Глава 1. Разбитая надежда
15 октября 2025, 11:00 Апрель 1998 — за неделю до Битвы за Хогвартс
Гермиона не была готова к той боли, что ждала её. Как она проникнет в кости, пронзит сердце и станет её вечным спутником. Физическая боль, прожигающая кожу, не имела значения — она была ничто рядом с ним и их разлукой.
Через две недели после того, как Добби спас их из поместья, Гермиона сидела одна на пляже у коттеджа «Ракушка». Только свинцовое небо и тихие волны, шепчущие прибоем на песок, были её единственной компанией. По щекам текли горячие слёзы, грудь разрывалась от боли и пустоты.
Из груди вырвался сдавленный вздох — словно сама тоска научилась дышать.
С начала войны, разделившей их, прошёл почти год. Она увела каждого по его пути.
Боль не утихала — напротив, с каждым днём разлуки лишь крепла.
Она скучала по нему. Боги, как же сильно. Ноющая боль пронизывала каждую мысль, перехватывая дыхание, стоило позволить себе вспомнить. Она не злилась — как могла? За каждую крупицу боли, что выпала ей, он пережил в десять раз больше внутри себя.
Её шрамы со временем исчезнут. А его — никогда.
Гермиона не удивилась, когда Флёр заметила эту боль — ту, что лежала глубже физической. Только она и заметила. Когда они готовили ужин и Флёр, изящно приподняв бровь, задала безмолвный вопрос, Гермиона лишь кивнула, сжав челюсти.
Флёр вздохнула, повернулась и мягко положила руки ей на плечи. В её взгляде было сострадание, которого Гермионе часто не хватало.
— Мне жаль, mon cher… Мне так жаль вас обоих.
Гермиона не смогла сдержать слёз, когда Флёр крепко обняла её. Боль нахлынула снова — но теперь кто-то разделил её. Впервые кто-то понял. Впервые ей позволили любить мальчика, которому, по мнению других, не было места в её мире.
Она позволила себе минуту слабости. Минуту жалости. Минуту боли.
Вытерев глаза, она решила: больше — никогда.
Она вернёт его, чего бы это ни стоило.
И ничто не могло её остановить.
***
Война закончилась — начались празднования. У Гарри и Рона оставались раны, которым ещё предстояло зажить. Они потеряли друзей и близких, но всё же праздновали победу. Они заплатили высокую цену — и заслужили награду. Гермиона не участвовала в торжествах. Она просто продолжала искать. От пойманных Пожирателей смерти просочились слухи: Беллатриса и Люциус мертвы, Нарцисса и Драко исчезли. Гермиона начала искать по всей Европе. Не имело значения, насколько безнадёжным казалось это дело — она не остановится, пока не найдёт его. Два месяца ушло на поиски. Два месяца она гнала от себя мысль, что потеряла его навсегда. Два месяца боли, что поселилась в сердце и не давала покоя. И вдруг в «Ежедневном пророке» появилась статья: Драко Малфоя доставили в госпиталь Святого Мунго. Подробностей не было, но он был там. Он снова был в Британии. Снова в пределах её досягаемости. Теперь у неё был шанс вернуть его. Гермиона верила, что скоро доберётся до него и оставит год разлуки позади. Но судьба решила иначе. Прошли месяцы, прежде чем Гермиона уговорила Нарциссу хотя бы согласиться на встречу. Когда они наконец встретились, разговор обернулся яростной перепалкой. Обе, срывая злость, отчаянно боролись за будущее Драко — каждая за то, какое считала ему предназначенным. Нарцисса не сдавалась: встреча с Гермионой, уверяла она, принесёт ему лишь новую боль. Что угрызения совести уже довели его до попытки самоубийства. Что он тонет в боли, даже запечатав воспоминания, и прежнему Драко уже не быть. — Он запечатал воспоминания? — переспросила Гермиона, чувствуя, как в груди что-то ёкнуло. Надежда? Если он её не помнит, в его взгляде, возможно, не будет той разъедающей вины. Может, впереди у них жизнь без той ядовитой боли. — Да, — прошипела Нарцисса. — Он пролежал в коме два месяца после того, как услышал твою фамилию. Это твоя вина. Гермиона нахмурилась — шок сменился недоумением. — При чём тут моя фамилия? Почему это вдруг моя вина? Глаза Нарциссы сузились, а лицо застыло ледяной маской. — Потому что он заставил себя забыть тебя — стёр вместе с тобой все воспоминания. Одно-единственное предложение остановило мир Гермионы: жизнь, надежды, мечты и вера в будущее рассыпались в прах от нескольких слов. — Он… — у неё перехватило дыхание, и слова с трудом вырвались наружу. — Он не помнит меня? — Нет. Я отвезла его в Мунго после того, как он попытался покончить с собой. Потом он уничтожил воспоминания о тебе. И если он очнётся, то не сможет вернуться в мир, где рискует услышать хоть что-то о тебе, — процедила Нарцисса сквозь зубы. Сердце Гермионы ухнуло вниз, её охватило ощущение падения в бездну ужаса. — Из-за тебя он в ловушке. Она едва осознавала услышанное, тупо глядя перед собой. Он её не помнил. Он никогда не вспомнит её: одна мысль о её существовании рушила его мир. Он был потерян для неё навсегда. Сможет ли она увидеть его хоть раз? Не станет ли это для него непосильным? Сможет ли он когда-нибудь создать новые воспоминания о ней? Это был конец для них обоих? Она покачала головой, не желая верить, что он ушёл. Она найдёт способ. Она обязана это сделать. Иного выхода не существовало. — Может, он сможет создать новые воспоминания обо мне. — Если он не выносит даже твоего имени, как ты ждёшь, что он сможет увидеть тебя? Гермиона нехотя признала, что в её словах есть резон. Она не стала спорить. Она не могла жить в мире, где Малфой не знал, кто она. Нарцисса метнула на неё тяжёлый взгляд; её решимость разлучить их достигла предела. — Ты больше никогда не увидишь моего сына. В Гермионе вспыхнула решимость — уверенность, затмившая страх. Гнев захлестнул её, смыв остатки страха, отчаяния и безнадёжности, что пустили корни в сердце. Она прищурилась. — Хотела бы я увидеть, как вы меня остановите. Спор длился час. Гермиона уступила в этой схватке, но дала себе слово выиграть войну. Но прежде нужно было выиграть другую: она с головой ушла в подготовку к его суду. Месяцы подготовки обернулись долгими днями выступлений перед Визенгамотом, бесконечными спорами с его членами — и, наконец, они проголосовали за оправдание. Сначала Гарри и Рон не понимали, зачем она помогает Малфою. Потом недоумение сменилось возмущением: Гермиона боролась за его свободу. Они выступили против него, решив упечь его в Азкабан навсегда, и им было плевать на его потерю памяти. Им было безразлично, что это сама Гермиона, та, кого он ранил, теперь защищает его. Они нападали — она отбивалась с не меньшей яростью. Ей пришлось противостоять не только Гарри и Рону, не только Визенгамоту. Но и всему Ордену. И семье Уизли. И каждому, кто хоть раз знал его. И всем, кто следил за процессом, убеждённый, что его место — в Азкабане до конца дней. Против них обоих восстала вся Британия. Но ничто в мире не могло сравниться с огнём, горевшим в сердце Гермионы. Она скорее прокляла бы день, когда позволила бы кому-то отнять у неё любимого и запереть его там, где ему не место. Ничто не могло её остановить. Она повторяла эти слова, пока они не стали мантрой, ведущей её вперёд. Уверенность пылала в ней, не угасая, и весь её мир сузился до одной цели — вернуть его. Всё остальное перестало иметь значение. Добившись для него освобождения от Азкабана, она вновь обратилась к Нарциссе, решив добиться для него свободы из заточения в Святом Мунго. Его мать не понимала того огня, что вёл Гермиону вперёд, не понимала, что именно он поднимал её каждое утро с постели и заставлял жить дальше — в мире без него. Когда они встретились, губы Нарциссы сжались, лицо застыло ледяной маской. — Ты больше не увидишь Драко. Я не позволю, чтобы из-за тебя он снова впал в кому, — прищурилась Нарцисса. Гермиона же почувствовала облегчение: в этих словах был намёк — он очнулся. — Держись подальше от моего сына. Если Нарцисса думала удержать Гермиону, она ошибалась. Гермиона сражалась с больничным начальством, грозила, втягивала Святой Мунго и Нарциссу в изматывающие судебные тяжбы и, кажется, была готова даже применить Империус. Но Нарцисса оказалась не менее упряма и усилила защиту его палаты, лишь бы не впустить Гермиону. С каждой попыткой окружающие всё сильнее убеждались, что она сошла с ума. — Какого чёрта ты пытаешься помочь Малфою? — спросил Рон. — Сначала суд, теперь всё это? Что с тобой не так? Гермиона только покачала головой. — Он не заслуживает пожизненного заключения. Гарри фыркнул. — Ты забыла, что он сделал с тобой? — у Гарри напряглась челюсть, и по лицу скользнула тень гнева. — Я до сих пор по ночам слышу, как ты кричишь. — Он не виноват, — настаивала Гермиона. Её терпение лопнуло после всего того ада, через который ей пришлось пройти. После всей ненависти со стороны друзей, не желавших признать свою неправоту. — Мне всё равно, что он был под Империусом! — крикнул Рон. — Это был он! — О, да иди ты! — фыркнула она. — Ты даже не представляешь, через что ему пришлось пройти. — Он… — С меня хватит, Рон, — резко оборвала она. — Либо закругляйся, либо оставь меня в покое. Несмотря на гнев и обиду, он выбрал вариант, позволявший остаться рядом с ней, всё ещё лелея слабую надежду, что когда-нибудь она выберет его. Годы напролёт Гермиона боролась, сражалась, и весь её мир сузился до одной цели — вернуть Малфоя. Она не позволяла себе даже одной слезы. Слёзы не могли его вернуть. Вместо слёз она работала ещё упорнее. Она искала способы проникнуть в больницу, уговаривала Гарри взять её с собой под любым предлогом, связанным с его работой аврора, но он был непреклонен. А Гермиона и не собиралась сдаваться. И спустя пять лет это случилось. Она получила сову от главной целительницы Брюле: та писала, что после долгого перерыва готова допустить Гермиону к Драко. От облегчения у неё перехватило дыхание, и она едва не расплакалась. Появился шанс. Он не видел её все пять лет. Может, его разум сумеет разделить её прошлое и настоящее на двух разных людей. Может, он вспомнит её. Брюле верила в свой план, но у неё не было той настойчивости, что была у Гермионы. Целительница попросила Гермиону самой уговорить Нарциссу пойти на уступки. Встреча прошла плохо. Это был оглушительный успех — Гермиона добилась своего, но, боги, какой ценой! Никто, кроме неё и Брюле, не верил, что это хорошая идея. Гермиона не знала, как долго кричала на Нарциссу, но к концу разговора горло у неё саднило от боли. То ли удача, то ли усталость заставили мать Драко сдаться — Гермиона так и не поняла. — Вы не можете держать его взаперти всю жизнь, лишая будущего! Нарцисса только фыркнула. — Я могу поступать как хочу. Он мой сын! — Но он всё ещё человек. Взрослый, который должен сам решать свою судьбу. Вы правда хотите, чтобы он прожил остаток жизни, запертый в четырёх стенах? — Я не… — Нарцисса осеклась, отвела взгляд, и боль, сменившая гнев, копившийся все эти годы, наполнила её глаза. — Я уже потеряла Люциуса. Не могу потерять и Драко, — тихо сказала она. Гермиона вздохнула — она понимала боль Нарциссы. Её мужа пожертвовали ради спасения сына, и теперь всё будущее Драко висело на волоске — из-за единственного воспоминания, что могло снова ввергнуть его в бездну. — Я понимаю, — так же тихо ответила Гермиона. — Но вы не можете держать его так вечно. Просто… пожалуйста, попробуйте. Может быть, это ему поможет. В худшем случае он потеряет всего три месяца. А ведь он уже потерял пять лет. Нарцисса посмотрела на неё и впервые увидела в Гермионе настоящую женщину — ту, что любила её сына так сильно, что отдала пять лет жизни, лишь пытаясь добраться до него. Женщину, что ни на миг не возненавидела его за те пытки. Женщину, готовую на всё ради него. Прошло долгое мгновение, прежде чем Нарцисса тяжело выдохнула. — Пожалуйста… — взгляд Нарциссы встретился со взглядом Гермионы, и в нём мелькнула неуверенность. — Прошу, не сделай ему больно. Гермиона протянула руку и легко коснулась её запястья. — Я никогда не причиню ему боли. Ожидание встречи обернулось восемнадцатью самыми тревожными часами в её жизни. Она наконец увидит его снова — спустя пять долгих лет. Что она скажет ему? Останется ли он тем же? Неужели она потратила пять лет на человека, который посмотрит на неё без искры узнавания — и больше никогда не полюбит? Она знала, что он её не помнит. Она была готова к этому. Ему предстояло узнавать о ней заново. Она знала это. Но это не мешало надежде тлеть в её груди. Идя по коридору, она натянула рукава и прошептала заклинание Прилипания, чтобы они наверняка прикрывали запястья. С каждым шагом во рту пересыхало сильнее, пальцы дрожали, сердце билось так часто, что становилось больно. Она вошла в палату и впервые за пять лет увидела того, кого любила. Из груди едва не вырвался вздох, когда волна чувств захлестнула её, грозя утянуть в открытое море. Боль, любовь и тоска пяти лет вырвались наружу, грозя захлестнуть её с головой. В тот миг чувства к нему переполнили её так, что она не знала, как их удержать. В его уставших глазах мелькнула искра. Узнал? Губы приоткрылись, и в чертах застыло томление. Казалось, он был ошеломлён её внезапным появлением. Будто она — всё, что он когда-либо искал. Неужели это он — тот самый миг? Неужели она наконец вернёт его? Неужели одного взгляда хватит, чтобы он всё вспомнил? Надежда поднималась, как прилив, растягиваясь с каждой секундой, пока его взгляд не отпускал её. Она с трудом удержалась, чтобы не броситься к нему, не поцеловать и не напомнить, кем была. Миг тянулся, и вместе с этим росло её ожидание. — Кто вы? — наконец тихо спросил он. Надежда ускользнула у неё из пальцев, разбилась о пол и рассыпалась в пыль, готовую развеяться от малейшего ветерка. С этими словами в ней что-то умерло. Она закрыла разум — окклюменция, освоенная ею во время войны, заглушила боль, растворившую её в пустоте. Она же знала, что он её не вспомнит. Знала. И всё же она позволила себе надеяться. А что, если он так и не вспомнит? Что, если каждая их новая встреча будет начинаться с забытья? — Я Гермиона. Ни следа узнавания. Лишь осколки разбитой надежды ускользали от неё, поблёскивая в лучах солнца, проникавших в комнату, и исчезали навсегда. — Я хочу помочь тебе, Малфой. Он пошатнулся, теряя сознание, книга выпала у него из рук, и Гермиона поняла: отныне всё изменится.***
Малфой… Драко очнулся. Целитель, которому Гермиона заплатила за информацию, рассказал, что Драко очень тоскует по ней. Диагностика показывала опасно высокий пульс. Каждые несколько минут он ловил ртом воздух, прижимая ладонь к груди. Он не ел, ни с кем не разговаривал — разве что спрашивал, чего ему не хватает, — и лишь безучастно смотрел в стену. Гермиона расплакалась, получив сову от целителя, впервые с тех пор, как её обняла Флёр пять лет назад. Горе разрывало её сердце, и рыдания сотрясали тело, оплакивая их утраченную любовь. Какая-то часть его понимала, что она для него — всё. Что она нужна ему. Но на их пути стояло слишком много преград. Если в первый раз Нарцисса была непреклонна в своём запрете, то теперь её решимость возросла вдвое. Крики продлились всего пять минут, прежде чем палочка Нарциссы оказалась у горла Гермионы. — Если ты сунешься к моему сыну хоть на шаг, я убью тебя. Гермиона холодно улыбнулась. — Вы можете меня замедлить, но остановить — никогда. Она направилась на разговор с Брюле и потребовала разрешения снова навестить Драко. Целительница уклонялась, отделывалась общими фразами и делала всё, чтобы Гермиона оставила эту затею. Они препирались целый час, пока Гермионе не предъявили ультиматум: если она не уйдёт, ей запретят посещать больницу. Гермиона забрасывала целительницу совами шесть дней подряд, а Драко объявил голодовку. Измученная Брюле, увидев Гермиону в очередной раз перед своим столом, со вздохом сдалась. — Он убьёт себя, если не сможет тебя видеть. Гермиона сжала челюсти и кивнула. Брюле провела рукой по лицу и снова вздохнула. — Я поняла в тот же день, как ты впервые вошла в его палату, что он без тебя не может. Но миссис Малфой никогда на это не согласится. Гермиона пожала плечами, пытаясь скрыть острую, сладкую боль надежды, что расцвела у неё в груди. — Я не вижу необходимости сообщать об этом кому бы то ни было, если ты не скажешь. Ей хотелось, чтобы Гарри и Рон перестали вмешиваться. Когда они отказались отпустить её к Драко одну, она яростно спорила, хотя и понимала, что это бесполезно. Они всё равно использовали бы свои дурацкие жетоны против её воли, чтобы выследить её. В первый раз Драко ничего ей не сделал, но эти придурки были уверены, что он нападёт при первой же возможности. На него был наложен Империус. Почему они не могут этого понять? Почему никто не видит, что у него не было выбора? Когда засыпала той ночью, надежда потихоньку возвращалась, собирая разбитые осколки. Ей снился он. На следующий день, переступая порог его палаты, она была готова к тому, что он её забыл. Она знала, что всё повторится. Казалось бы, знать, что произойдёт, должно было облегчить удар. Но это не помогло. — Ты знаешь, кто я, Драко? Она не обратила внимания на возмущённое фырканье Рона, которому претило, что она называет слизеринца по имени. Ясно было, что тогда во вселенной воцарится хаос. Лишь когда Драко покачал головой, она обнаружила, что осколки надежды, разбитые при прошлой встрече, вновь сложились во что-то зыбкое и столь же хрупкое. Она снова увидела, как надежда падает на пол, и ту же рябь разрушения, расходящуюся по линолеуму. Она всё ещё спрашивала себя, сможет ли когда-нибудь снова надеяться. Сможет ли он когда-нибудь вспомнить её? Будет ли забывать её каждый раз, когда она уходит? Сведётся ли её жизнь к тому, что любимый мужчина будет смотреть на неё без проблеска узнавания до конца её дней? Смотреть на него, чувствуя одну лишь любовь, и видеть в ответ лишь недоумение — это разрывало её и без того изношенное сердце. Она видела, что он что-то к ней чувствует. Он не понимал, что именно и почему, и это сбивало его с толку. Но чувство было. Его любовь к ней въелась так глубоко, что даже вырезание из памяти не смогло уничтожить её до конца. Когда она направилась через комнату, чтобы сесть рядом с ним, Рон решительно преградил ей путь, одной рукой сжав её запястье, а другую положив на бедро. — Гермиона, не надо, — сказал он вполголоса. Пять лет отказов с её стороны, но даже этого оказалось недостаточно, чтобы он отстал. — Если ты ещё раз посмеешь прикоснуться ко мне, я переломаю тебе все грёбаные пальцы, — прошипела она, отдёрнув руку и оттолкнув его в грудь. Он поспешно отступил, глаза его расширились от удивления, а она продолжила путь, полностью вычеркнув его из сознания, не желая, чтобы что-либо нарушало этот миг. Она села рядом с Драко, всем существом желая взять его за руку, поцеловать, напомнить, кто она и что она для него значила. И что он значил для неё. Ей пришлось сдерживать слёзы облегчения, когда в ответ на её вопрос он усмехнулся. Она даже не помнила, о чём был тот вопрос. Она не могла сосредоточиться ни на чём, кроме его лица. На этой усмешке, которую она так чертовски любила. Он сидел перед ней, хотел говорить, хотел, чтобы она осталась. Он забыл её, но он всё ещё был здесь. Тот самый мальчик, в которого она влюбилась и который полюбил её в ответ, вырос в мужчину, что смотрел на неё так, будто она — всё, чего ему не хватало. Он был здесь. Прямо рядом. Она видела это в его взгляде. В том, как он погружался в разговор. В замешательстве, с которым он вглядывался в неё, пытаясь понять, почему она вызывает в нём чувства. Он всё ещё любил её — просто не помнил об этом.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!