда не будет человеком, готовым пожертвовать собой во имя этого дела. Потому что он слишком влюблён в жизнь, слишком импульсивен и упрям, чтобы преклонить колено перед смертью. Вместо этого его взгляд снова падает на Клэнси. И вот оно – обещание, которое Джош правда желает сделать. Год и один день – ради единственного человека, и только него одного. И он повторяет каждую фразу, прямо как учил его Клэнси. Без запинок, без тени сомнения, вкладывая всю преданность своего сердца. Было бы ложью произнести это как-либо иначе. Он целует холодную руку Бишопа, подавляя дрожь. Тогда Ниллс подносит чашу – и вино отдаёт горечью на языке Джоша.

***

Топчась в толпе снаружи церкви, Клэнси переживает, что Джош не захочет его видеть. Вот он – их последний шанс попрощаться. В то время как, куда ни взглянешь, семьи собираются вокруг своих детей, Клэнси ждёт в одиночестве. Он чувствует себя маленьким и неловким, бродя туда-сюда, чтобы не оказываться слишком близко к какой-либо компании. Не раз он ловит на себе краем глаза чьи-то изучающие взгляды, скорее всего, задающиеся вопросом, что здесь забыл житель района Кеонса, как помечено на его униформе. Вдруг его хватают за руку. Клэнси успевает ахнуть, и тут же ему в лепёшку сплющивает лёгкие. Джош практически отрывает его от земли, сжимая в крепчайших объятиях. — Я думал, ты не придёшь, — его слова приглушаются плечом Клэнси. Он обнимает Джоша в ответ, пытаясь восстановить дыхание. — Мне очень жаль. — Я тебя прощаю. — Я сказал столько ужасных вещей. — Ты не имел их в виду. Клэнси стискивает челюсти. — Мне очень, очень жаль... — Клэнси, — Джош отодвигается, и что-то в его лице выглядит иначе. Сначала Клэнси не может найти этой новой детали имя, но она похожа на умиротворение – будто клятва принесла ему покой. Что, мягко говоря, удивительно, особенно с учётом того, как сильно из-за этого переживал Джош. Но, возможно, он просто рад, что всё позади. — Сколько у тебя есть времени? — спрашивает Клэнси, и Джош оглядывается через плечо. На верху лестницы, ведущей в церковь, Ниллс ждёт нужного момента, чтобы позвать своих детей вовнутрь. Джош сглатывает комок в горле. — Не много, полагаю. Так что Клэнси быстро вкладывает в руку парня самодельный конверт и поднимает на него серьёзный взгляд. — Я хотел, чтобы у тебя кое-что было. Найди для этого хороший тайник. Джош откидывает верхнюю часть конверта, заглядывая внутрь, и его глаза расширяются. Цепочка из высушенных одуванчиков, по размеру подходящая для ношения в качестве браслета, хотя они оба и знают, что это было бы неприкрытым актом протеста. Но Клэнси не мог удержаться. — Я хотел, чтобы у тебя осталось что-то из садов, а эти сорняки всё равно никому не нужны, — произносит он, как будто подарок был пустяковой штукой, а не чем-то тщательно спланированным, ради чего он сделал вылазку после комендантского часа, чтобы стащить цветы и осторожно сплести их воедино, втайне, в своей комнате. — Я знаю, следующий год будет тяжёлым, ведь ты.. Но он не успевает закончить, потому что Джош снова стискивает его до полусмерти. — Послушники! — раздаётся над толпой призыв Ниллса. — Скажите своё последнее «прощай» и присоединяйтесь ко мне. Самое время приступить к работе. Руки Клэнси трясутся, с двух сторон вцепившись в комбинезон Джоша, хотя он понимает, что уже должен отпустить. Однако не раньше, чем Джош целует его в висок, прошептав: — Спасибо тебе, спасибо. Клэнси негромко прочищает горло. — Это всего лишь год. А потом я встречу тебя на нашем месте, хорошо? Как только мы принесём финальные обеты, мы снова сможем видеться. Вот увидишь. Выпуская его из объятий, Джош мнётся. Что-то дрогнуло в его улыбке, но он кивает. — Да. Конечно. Клэнси заставляет себя отпустить, но не может заставить попрощаться. Тогда Джош разворачивается и поднимается по ступеням, а Клэнси смотрит на него, пока тот не исчезает внутри, пока все остальные послушники не уходят следом, пока дверь в церковь не захлопывается – и нечего больше сказать или сделать, кроме как уйти. И ждать. И надеяться.