Часть 22

Гермиона так сильно бьёт Гарри Поттера по руке, что он сгибается пополам от боли. — Ай! Гермиона! Да что, во имя Мерлина… Но она тут же — с силой, которая никак не вяжется с невыносимой усталостью и ноющей болью в теле — толкает его в грудь. Гарри отступает на шаг, рот приоткрыт от изумления. — Ты!.. Гарри Поттер, я… да как ты посмел… сукин ты… — Гермиона, пожалуйста… — Заткни свою чёртову пасть, Гарри Поттер, и дай мне договорить! — обрывает она и резко тычет пальцем ему в грудь. — Как ты мог… просто уйти, будто это ничего не значит… Я искала тебя четыре проклятых года… Я думала, ты мёртв! Где ты был, чёрт возьми?! Как… Она шумно втягивает воздух. Грудь сдавливает, глаза жжёт. А потом силы заканчиваются: из неё вырывается измученный, задушенный всхлип, и она оседает на землю. — Я так по тебе скучала, — выдавливает она, слова царапают горло. Слёзы горячими, ровными дорожками стекают по щекам, перепачканным грязью. Колени вжимаются во влажную землю — ткань брюк мгновенно темнеет от сырости. Гарри тоже опускается напротив и кладёт тёплую ладонь ей на плечо. Её трясёт. Она падает вперёд — прямо к нему в объятия. И Гарри сжимает её так крепко, почти отчаянно, словно пытается одновременно поддержать и вымолить прощение. Четыре года. Четыре года своей жизни она его искала. Каждые выходные — в библиотеке, среди книг и старых свитков. Каждую свободную минуту — в мыслях, которые снова и снова возвращали её к одному: где же он? И сейчас ей вдруг кажется, что она снова может дышать. Будто все эти четыре года она жила на одном бесконечном, мучительном вдохе. — Прости, Гермиона, — говорит Гарри, и у него ломается голос. — Прости меня. Пожалуйста. Она обнимает его ещё крепче, вдыхает его запах — родной, знакомый до боли. Но даже он немного изменился, как меняется всё, если прошло слишком много времени. Она держится за него, будто проверяет, настоящий ли он: тёплый, живой под пальцами. Гермиона сжимает волосы у него на затылке, отстраняется от плеча, чтобы заглянуть ему в лицо, и шумно всхлипывает. — Ты жив, — выдыхает она. Теперь она может это сказать и не сомневаться. Гарри кивает, мягко похлопывает её по плечу и тоже чуть отстраняется. — Жив. Хотя ещё минуту назад мне казалось, что это ненадолго. Я забыл, какая ты страшная, когда злишься. У Гермионы вырывается нервный смешок, больше похожий на всхлип. Она прикрывает рот ладонью, и ещё несколько слезинок срываются с ресниц. Она торопливо вытирает их, тянется к его лицу: поправляет очки, обводит пальцем молнию шрама на лбу. — Ты меня оставил, — хрипло шепчет она. Голос едва держится. Она хотела упрекнуть, но выходит иначе — как признание поражения, как боль, которую теперь нет смысла прятать. По лицу Гарри всё понятно без слов: брови едва заметно сходятся, в глазах — сожаление. Кадык дёргается, когда он сглатывает. — Я устал втягивать других в свои беды, Гермиона. У неё что-то тихо ломается внутри, больно. Он всегда так делал: брал вину на себя. Будто сам всё это выбрал. Будто только он один обязан восстанавливать мир, который снова и снова рассыпается на части. Она качает головой и вытирает слезу, которая скатывается по его щеке. Гарри стискивает челюсть, держится из последних сил, когда Гермиона обхватывает его лицо ладонью. Теперь она разглядывает его медленно, внимательно — замечает, как он изменился. — Знаешь, — говорит она тихо, но твёрдо. — Мне вообще-то нравится помогать тебе спасать мир, Гарри Поттер. На его лице расплывается мальчишеская улыбка — знакомая и тёплая, как огонь в камине. — Ты совсем не изменилась, да? Она пожимает плечами, приглаживает его взъерошенные волосы и улыбается в ответ. — Сейчас я больше похожа на себя, чем когда-либо. Гарри будто обдумывает эти слова. Его глаза пробегаются по её лицу, словно он заново запоминает каждую черту, а потом он переводит взгляд ей за плечо. — Гермиона… Скажи, что мне не мерещится, что я не сплю и не схожу с ума… и что Драко Малфой действительно стоит у тебя за спиной. Гермиона усмехается, убирает руку с его лица и опускает её на колени. — А что? Часто я тебе снюсь, Поттер? — раздаётся откуда-то сзади сухой, колкий голос Драко. — Скорее являешься в кошмарах, — не моргнув, отвечает Гарри. Гермиона оглядывается: Драко стоит там же, где она его оставила — палочка опущена вдоль бедра, нарочито беззаботный вид, но лицо всё ещё искажено следами заклятий Макнейра. — Слушай, — говорит Драко, делая к ним несколько шагов своей размеренной, уверенной походкой. — Не хочу портить безусловно трогательный момент воссоединения, но я бы предпочёл отправить этого ублюдка в Азкабан, пока он опять не смылся. Есть идеи? Гарри вздрагивает, только теперь замечая Макнейра. Он часто моргает, глядя на связанного мужчину, лежащего на его собственной лужайке. — Это… — Тот самый мудак, который таскался за тобой и воровал камешки из твоей коллекции? Ага, Поттер. Он самый. — Драко подтверждает это так, будто речь о чём-то само собой разумеющемся. Гарри бросает на Драко озадаченный взгляд. Его рот открывается и закрывается, но выходит только несколько бессвязных звуков, будто слова застряли где-то по пути. — Камень… он у него? Воскрешающий камень? Гермиона качает головой. — Нет. Он у меня. Я стащила его несколько недель назад. По лицу Гарри разливается облегчение. Он переводит взгляд на Драко, резко выдыхает и кивает. Он встаёт и протягивает Гермионе ладонь, помогая подняться. — Я разберусь, — говорит Гарри и морщит нос, поправляя очки. — Кикимер? Домовой эльф появляется через несколько секунд рядом с Гарри с тем же угрюмым выражением лица и глубокой складкой между нахмуренными бровями. Последний раз Гермиона видела его в Хогвартсе: тогда он яростно сражался на стороне Гарри. Что ж, по крайней мере, теперь он не называет её грязнокровкой. Гермиона давно гадала, что стало с Кикимером после исчезновения Гарри. Она думала, что его освободили, и он ушёл как можно дальше от всего этого хаоса. Ей и в голову не приходило, что Гарри забрал его с собой. Кикимер окидывает взглядом Гермиону и Драко; губы недовольно поджимаются, опущенные уши почти касаются плеч. Потом он снова смотрит на Гарри. — Прошло много лет с тех пор, как Кикимер видел мисс Грейнджер и мастера Драко, — протягивает он, с особым подозрением поглядывая именно на Драко. Гермиона почти забыла, что на шестом курсе Кикимера заставляли следить за Драко — шпион из него, правда, вышел… так себе. — Кикимер, мне нужна твоя помощь. Пожалуйста. Домовик делает какой-то странный поклон, не сводя глаз с Гермионы и Драко — будто их присутствие до сих пор сбивает его с толку. — Кикимер всегда поможет хозяину Поттеру, — протягивает он, и на этот раз, кажется, действительно говорит всерьёз, несмотря на недружелюбное выражение бледного, морщинистого лица. Гарри кивает в сторону Макнейра — тот всё ещё связан и безмолвно лежит на траве там, где они приземлились. Драко к этому моменту успел забрать его палочку и теперь крепко сжимает древко в руке, не сводя с пленника глаз; Макнейр вяло дёргается в путах, пытаясь освободиться. — Сотри ему память и доставь прямо к Главному аврору в Министерство магии, — коротко говорит Гарри. — Никому не показывайся. Его недавних заклинаний будет достаточно, чтобы получить билет в один конец в Азкабан. Кикимер кивает и медленно подходит к Макнейру, которого слова Гарри вновь ввергают в панику. Они втроём смотрят, как домовик чётко выполняет приказ: берёт палочку у Драко — и через мгновение исчезает вместе с Макнейром, у которого не осталось ровным счётом никаких воспоминаний о случившемся. — Отлично, — Гарри удовлетворённо кивает и поворачивается к Гермионе с чуть кривоватой, но полной надежды улыбкой. — С этим разобрались. А теперь… Я, конечно, безумно рад тебя видеть, Гермиона, — правда рад. Но ты не хочешь объяснить, как, во имя Годрика, тебе вообще удалось меня найти? Гермиона не может сдержать смех. Как же хорошо, что он снова здесь. Она берёт его под локоть и ласково похлопывает по предплечью. Улыбка сама собой расползается по лицу. — Нам придётся очень много наверстать, Гарри Поттер. Четыре года — это слишком долгий срок без лучшего друга.

***

Тонкий ломтик лимона плавает на поверхности горячего чая. Гермиона притапливает его кончиком ложки — даёт уйти под воду — и рассеянно смотрит, как он снова всплывает, пока всё её внимание сосредоточенно на Гарри. Он не делает ничего особенного — просто приводит в порядок кухню. В раковине громоздятся тарелки, на столе валяются местные финские газеты, а рядом с её локтем на блюдце зачерствелая корка от утреннего тоста. Но она следит за ним так, будто перед ней финальная сцена оперы, а каждое его движение — строка из любимого стихотворения. Она просто пытается надышаться его присутствием после четырёх лет пустоты; пытается примирить в голове этого более зрелого, более собранного Гарри с тем отчаянным мальчишкой, которого она видела в последний раз. Он, в сущности, тот же. Только в нём появилась особая черта, которая, как ей кажется, отличает тех, кто долго живёт в одиночестве: ощутимая отстранённость. Словно часть его живёт здесь, а часть — где-то глубоко внутри, в мире собственных мыслей. Ей интересно, был ли у него за эти годы хоть кто-то, с кем можно по-настоящему поговорить. Может, он держится на расстоянии потому, что привык разговаривать только с собой? Проговаривать вслух даже пустяки, лишь бы чем-то заполнить тишину. Пустоту. Он окреп. Плечи стали шире, мышцы заметнее. Исчезла юношеская угловатость, и движения стали увереннее. Он вырос ещё на несколько дюймов. На подбородке вечерняя щетина, на руках темнеют тонкие волоски, и на коже видны новые следы: несколько шрамов на ладонях и предплечьях, ещё один — сбоку на шее. Он похож на отца. Все фотографии Джеймса Поттера, которые она видела раньше, будто оживают в чертах его сына. Кроме глаз, конечно. — Ты пялишься, Гермиона. Её рассеянный взгляд возвращается в фокус. Она выпрямляется на стуле и встречается с Гарри глазами. — Прости, — она прикусывает губу и снова опускает взгляд на лимон: маслянистая ярко-желтая кожура стукается о фарфор. — Я всё время думаю, что сейчас проснусь — а ты снова исчез. Я до сих пор… не могу поверить, что ты правда здесь. Он слабо кивает и опускается на стул рядом. — Ты же знаешь: если бы я решил взять с собой кого-то, я бы взял тебя, — говорит он и накрывает её руку своей. Пальцы у неё всё ещё слегка дрожат после Круциатуса, тело будто налилось свинцом, и туман в голове не проходит. Но чай, который он ей сделал, смешан с зельем — оно должно помочь. — Я никогда в этом не сомневалась, — отвечает она, уперевшись взглядом в стол, пока Гарри водит большим пальцем по её костяшкам. — Только «взял бы» и «взял» — это очень разные вещи. После этого на кухне повисает тишина. Гарри убирает руку. Гермиона и не ждёт, что он станет оправдываться. Она знает его слишком хорошо — и понимает, почему он сделал так, а не иначе. Она уже простила. Но это не значит, что она согласна с таким решением. Она делает медленный, нервный глоток чая. Драко наверху, в душе. Большую часть его травм Гермиона уже залечила магией, с остальными справились несколько флаконов зелий, которые нашлись у Гарри. Она заметила, как Гарри косится на Драко — настороженно и неловко — и предложила, чтобы Драко пошёл мыться первым. Так Гарри сможет спокойно задать вопросы. Но он пока, к её большому удивлению, не воспользовался этой возможностью. — Я читал твои статьи. Фраза звучит неожиданно — тихо, но с такой явной гордостью, что Гермиона снова поднимает на него глаза. Гарри сглатывает, проводит рукой по затылку и смотрит на её чашку. — Все. Они потрясающие, Гермиона. Ты потрясающая. Она улыбается — мягко, без лишних слов. Гарри прочищает горло, наклоняется вперёд и поправляет очки. — Но после первой статьи я решил, что ты перестала меня искать. И… я даже обрадовался. Думал, ты больше не лезешь в пекло. Я не ожидал, что ты появишься здесь. Знаешь, мы дружим столько лет, а я всё равно умудряюсь тебя недооценивать. — Ты бы сделал для меня то же самое, — говорит она. И знает, что это правда. Гарри приподнимает бровь, смотрит серьёзно, даже немного странно. — Это да. Только я, наверное, не взял бы с собой Драко Малфоя. У неё вырывается короткий смешок. Она легонько пинает его носком под столом. У Гарри дёргается уголок губ и появляется робкая улыбка. Он смотрит на неё так, будто ему легче от того, что она смеётся. — Тогда ты бы далеко не ушёл, — говорит Гермиона. — Во многом благодаря Драко я вообще оказалась здесь. Без него я бы тебя не нашла. Гарри кивает, но видно: он всё ещё не до конца в это верит. — Я многое пережил, — произносит он спустя паузу, — но, кажется, самое сложное впереди: мне придётся сказать ему «спасибо». За то, что он помог тебе. — Хорошая новость в том, — отвечает Гермиона, — что со временем это становится проще. Гарри смотрит на неё с любопытством. — Значит, он был с тобой… милым? — спрашивает Гарри. Гермиона с трудом прячет улыбку. — «Милым» я бы это не назвала. Но он изменился. И я могу точно сказать одно: он заслужил твоё «спасибо», Гарри. Тебе не обязательно его прощать — пока что. Может, ты вообще никогда не сможешь. Но, скорее всего, ни камня, ни меня сейчас здесь не было бы без него. Гарри опускает взгляд на её чашку, губы поджаты. Гермиона делает ещё глоток и наблюдает за тем выражением, которое когда-то называла «лицом Гарри, когда он размышляет»: оно появлялось только тогда, когда он решал что-то действительно важное. — Гермиона… можно я спрошу? — наконец говорит он. Он поднимает на неё взгляд — жёсткий, собранный. Она кивает, хотя заранее знает, что сейчас будет. Она пыталась подготовить себя к этому разговору уже давно — и всё равно ей кажется, что она никогда не будет готова. Гарри быстро втягивает воздух и начинает нервно теребить уголок газеты. — Джинни… Его перебивают лёгкие шаги на лестнице. Через несколько секунд Драко появляется в кухне и смотрит на них с непроницаемым выражением лица. Волосы после душа мокрые, и крови больше нет. Лицо тоже стало выглядеть заметно лучше — зелья и её заклинания сделали своё дело. Драко останавливается в дверях и переводит взгляд с одного на другого спокойно, почти равнодушно. Но у Гермионы учащается пульс, когда его глаза задерживаются на ней — будто он искал здесь безопасное место и выбрал её. — Вам нужно ещё пару минут? Она смотрит на Гарри. Тот резко качает головой. — Нет, — говорит он и, подняв подбородок, кивает на последний стул у стола. — Садись. Пожалуйста. Гермиона едва сдерживает облегченный вздох. Драко пришёл вовремя: он дал ей небольшую отсрочку, прежде чем придётся снова заговорить с Гарри о Джинни. Драко об этом, конечно, не знает, но она всё равно бросает ему быстрый благодарный взгляд. Когда он садится рядом, его колено касается её колена. Это успокаивает — и одновременно будоражит, потому что Гарри сидит прямо напротив. Он, впрочем, ничего не замечает. Явный дискомфорт из-за присутствия Драко заставляет Гарри держать взгляд прикованным к его спокойному, пустому лицу. Гермиона прижимает ногу ближе к ноге Драко — ей отчаянно хочется ощутить его присутствие после того, как оба едва не погибли меньше часа назад. Его ступня в носке едва толкает её, и, если бы ей пришлось угадывать, это значит одно: он чувствует то же самое. — Малфой, — Гарри с трудом выдавливает приветствие и коротко кивает. Драко откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и смотрит на Гарри пристально, оценивающе. — Поттер. У тебя отличный напор воды в душе. Гарри пытается скрыть растерянность. Он ещё раз кивает, хотя и сводит брови в недоумении. — Э… ну… спасибо?.. Драко кивает, и Гермиона с трудом сдерживает смешок. Сердце чуть болезненно сжимается при мысли об их Штабе — хотя, конечно, напор воды почти где угодно лучше, чем там. Они покинули своё убежище лишь сутки назад, а она уже скучает по этому месту так, как скучала бы по дому: ей хочется забраться в их кровать, выйти ночью на крыльцо и слушать цикад. В кухне повисает тишина — такая, будто все трое не знают, с чего начать. А вопросов слишком много: четыре года, которые нужно наверстать, и миллион вещей, которые остаются загадкой для обеих сторон. Но с чего начать? — Ну что ж, — наконец говорит Драко, разрывая напряжённую тишину. — Мы с Грейнджер уже три месяца носимся по Европе, разыскивая тебя, Поттер. Нам пришлось жить в паршивой лачуге в Богом забытом месте, на нас нападали оправданные Пожиратели, мы были отрезаны от мира — и всё ради того, чтобы найти тебя и понять, какого чёрта ты исчез на четыре года и не сказал никому ни слова. Лично я больше не могу ждать ни минуты, чтобы услышать, как ты вообще оказался здесь. С этими словами Драко наклоняется вперёд, кладёт предплечья на стол и приподнимает брови. Сейчас он и правда похож на аврора на допросе. Снаружи ещё темно, но рассвет уже близко. Гермиона совершенно вымотана — ей бы лечь и проспать сутки. Но Драко прав. Пора узнать всё. Пора понять, в чём они ошиблись, в чём оказались правы, и как в итоге Гарри очутился здесь. Три месяца назад они уходили из редакции «Громовещателя» и пообещали себе, что привезут обратно две вещи: Гарри и историю. Гарри вернулся. И он принес с собой историю. Осталось только одно — выяснить, какой у неё финал. Наконец-то. Сначала Гарри выглядит недовольным резкостью Драко — и Гермиона успевает подумать, что он упрётся, что гордость не позволит ему подчиниться такому властному тону. Но потом он смотрит на Гермиону, и его лицо смягчается. Тогда она дрожащей рукой достаёт из кармана Воскрешающий камень и кладёт его на стол между ними. Так осторожно, будто одно лишнее движение может обратить его в прах. Под пламенем свечей он блестит чёрным ониксом. На его поверхности зыбко отражаются их силуэты. Гермиона поднимает глаза на Гарри. Его взгляд прикован к камню — великий дар и губительное проклятье одновременно. Она видит, насколько её друг устал нести это бремя. Он спас столько жизней, но так и не успел прожить свою. Он опустошен так же, как она. И она понимает: Гарри тоже это чувствует. Он больше не один. Гермиона и Драко рядом — и они помогут ему закончить то, что он начал. Пора рассказать им свою историю. И он возвращается к самому началу.

Стенограмма (сокращённая, не дословно)

Гарри Поттер о своём четырёхлетнем исчезновении

Расследуют: Гермиона Грейнджер и Драко Малфой, «Громовещатель». Гарри: Я был мёртв. Или… по крайней мере, мне так казалось. Я стоял на распутье. Ирония в том, что место, где я оказался, очень напоминало вокзал Кингс-Кросс. Там был Дамблдор, и я уже не сомневался: я умер. Мы говорили о многом — обо мне, о Томе, о крестражах. А потом Дамблдор спросил о Дарах. «Ты смог открыть снитч, который я тебе оставил?» — спросил он. Я ответил, что у меня есть всё. Всё, кроме палочки. Оказалось, он оставил мне Воскрешающий камень не случайно. «Дары должны быть уничтожены», — сказал он. Он знал, что и так попросил меня слишком о многом. Но его последнее задание наверное было самым важным из всех. Убить змею. Убить Тома. И вместе с ним — последний крестраж. А потом уничтожить Дары. Они опасны, сказал он. В них сокрыто нечто большее, чем уже знает мир. Дамблдор говорил как всегда: запутанно, загадками, будто ожидал, что я сам пойму, что делать. Он сказал, что оставил все ответы мне… и тебе, Гермиона. «Сказки барда Бидля». Там всё есть. И он не просто так завещал их нам. Дело было не в том, чтобы использовать Дары против Волдеморта. А в том, чтобы Волдеморт не смог использовать их против нас. Он ушёл, не дав мне вытянуть из него больше ни слова. А потом я проснулся. Мы победили. Всё было кончено. Я ничего не понимал. Я видел, что умеет Воскрешающий камень. Я знал, что он не возвращает людей по-настоящему — те, кого я видел, не были живыми. И я не мог заставить себя уничтожить Мантию — это была последняя вещь, которая связывала меня с семьёй. Я злился на Дамблдора. За всё, что он мне сказал. За то, что он сделал со Снейпом. Мне надоело выполнять его приказы. Волдеморт был мёртв, и я не прислушался к словам Дамблдора. Я похоронил Бузинную палочку вместе с ним, оставил Камень в лесу, а Мантию сохранил. Война закончилась. И я покончил со всем. Я спал на Гриммо — кажется, это был первый нормальный сон за много дней. Ты ведь помнишь, Гермиона, какими были последние дни войны. Я думал, кошмары закончились. Но в ту ночь появился ещё один. Мне снились Дары. Я видел братьев Певерелл, чувствовал отголоски их магии — так, будто это были мои собственные воспоминания. Будто я сам там стоял. Кровь на камне. Заклинание — тягучее, как песнопение. А потом — предупреждение. Предупреждение о том, кем я стану, если соберу Дары воедино. Какое оружие я создам. Каким оружием я стану. И последнее видение. Волдеморт восстаёт из мёртвых. Снова. С помощью Даров. Только они уже были соединены в один артефакт: подвеску, как у Ксенофилиуса Лавгуда — знак Даров Смерти, но сплетённый из камня, дерева и ткани. То самое оружие, способное выполнить всё, что обещали Дары: бессмертие, возвращение мёртвых, неуязвимость. Когда я проснулся, Дары будто сами явились мне. Я стал их хозяином. Палочка, камень, мантия — они висели в воздухе и ждали меня. Оставался последний шаг: соединить их и стать Повелителем смерти. Но Дары притягивали зло. Я знал, насколько это опасно. Я понимал: их нужно уничтожить. И я… сбежал. Я думал, это займёт дни. Может, недели. Я думал, я уничтожу их так же, как мы уничтожали крестражи, или даже с Дарами будет проще. Я ошибся. А другие люди уже начали искать их. Когда я вернулся к гробнице Дамблдора, то увидел, что она снова разрушена. Меня искали не только авроры. Я чувствовал: за мной идёт ещё кто-то. И не один. Пока я не мог их уничтожить, я решил прятаться. Уехал из Англии. Бросил всё — даже свою палочку, чтобы меня не могли отследить. Я перемещался, прячась под мантией, держался магловских городов, любых мест, где меня не узнают. Я заставил Кикимера поклясться, что он никому ничего не скажет, и спрятал его. Сначала я уехал так далеко, как только мог. Жил в магловском мире и пытался понять, как уничтожить Дары. Мне страшно хотелось, чтобы ты была рядом, Гермиона. Я знал: с твоей помощью я бы разобрался. Но я дал себе слово — больше никого не подставлять под удар. К концу первого года я уже понял, что меня ищут. Я будто чувствовал это кожей — опасность. Или её чувствовали Дары, и я чувствовал через них. Только на втором году я осознал, насколько меня тянет ими воспользоваться. Я ощущал эту энергию, тело буквально требовало её. Я испугался самого себя — того, что сделаю, если сорвусь. Я поехал в Аргентину, надеялся узнать больше о Камне. В Южной Америке добывают самоцветы и кристаллы, я думал, там найдутся специалисты. Когда я ничего не нашёл, понял: мне нужно возвращаться в Англию. Нужно выяснить, кем был бард Бидль, и проверить, нет ли ответов у самого автора. Узнать настоящую историю Даров. И тогда я сделал так, чтобы меня заметили. Та фотография в Аргентине должна была сбить преследователей со следа — чтобы никому не пришло в голову искать меня рядом с домом. Я увидел Макнейра-младшего на вокзале. Я был под мантией, пошёл за ним и понял: он ищет Дары уже много лет. Похоже, они с Макнейром-старшим знали правду о Дарах, и он понимал, что я последний, кто владел ими. Искали и другие. Но именно Макнейр делал всё, чтобы найти меня — любой ценой. Я перебрался в Англию. Каждый день я думал: может, вернуться домой и попросить помощи? И каждый день видел в голове, как кто-то погибает из-за этого. Поэтому я шёл дальше один. И только когда я нашёл запись о смерти жены Кадмуса Певерелла, я узнал, что у него был ребёнок. Я искал в больницах, приютах, школах — исследовал все архивы, где мог быть след. Я дважды объехал Англию по кругу и в итоге оказался в Словении. Мне нужна была палочка — и мне нужно было купить её там, где никто не станет искать. В лавке на чёрном рынке, куда я пришёл, я увидел «Сказки барда Бидля». И подумал: если прочту ещё пару раз, вдруг замечу то, что упустил. Выяснилось, что в экземпляре, который я купил, кто-то оставил имя. Хьюго Певри. Прадед Фрейи Певри. Это было невероятное везение — я сам не мог поверить. Так я вышел на Фрейю Певри. Последний живой потомок Кадмуса Певерелла и первый человек, который дал мне хоть какие-то реальные ответы с того дня, как я уехал. Но этого всё равно было недостаточно. Поэтому я решил найти сам ритуал, с помощью которого братья Певерелл создали Дары Смерти. Я подумал: найду ритуал — пойму, как его обратить. Я перерыл все библиотеки, куда смог попасть. Тебе бы понравились европейские библиотеки, Гермиона. Особенно магические. Но я не мог просто зайти в библиотеки чистокровных — слишком легко попасться. Тогда и пригодился Кикимер. Он служил дому Блэков столько лет, что по «родственным связям» мог получить доступ ко многим чистокровным собраниям. Мы искали неделями. Я отправлял его ночью, чтобы никто не видел. Из-за его связи и с Блэками, и с Малфоями никто не поднимал тревогу, чары не срабатывали. Домовиков постоянно посылали за книгами — это никого не удивляло. Но раз за разом Кикимер возвращался ни с чем, и мы шли дальше. В конце концов мы нашли нужные рукописи в Австрии. Кикимер сделал копии страниц и принёс мне. Никогда мне не было так нужно, чтобы ты была рядом, Гермиона. Перевод заклинания давался мне с трудом и занимал слишком много времени. Я снова поехал к Фрейе. Она не хотела помогать. Кто-то вломился к ней в кабинет — похоже, искали что-то конкретное — и она решила, что я могу быть к этому причастен. Она предупредила, что меня ищут, но, видимо, это было ещё до того, как вы с ней встретились. Думаю, она боялась сказать лишнее. Я решил, что это Макнейр — или кто-то ещё, кто охотится за Дарами. В конце концов она согласилась помочь, насколько могла. Больше всего времени ушло на перевод. И именно она сказала мне, что обратный ритуал находится в следующем разделе книги. Чтобы обратить заклинание, мне нужно было вернуться туда же, где провели исходный ритуал. Мне бы понадобилась кровь того же рода, который принёс жертву в первый раз. Кровь Певереллов. Я никогда ещё не был так благодарен, что связан с Игнотусом Певереллом, как в тот момент. Тогда мне стало ясно, почему Дамблдор просил именно меня сделать это. Он просто не знал никого другого, кто смог бы. Обратить заклинание мог только я. Это должен был сделать именно я. Но Макнейр уже подобрался ко мне слишком близко. Фрейя посоветовала съездить в Швейцарию к её знакомому. Он преподавал геологию в университете, когда она была студенткой. Теперь он держал аптекарскую лавку жены, но продолжал заниматься исследованиями, когда выпадала возможность, и, по словам Фрейи, охотно бы мне помог. Перед отъездом мы решили, что лучше всего стереть ей память о том, как мы вместе переводили ритуал. Ради её безопасности и моей. Я оставил ей воспоминания о нашей первой встрече — на случай, если мне снова понадобится её помощь. И уехал в Швейцарию. Филипп определил камень и сказал, откуда он мог быть. Россия, шахтёрский городок рядом с финской границей. Но я всё ещё добивал перевод последних частей ритуала — того, с чем Фрейя не могла помочь. Мне нужно было время. Я поехал в Прагу — встретиться с Акселем Коски. Я слышал, что он дёшево продаёт ненаносимые участки земли, а его дела достаточно мутные, чтобы он ценил молчание клиентов. Он как раз работал в тех краях, и я назначил встречу. Но Макнейр нашёл меня раньше. Он забрал Камень, пытался выбить из меня подробности о том, как стать Повелителем Смерти и чуть не отобрал остальные Дары. Мне с трудом удалось сбежать. Но я не мог вернуть Камень, не рискуя жизнью. Я уехал в Финляндию и стал ждать встречи с Акселем. К тому времени я уже хорошо научился маскироваться: чары, оборотное, всё, что могло помочь. Аксель даже не требовал нормальных документов. Он продал мне дом на краю российской границы — и на этом всё. Но Камень пропал, а я так до конца и не разобрался как обратить заклинание. Несколько месяцев я занимался только двумя вещами: искал Макнейра и переводил. Я добрался до России и нашёл место ритуала. Я закончил перевод. Но всё это было бесполезно без Камня. Я почти сдался. Четыре года я бежал, прятался, искал, сопротивлялся магии Даров и пытался понять, как их уничтожить. И когда наконец нашёл способ — у меня не хватало одного из них. А для обратного ритуала нужны были все три. А потом появились вы. И теперь я готов покончить с этим. Я готов уничтожить Дары Смерти. Я готов вернуться домой, Гермиона. Время пришло.

Конец стенограммы

Рассвет вот-вот наступит. Комната, куда Гарри её устроил, маленькая и пыльная. Матрас — бугристый, кровать — чужая. Драко — в конце коридора. Почти как дома. Когда они наконец закончили разговор — рассказали друг другу всё, сложили все кусочки воедино, — Гарри ушёл спать. Гермиона, заходя в свою комнату, оглянулась на Драко и поймала себя на том, что ей отчаянно хочется сказать ему «спокойной ночи». Внутри всё ещё набатом бьёт мысль: она едва не потеряла его сегодня. А сейчас у неё нет возможности прикоснуться к нему так, как хочется. Ни поцеловать, ни даже посмотреть на него тем взглядом, который просится сам. Ей отчаянно нужен сон — и телу, и разуму. Но она всё ещё лежит без сна в этой тесной, неуютной постели и пытается переварить всё, что случилось. Макнейр. Гарри. Драко, который спас её от Макнейра. Она — которая спасла Драко. История Гарри. И то, что они почти готовы поставить точку. Навсегда. Но впервые за долгое время ей не хочется переживать это в одиночку. Ей нужно немного времени с Драко — наедине. Отпраздновать победу. Спокойно, без чужих ушей, обсудить всё, что они узнали. Просто остановиться и оценить, что они преодолели, чтобы прийти сюда — к этому мгновению, которого они ждали с того майского дня, когда Мэдж назначил их на это дело. За эти месяцы они стали одним целым. Одного бы здесь не было без другого. И всё равно между ними стоят стены. Комнаты. Половицы. Простыни. Метры и сантиметры. Воздух. Она ощущает эту дистанцию кожей — как голодную, неутолимую тревогу. Внутри у неё так же темно, как снаружи — там, где небо зависло между ночью и днём: без света, в тоскливой, безмолвной пустоте. Одиночество ранит её, словно лезвие острого клинка. Но ей нужно спать. Очень нужно просто поспать. Она едва успевает закрыть глаза, как слышит это: едва различимое шуршание — бумага цепляется о дерево. Гермиона снова открывает глаза и садится, уставившись на дверь. Звук продолжается: тихое поскребывание по полу. Потом под дверью появляется острый белый уголок — он протискивается под полотном, сминается, но упрямо ползёт дальше. И наконец пролезает полностью. Квадратик пергамента, сложенный идеально ровно. Его явно зачаровали — чтобы он сам дошёл до комнаты, пролез под дверь и нашёл её. Гермиона встаёт с поскрипывающей кровати, подходит и берёт пергамент двумя пальцами. Сердце колотится, пока она разворачивает его, расправляет сгибы один за другим, — и видит почерк Драко: чёткий, ровный, по центру листа. Тёмные чернила на белоснежной бумаге. Приходи. Она обнимает себя руками и на цыпочках крадётся по коридору — тихо, осторожно, чтобы не разбудить Гарри и не споткнуться в темноте. На новом месте всё кажется странным: дерево под ногами другое, не штабное; обои под пальцами тоже ощущаются иначе, когда она ведёт ладонью по стене и на ощупь ищет дверь Драко. Она приоткрывает её и проскальзывает внутрь. В комнате кромешная тьма: занавески не пропускают даже рассветную синеву. — Драко? — шепчет она в темноту и аккуратно закрывает дверь за собой. Палочку она оставила в своей комнате, поэтому двигается неловко, выставив руки вперёд, пока ищет кровать. — Сюда, Грейнджер. Она идёт на голос, ждёт, пока глаза привыкнут к темноте. Мягко наступает на ковер, ладонь находит угол матраса — и тут тёплая рука ловит её за талию, тянет в сторону и опрокидывает на кровать. Драко притягивает её к себе под хлопковые простыни, ближе к своему теплу. Гермиона делает глубокий медленный вдох. Он пахнет иначе — мылом, к которому она не привыкла. Но одновременно ровно так же, как всегда: запах, который принадлежит только ему. Она устраивается в его объятиях, кладёт голову ему на грудь. Рука Драко обвивает её талию, ладонь ложится на бедро и прижимает ближе. И тогда натянутая струна где-то внутри расслабляется. Как будто каждая клеточка наконец-то выдыхает. Веки тяжелеют. Пальцы Драко рисуют ленивые круги на коже её бедра, и по телу бегут мурашки. — Как ты понял, что я не сплю? — шепчет она, кладёт ладонь ему на грудь и проводит большим пальцем по ключице. Его кожа теплая и гладкая. Ей нравится, что она его не видит: будто узнаёт заново одним только прикосновением. — Я слышал, как ты ворочалась, Грейнджер, — хрипло отвечает он; голос перекатывается у неё под ухом, как камешек, отскакивающий от стен. — Решил, что это единственный шанс выспаться до рассвета. Она улыбается и ведёт ладонью ниже — по груди, животу, дальше, к ребрам. — У тебя слух, как у слона. Она понимает, что Драко уже наполовину спит: он что-то невнятно мычит в ответ вместо того, чтобы спорить. Дыхание ровное, грудь поднимается и опускается, укачивая её. Большой палец медленно двигается по её бедру, и это убаюкивает сильнее любой магии. — Драко? — М-м. — Я подумала… Он наклоняет голову, мягко касается губами её виска — и шепчет в волосы едва слышное, сбивчивое «ш-ш-ш», как будто успокаивает маленького ребенка. — Завтра, Грейнджер. Он притягивает её ближе и поворачивает так, что её спина прижимается к его груди. Тёплое дыхание путается в её волосах. — Завтра, — соглашается она после короткой паузы и зевает. Драко уже спит. И почти сразу темнота утягивает за собой и её тоже.