Часть 24

За каких-то два дня произошло три по-настоящему важных события. Во-первых, они нашли Гарри. Во-вторых, Макнейра-младшего схватили и отправили в Азкабан. В-третьих, Гарри уничтожил Дары Смерти. Все согласились взять ещё один день: Гарри — в своём доме в Финляндии, чтобы собрать вещи и подготовиться к натиску СМИ и встречам выпускников, к неизбежной встряске, которую принесёт его возвращение; Драко и Гермиона собирались вернуться в штаб-квартиру и заняться примерно тем же. Но у них с Драко был ещё и свой план на этот день: писать. Сесть за столы в кабинете, которые так и остались стоять сдвинутыми вместе, и дописать статью вдвоём — сверить записи, сопоставить детали, добавить то, что всплыло позже. Если собраться и не распыляться, они успеют хотя бы наметить основной каркас истории, прежде чем утром соберутся и уйдут. Гермионе было немного тяжело расставаться с Гарри, но он настоял — привычно закатив глаза, — что никуда не денется, а защитных чар, которые она возвела вокруг дома, более чем достаточно, чтобы не допустить ничего нежелательного. Когда ранним утром они вернулись в штаб, на следующий день после того, как применили заклинание, Гермиону накрыло от переполнявших эмоций. Она едва верила, что всё получилось: что их время здесь подошло к концу, и они сделали всё, ради чего это и затевалось. До этого у неё не было ни минуты, чтобы осмыслить это по-настоящему, остановиться и просто вдохнуть после всех этих месяцев, когда она жила, затаив дыхание. Она была благодарна Драко за то, что он это почувствовал: ей нужно немного побыть одной, прежде чем садиться за текст. Ему, наверное, тоже требовалось уединение, возможно, даже больше чем ей. Он сделал ей чай, и они разошлись по своим комнатам, каждый — в свою тишину, чтобы передохнуть и привести мысли в порядок. Гермиона, конечно, не умела отдыхать спокойно. Ей всегда было проще разложить мысли по полочкам, когда руки заняты, поэтому она принялась собирать вещи. И вот она складывает одежду, уменьшает книги, разбирается в сундуке — и всё это время прокручивает в голове события последних месяцев. Завтра она уже будет дома, в своей постели. Снова увидит Живоглота, прижмёт к себе старого ворчуна, даст ему столько вкусняшек, сколько он захочет. Вернётся в редакцию «Громовещателя», увидит коллег, Джинни и Рона, Луну, Блейза и Дина. Родителей. Лондон, Косую аллею. И, конечно, придётся ехать в Министерство — оформлять бумаги, разбирать всё, что случилось, вместе с Кингсли и аврорами. А дальше? Забавно, что первое, что приходит на ум, когда она задает себе этот вопрос, — Драко. Она не может представить их двоих, сидящих в офисе друг напротив друга, не представляя усмешку Драко; не думая обо всех тех случаях, когда они спорили из-за неподписанных документов или бросали друг на друга холодные, неприязненные взгляды. Она не знает, что будет с ними, когда они вернутся. И, что самое смешное, ей вроде бы и не требуется наперёд об этом знать. Ей нравится, что всё, что им нужно понять и решить между собой, они разбирают постепенно — шаг за шагом, по мере того, как это появляется. Так выходит само по себе с начала лета: без напрасных ожиданий и заранее запланированных версий возможного. Драко Малфой — единственное в её жизни, что она не хочет держать под полным контролем или пытаться до конца объяснить. Он ей нравится. Очень, очень нравится. Рядом с ним она чаще всего сама становится лучшей версией себя, и он заставляет её чувствовать, что она — больше, чем просто та девочка, которой она всегда себя считала. С ним она лучше и больше чувствует себя. Понимает: в ней всегда жила часть, которая сомневается, та, у которой нет готовых ответов на всё подряд. И ей кажется, что именно такие моменты — не до конца разрешённые, с некоторой недосказанностью, — и остаются лучшими в жизни. То, что между. Мягкая, пружинящая середина, где неопределённость становится не бременем, а шансом. Драко просачивается в трещины именно таких мгновений — тех, когда они не знают, куда повернуть дальше, сколько часов, дней, книг или подсказок понадобится, чтобы дойти до следующего поворотного момента. Он — тот человек, ради которого ей хочется пересекать черту. Границы, страны, города, океаны и целые жизни. Он — тот, с кем ей хочется проживать все свои «между». И ей не нужно сразу во всём разбираться. Она просто знает, что будет о нём заботиться, а он — о ней; и когда они вернутся, она с радостью комфортно — а даже и не комфортно — устроится рядом с ним и отправится в неизвестность. Когда днём они встречаются в кабинете, готовые дописать свою историю, слова приходят к ней так же легко, как дыхание. Они никогда раньше не писали вот так: сидя бок о бок, передавая перо друг другу после каждой строки, работая вместе — как два партнёра. Они держатся полностью профессионально. Между стульями — расстояние, фокус — острый, внимание — целиком на работе; они почти не касаются друг друга и почти не встречаются взглядами, пока пишут, и солнце не садится за горизонт. Эти несколько часов их целиком забирает текст — история, которую они хотят рассказать. Иногда они смеются, вспоминая прошлое; куда чаще спорят из-за мелочей, препираются о том, кто помнит факты верно, а кто — нет, где должен закончиться абзац, и где начинаться следующий. Бывают минуты, когда Драко упрямится — раздражающе, до последней запятой — и давит, настаивая на своём; а бывают другие, когда она ловит его тихие, почти случайные слова восхищения её текстом и вдруг понимает: больше никакого подтверждения ей и не надо. Но к концу их последнего дня история готова. Да, текст ещё немного шероховат. Понадобится ещё несколько этапов редактуры, чтобы подтянуть и довести его до блеска. Но это, без сомнений, лучшая статья, которую Гермиона когда-либо писала. И хотя Драко ничего не говорит, она чувствует его гордость, когда они оба смотрят на заголовок — написанный её почерком вверху первого листа пергамента:

Гарри Поттер и Дары смерти: исчезновение и возвращение самого героического волшебника в мире

Их последняя ночь в штаб-квартире оказывается прохладной: по комнате ходит студёный ветерок. Он раздувает занавески распахнутых окон, а потом тут же притягивает их обратно и прижимает к сетке. От него пробирает ознобом, по коже бегут мурашки, и впервые за долгие месяцы хочется натянуть на себя свитер. На кухне Гермиона домывает посуду. Драко в гостиной — убирает и складывает всё к завтрашнему отъезду. Гарри они оставили один из портключей, чтобы утром он перенёсся сюда, а потом, когда он появится, они все вместе отправятся домой. Гермиона открывает шкафчик над раковиной, чтобы поставить на место последнюю тарелку, и видит на средней полке недопитую бутылку бренди от Маджа — там, где она и оставила её. И вдруг ей становится до боли жаль, что придётся покинуть это место. Она берёт бутылку, достаёт те же две кружки, которые они использовали и в прошлый раз, и несёт всё в гостиную. Драко сидит на диване спиной к ней и, наклонившись над журнальным столиком, занимается пазлом. Она на мгновение задерживается, чтобы просто полюбоваться им: острые линии лопаток под тёмной рубашкой, белокурые волосы, за лето отросшие так сильно, что у ушей начали чуть завиваться — мягкие, волнистые, красиво растрёпанные. Он выглядит расслабленным — редкость, которую она почти никогда не может за ним отметить. Гермиона улыбается краешком губ, наблюдая, как он ставит очередную деталь на место, а потом проводит пальцами по волосам на затылке и оценивает, сколько ещё осталось. — Ну, это не очень похоже на сборы, — говорит она и обходит диван, садясь в кресло напротив. Драко следит за ней взглядом и отмечает бренди и кружки, когда она аккуратно ставит всё на стол. — Тут особо нечего собирать. И, по-моему, никто не обидится, если я не стану натирать полы до блеска. Она наливает немного бренди и протягивает ему. Он встречается с ней взглядом и приподнимает бровь. — Что подумает о нас Мадж, если мы хотя бы не попытаемся допить бутылку до отъезда. Драко тянется, берёт кружку, обхватывая пальцами ручку, и устраивает её на колене. Гермиона наливает себе, делает маленький глоток, берёт кусочек пазла и вставляет его на место, ровно там, где он и должен быть. — Держу пари, твоя мама будет счастлива завтра тебя увидеть. Драко кивает и вертит в руке другой пазл, между большим и указательным пальцами. — Запрёт меня в поместье на несколько дней и будет болтать без остановки. Гермиона поджимает губы, пряча улыбку: пытается представить Драко, который терпеливо выдерживает каждую минуту обожания Нарциссы после такой долгой разлуки. Его отношение к матери всегда заставляло её умиляться, стоило только об этом подумать. Он ставит деталь пазла на место и поднимает на неё взгляд — лицо совершенно не выдаёт эмоций. — А ты? Твои родители, без сомнения, тоже обрадуются, что ты вернулась. Она кивает и смотрит на последнюю деталь. Никто из них не тянется к ней. Она лежит одна на столешнице, а в готовой картине пустует один-единственный пропуск — ждёт свою пару, чтобы всё наконец сошлось воедино. — Я буду ездить к ним каждые выходные до конца жизни на воскресный ростбиф — чтобы наверстать все те, что пропустила. И ещё я немного боюсь, что Луна избаловала Живоглота, и он просто не захочет возвращаться ко мне домой. Драко смеётся и откидывается на спинку дивана, устраиваясь поудобнее, смотрит на неё; розовый язык скользит по губам. — Окажешь честь, Грейнджер? Гермиона морщится и сводит вместе брови, вопросительно наклоняет голову. — Последняя деталь, — Драко кивает на пазл, который лежит недособранным. Гермиона переводит взгляд то на кусочек, то на Драко — и в груди поднимается какое-то странное, непривычное чувство. — Если мы его соберём… нам здесь больше нечего будет делать, да? — тихо спрашивает она отстранённо, будто слова даются с усилием. У Драко приподнимается уголок губ, он подаётся вперёд, замечая её заминку. — Это всего лишь пазл, Грейнджер. Его глаза нежны, когда он говорит это, как и его слова. Она на секунду пытается вспомнить, каково это — ненавидеть его, — но не может. Она натянуто улыбается, словно пытается убедить то ли его, то ли себя, что положить на место последнюю деталь — идеальный финал их времяпрепровождения здесь. Символический даже. Как точка: они закончили всё то, что начали. Драко, похоже, читает её лицо без труда. Он наклоняется вперёд, упирается локтями в колени и смотрит на неё пристально — понимающе. — Это не обязательно должно что-то значить. Помнишь? Гермиона снова смотрит на маленькую, странной формы деталь, ставит кружку на стол и встаёт. Устало проходит через тихую, тёмную комнату к большому окну. Смотрит на тонкий серп Луны. Яркий белый полумесяц, висящий между деревьями, который знает миллион секретов, нашёптанных ветром, что слегка колышет ветви об оконное стекло. — А я? — спрашивает она, не оборачиваясь, голос звучит немного чужим, натянутым. — Я для тебя просто «Гермиона Грейнджер, коллега, с которой ты время от времени целуешься»? — Грейнджер… Она качает головой. Ей нужно, чтобы он понял: то, что происходит между ними, для неё не так бессмысленно. Что практически всё в её жизни имеет значение. Что если она чувствует, то чувствует до конца; она даёт этому смысл, позволяет остаться в душе и стать чем-то большим. — Я просто… я не могу позволить себе быть такой циничной, Малфой. И что бы ты ни говорил, я этого не выбирала. Я... ты — это просто случилось. Но это не значит, что это — мы — для меня ничего не значит. Драко ничего не говорит, и она не слышит, чтобы он двигался. Она закрывает глаза и обнимает себя руками, стоя к нему спиной. — Ты очень важна для меня, — звучит его голос через несколько секунд. Искренний, тихий. — Я могу быть циничным по отношению к миру. И, возможно, не умею нормально это показывать. Но ты мне небезразлична, Грейнджер. По-настоящему. И мне не нужен ни пазл, ни дом, ни бутылка бренди, чтобы об этом помнить. И вот ещё одна вещь, которую Гермиона знает наверняка. Ей не нужно никаких доказательств. Она просто знает. Она это чувствует. — В ту ночь, когда мы пили бренди, до того как пришёл Мадж… — начинает она, всё ещё не решаясь повернуться к нему. — … я танцевала, обернулась — и ты смотрел на меня по-другому. Помнишь? Позади шуршит ткань, диванная подушка скрипнула под его весом. — Да. Она втягивает воздух, открывает глаза и смотрит на тёмную поляну за окном. — Ты бы поцеловал меня тогда? Если бы Мадж не появился? Я просто… мне показалось, что ты вот-вот поцелуешь. Она слышит его шаги — медленные, осторожные, втайне желая, чтобы он подошёл быстрее. — Ты была разочарована? Что я этого не сделал? — его голос звучит ближе. — … что я не смог? — поправляет он. — Опустошена, — отвечает она и удивляется собственной смелости. Драко вдруг оказывается прямо за её спиной, аккуратно отодвигает волосы и перекидывает их через плечо. По позвоночнику пробегает дрожь — как шарик в деревянном лабиринте: стук о стенки, резкий поворот — и внизу живота она оседает острым, скручивающим желанием. Его губы на её шее — одновременно с тем, как ладонь опускается на талию. Он обнимает её, ведёт рукой по изгибу бедра и дальше — вниз. Она пока не оборачивается. Даёт себе ещё секунду, чтобы собраться с мыслями, иначе он может увидеть эмоции, написанные на её лице. — Гермиона, — его голос хрипловатый; дыхание касается кожи, как крылья бабочки, а его аромат накрывает с головой. Его ладонь скользит по её бедру: пальцы ложатся широко, уверенно. Потом рука обвивается вокруг талии. Она резко втягивает воздух, и её выдержка даёт трещину, когда его зубы легко царапают ключицу, а потом губы поднимаются выше — к виску. — Позволь мне… пожалуйста, — шепчет он. — Позволь мне загладить свою вину? Тогда она оборачивается. Обнимает его за шею и целует — потому что он попросил, и потому что она хочет этого так сильно, что становится страшно. Он придерживает её за затылок, и их губы сливаются в поцелуе, который настолько совершенен, насколько вообще может быть поцелуй: медленный, нежный… прекрасный. Это слово, единственное, что подходит, чтобы описать то, что между ними происходит — это прекрасно. Он обнимает её. Его пальцы в её волосах, рука на талии, губы, словно шепчут ей стихи. И всё равно ей мало, когда он отстраняется. Она тянется за ним, пытается поймать его губы снова, но он берёт её за подбородок и смотрит в глаза — упрямо, решительно; в его взгляде вспыхивает решимость. — Помнишь ту ночь на крыльце, когда ты рассказала мне про банку светлячков? — спрашивает он. Конечно. Конечно, она помнит. Она кивает, проводит руками по его шее, по плечам, удерживает его за руки — будто боится, что он исчезнет. Её банка со светлячками. Волшебство — ещё до того, как она узнала о существовании магии. Драко кивает, судорожно втягивает воздух — и на челюсти дёргается мышца. Он выглядит таким серьёзным, что на секунду ей становится тревожно. Но он проводит большим пальцем по её щеке, мягко сжимает её бедро — и она понимает: с ним ей нечего бояться. — Слушай, Грейнджер. Ты сводишь меня с ума. Во всех смыслах. И, может, завтра мы уйдём отсюда и больше никогда не вернёмся — но мне всё равно. Потому что я знаю: завтра я зайду в офис. И послезавтра. И на следующий день. И ты будешь там, — он делает паузу, подцепляет пальцем её локон. — Я хочу… — он чуть запинается. — Когда я вернусь домой, я хочу забрать с собой всё, что делало это место особенным. И единственное, что приходит на ум, — это ты, Грейнджер. Я хочу однажды поцеловать тебя при наших друзьях. Хочу — когда-нибудь — познакомить тебя со своей матерью. Хочу видеть тебя каждый день и слушать, как ты говоришь, даже если собственные мысли кажутся слишком громкими. Я бы многое отдал за шанс быть с тобой. Возможно, всё. Потому что я знаю: это будет лучшее решение в моей жизни. Потому что ты, как светлячки в банке, Грейнджер. Ты — самое близкое, что я нашёл к настоящей магии. Она сразу понимает, что ей никогда не понадобятся цветы от Драко Малфоя. Красивые вещицы, которые могли бы увековечить мгновения. Эти слова, которые Драко сказал ей — обещания — будут жить вечно. Она, он, и его прекрасные, нежные слова, которые он всегда берёг только для неё. Она целует его, забывая о пазле и о бренди. В их последнюю ночь в штаб-квартире Драко и Гермиона занимаются любовью дважды. Они выходят на улицу посмотреть на звёзды и спорят, кому достанется последнее имбирное печенье из жестяной банки. Ставят пластинку, и Драко терпеливо, шаг за шагом учит её сложному вальсу, который сам когда-то разучивал к своему шестнадцатилетию. Они рассказывают друг другу истории — смешные и грустные, такие, которые раньше никому не рассказывали. Засыпают вместе на широком подоконнике и просыпаются с первыми лучами солнца. Утром они пьют кофе и едят тосты с джемом, а когда приходит Гарри, все их вещи уже собраны и ждут на поляне. Они бросают на дом последний взгляд — и исчезают, уносясь портключом. А на деревянном журнальном столике в гостиной остаётся пазл. Недособранный. Ровно одной детали не хватает — прямо в самом центре. А деталь эта лежит у Гермионы в кармане и летит домой вместе с ней. Потому что на самом деле ничто не закончилось. Ещё — нет.

***

И вот настал день как будто придуманный специально для вечеринки. Именно Мадж предложил устроить для Гарри праздник на крыше офиса «Громовещателя». Гермиона даже не подозревала, что на крышу вообще можно выйти — и уж точно не ожидала, что отсюда открывается такой красивый вид на Лондон. Гости только начинают подтягиваться, а она уже слышит, как Мадж громко и добродушно приветствует каждого. Неудивительно, что он в таком настроении: свежий номер разошёлся лучше, чем все выпуски за всю историю газеты. Материал Гермионы и Драко на первой полосе — «Гарри Поттер и Дары Смерти: исчезновение и возвращение самого героического волшебника мира» — всего за неделю после выхода успел побить рекорды и войти в историю. Мадж так сиял, что поднял им обоим зарплату. После возвращения в Англию всё складывалось неплохо. Не просто — но неплохо. И сложно жаловаться, когда перед тобой такой вид, а рядом стоят двое самых близких друзей. Рон — тот, кому известие об их с Драко отношениях далось тяжелее всего, — слева от неё возится с галстуком, то и дело нервно поправляя узел. Справа Гарри смотрит на город — спокойно, вдумчиво; зелёные глаза скрываются за круглыми стёклами очков. А Гермиона — в платье впервые со свадьбы Дина и Симуса — стоит между ними и чувствует тепло в душе, она почти счастлива. Вечер ведь праздничный. Она собирается запомнить каждую минуту рядом с виновником торжества — пока его, как обычно, кто-нибудь не утащит, чтобы услышать «все подробности путешествия», будто их уже не напечатали в газете, которую этот некто наверняка успел прочитать не меньше двух раз. — Макгонагалл предложила мне работу в Хогвартсе, — вдруг говорит Гарри, не отрывая взгляда от линии горизонта. — Преподавателем Защиты от Тёмных искусств. Гермиона и Рон одновременно поворачиваются к нему. В уголках его губ появляется сдержанная улыбка — едва заметная, но настоящая. Он выглядит… довольным. — Гарри, это же замечательно! — отвечает Гермиона и радостно сжимает его плечо. — Да, отличная новость, дружище, — подхватывает Рон с ухмылкой. — Так ты согласишься? Гарри пожимает плечами. — Я не был уверен. Но мой целитель разума считает, что я готов. Она сказала, что для адаптации будет лучше, если я сразу включусь в жизнь и буду чем-то занят. Гермиона кивает и делает глоток коктейля, что у неё в руках. Солнце уже садится, придавая её коже теплый, персиковый оттенок. — Ну, лично я считаю, что она права, Гарри. Если ты и сам чувствуешь, что готов. Он наконец поворачивается и привычным движением поправляет очки на переносице. — Думаю, да, — говорит он и опирается плечом о край бетонного ограждения. — Здорово, что Луна рядом. Она как-то умеет делать так, что я чувствую себя… чуть более вменяемым. — Интересно, с чего бы, — фыркает Рон и отпивает пива. — На фоне Луны любой станет выглядеть вменяемее, особенно, если жить с ней. Гарри бросает на него укоризненный взгляд. — Не в этом смысле, придурок. Просто… хорошо, когда рядом есть человек, с которым можно говорить о чём угодно. И она не заставляет меня обсуждать то, чего я не хочу, и не задаёт идиотских вопросов. В отличие от некоторых. Рон, разумеется, только равнодушно пожимает плечами. Луна Лавгуд предложила пожить с Гарри на Гриммо, пока он привыкает к «нормальной жизни». Гермиона знала: между ними всегда была какая-то связь, которую никто толком не мог объяснить. И всё же она невольно думала, а не скрывается ли там нечто больше, чем просто дружба? Она уже не раз ловила взгляд Гарри, задерживающийся на Луне на лишнюю секунду дольше, чем «просто так». И ей приходилось удерживать себя, чтобы не начать поддразнивать его, словно подростка. Если это правда — он сам до этого дойдёт. В своём темпе. — Я всегда думала, что из тебя выйдет отличный преподаватель, Гарри, — говорит Гермиона, чтобы сменить тему. Она оборачивается и тоже опирается на бетонный парапет, идущий по периметру крыши, скользит взглядом по гостям, которые прибывают один за другим. Гарри и Рон поворачиваются следом. На площадке перед ними столики, гирлянды огней под навесом, еда и напитки у противоположного края. Дин и Симус ловят её взгляд и оба машут ей, она машет в ответ и улыбается. — Спасибо, Гермиона, — говорит Гарри и мягко улыбается, засовывая руки в карманы пиджака. — Я только «за», дружище, — заявляет Рон и наклоняется через Гермиону, чтобы посмотреть на Гарри. — Может, ты и моих детей когда-нибудь поучишь. Гарри поднимает брови и хмыкает, будто уже представил эту картину. — Ну… если подумать, как это будет… Гермиона смеётся легко и звонко и чуть качает головой, пока Рон хмурится. Потом ребята углубляются в тему квиддича, и она на секунду «выпадает» из разговора. Но её это уже не раздражает так, как раньше. Она могла бы слушать их часами — просто потому, что они рядом, живые и в безопасности. Она оглядывает толпу, выискивает знакомые лица — и тут взгляд цепляется за Драко. У неё перехватывает дыхание, а он, словно между делом, приподнимает бровь. На нём белая рубашка и идеально сидящие брюки; выглядит он неприлично хорошо. Волосы после возвращения из Польши он подстриг чуть короче и уложил так, что каждый волосок лежит естественно, будто знает своё место. Они виделись с ним только вчера вечером, а сейчас её уже почти физически тянет подойти, заговорить, оторвать от беседы с Теодором Ноттом: Тео тоже пришёл и в данный момент, похоже, пытается методично проесть Драко весь мозг. Красивое платье, — беззвучно, одними губами, произносит Драко, и его взгляд медленно скользит по её ногам — жадно, собственнически, так, что у неё моментально вспыхивает румянец. Она пытается скрыть улыбку, едва заметно качает головой — а у него дёргается уголок губ: он явно доволен тем, как легко удаётся её смутить. Потом Драко приходится отвести глаза — с мученическим видом, потому что Тео снова перехватывает его внимание и тычет куда-то в сторону горизонта. Гермиона испытывает крошечное разочарование, но тут же напоминает себе: позже у них будет сколько угодно времени. И, если всё сложится так, как ей хочется, Драко стащит с неё это самое платье и бросит на пол её спальни. Она настолько ушла в мысли, что не заметила, как к ним подошла Джинни — с тихой, почти робкой улыбкой. Они с Гарри уже виделись после его возвращения, и всё, насколько могло, прошло хорошо. — А вот и моя сестричка — звезда квиддича, — произносит Рон. Гермиона чувствует, что Гарри рядом на секунду напрягся, но тут же расслабился, когда Джинни посмотрела на него прямо и тепло улыбнулась. — Отличная туса, Поттер, — говорит она, обводя взглядом всех собравшихся. Гарри чешет затылок и отмахивается, будто это ерунда. — Да они, наверное, просто пришли за бесплатной выпивкой. Джинни наклоняет голову и закатывает глаза — снисходительно, как умеет только она. В толпе кто-то громко смеётся, весёлые голоса заполняют короткую паузу. — Слушай, Гарри… я хочу познакомить тебя с Блейзом. Ну, или «заново познакомить», так, наверное, будет точнее. Можно я украду тебя на минутку? Гарри косится на Гермиону — так, будто просит разрешения, — и кивает. — Конечно. С удовольствием. Джинни явно довольна. Гермиона чувствует, как и сама расслабляется, когда Гарри отталкивается от парапета и поворачивается к ней с Роном. — Увидимся позже? Рон коротко кивает. — Никуда мы не денемся. Гермиона в нескольких шагах от них замечает Блейза — он как раз заказывает что-то в баре. Когда он ловит её взгляд, она посылает ему ободряющую улыбку. — Ладно, — говорит Рон, когда Гарри и Джинни растворяются в толпе. Он поворачивается к Гермионе и легко толкает её локтем в бок. — Я вообще-то пообещал Джорджу ещё час назад помочь с фейерверками. Надо бы найти его. Гермиона машет ему и показывает свой пустой бокал. — Мне всё равно нужно взять ещё один. Ещё увидимся. Рон благодарно кивает, на секунду придерживает её за локоть, наклоняется и быстро, по-дружески целует в щёку — и тут же протискивается сквозь толпу, уже выискивая взглядом нужную рыжую макушку. Гермиона поправляет подол платья и идёт по крыше, выискивая среди гостей высокий силуэт. По пути она кивает знакомым, обменивается приветствиями и вежливыми расспросами, но сама чувствует себя маленькой девочкой, которая потеряла маму в супермаркете: взглядом отчаянно выхватывает из толпы одну светлую макушку за другой, надеясь, что вот сейчас и увидит Драко. Тут раздаётся звон бокала — и толпа разом стихает. Голоса переходят на шёпот, но потом и он гаснет, люди подходят ближе, задерживают дыхание, ожидая, что будет дальше. Мадж стоит впереди, держит бокал с шампанским и улыбается — гордо и заразительно. На красивом лице — то самое выражение человека, который сейчас скажет речь и уже наслаждается этим моментом. — Добро пожаловать, — произносит он, и его низкий голос раскатывается по крыше. За его спиной — закат, идеальный фон для его представления. Гермиона устраивается сбоку, временно оставляя попытки найти Драко. Гарри стоит по другую сторону, рядом с ним Луна, её ладонь лежит на его руке. Гермиона видит, как Гарри улыбается Луне, а сам чуть краснеет, когда она поднимается на носочки, чтобы что-то тихо сказать ему на ухо. — Как вы все знаете, — как прирождённый оратор продолжает говорить Мадж уверенно, харизматично, будто ему всегда было тесно в обычном разговоре. — Мы собрались сегодня, чтобы отпраздновать возвращение Гарри. Гарри, с которым мне наконец посчастливилось познакомиться, предупредил, чтобы я не смел позорить его публично. Поэтому скажу просто вот что. — Мадж поднимает бокал и поворачивается к Гарри. Тот сразу опускает взгляд в пол — он никогда не умел принимать похвалу. Толпа повторяет движение: бокалы взмывают вверх, все взгляды сходятся на Гарри. — Гарри, мы никогда не сумеем выразить, насколько мы все тебе благодарны. Насколько мы ценим всё, что ты сделал. Единственное, что нам остаётся — пытаться держаться твоего примера: сражаться до конца за то, что мы любим. За тех, кого любим. Мы рады, что ты вернулся. Живой и невредимый. За Гарри. — За Гарри, — эхом отзывается толпа, и бокалы звенят. Гермиона встречается с ним взглядом. Поднимает бокал в его сторону и чуть кивает — так, словно говорит без слов: ты это заслужил, глупыш. — Наслаждайтесь вечером! — радостно объявляет Мадж и делает шаг назад, давая понять, что речь закончена. Снова играет музыка, и толпа расплывается по крыше. Голоса сливаются в привычный гул и звучат поверх ровного, задорного баса. Гермиона улыбается, наблюдая, как Мадж подходит к Гарри, хлопает его по спине, и они тут же начинают разговаривать. Луна остаётся рядом, как будто так и должно быть. И единственное, о чём думает Гермиона: всё хорошо. Всё хорошо. — Грейнджер, а ты не хотела выступить? Она замирает. От его голоса сердце ёкает где-то в горле. Гермиона едва сдерживает улыбку, когда оборачивается — и видит Драко с двумя полными бокалами шампанского. — Гарри сказал Маджу, что мне категорически нельзя выступать, — отвечает она, и в голосе звучит веселье. — По его словам, я слишком сентиментальная и обязательно устрою драму века. Уголок губ Драко приподнимается. Он протягивает ей бокал, а свободную руку прячет в карман брюк. — М-м. Пожалуй, одно из самых логичных решений Поттера. Гермиона бросает на него ленивый, почти обиженный взгляд — и они вместе уходят от толпы к краю крыши, туда, где тише и больше свежего воздуха. — Ну что, — протягивает Драко, прислоняясь к бетонному парапету, так, будто ему везде удобно. Смотрит на Гермиону с откровенно довольным видом — не прячась, медленно рассматривает. — Ну что, — повторяет она, тоже опираясь плечом о парапет и выгибая бровь. — Ты не знаешь, есть ли у нас какие-нибудь правила, запрещающие целоваться с коллегой, которая сегодня в платье и выглядит чертовски прекрасно? Гермионе с трудом удаётся сдержаться и не фыркнуть. Она ставит бокал на парапет и скрещивает руки на груди. — Почти наверняка… не поощряется. А потом чувствует себя глупо, но очень довольной своей шуткой, потому что озирается, словно ищет эту «коллегу в платье». — Я просто не знала, что сегодня в платье пришла Агнес. Она кивает в сторону пожилой секретарши: в толпе видна только её светлая голова. Драко усмехается и делает шаг ближе — так, что между ними остаётся всего один вдох, они почти касаются друг друга. — О да. Милое платье в оборочках. Она попросила позже встретиться с ней в офисе и… «обсудить мою зарплату». Гермиона кладёт ладонь ему на грудь и проводит по пуговицам рубашки, медленно, как будто считает. — Везунчик. А ты сказал ей, что ты уже встречаешься? Драко шутливо пожимает плечами. Его рука ложится ей на бедро и притягивает ещё ближе — одним уверенным, привычным движением. — Да. Она ужасно расстроилась. — Бедная Агнес, — говорит Гермиона, не сводя глаз с его губ. — Бедная Агнес, — кивает он и наклоняется, чтобы мягко поцеловать её. Когда они отстраняются друг от друга, оба поворачиваются и смотрят на город, раскинувшийся перед ними — как раз вовремя, они видят, как солнце полностью скрывается за линией горизонта. — Джинни и Блейз зовут нас в воскресенье к себе на новоселье, — говорит Драко. В профиль он кажется почти нереальным: острые скулы ловят последние отблески света. — Здорово, — тихо отзывается Гермиона и подпирает подбородок ладонью. Рука Драко задевает её, и она видит краем глаза, что он кивает. — Отлично. Скажу им, что мы придём. Гермиона уже собирается сказать, что тогда стоит прихватить бутылку вина, но за спиной раздаются шаги. Они оборачиваются: Мадж, всё ещё улыбается после очередного разговора, от которого он, видимо, ловко увернулся, подходит к ним и тоже смотрит на город. — Мадж, — Драко слегка наклоняет голову в знак приветствия и делает глоток шампанского. — Драко. Гермиона. Я вам уже говорил, как я вами горжусь? Гермиона поворачивается к нему и улыбается — чуть умилённо, почти по-семейному. — Пару раз. Ну… всего пару. Мадж отмахивается, и под черепаховыми очками его глаза искрятся радостью. — Только вы двое могли это вытянуть. Я даже не знаю, как вас благодарить. Вы отлично справились. Рядом Драко закатывает глаза. Гермиона этого не видит, конечно, но чувствует — настолько это стало привычным, будто он делает это не раздумывая, на автомате. — Послушайте, — вдруг серьёзно говорит Мадж. — Я подошёл, потому что у меня к вам вопрос. Теперь он точно завладел их вниманием. Он поворачивается к ним, переводя взгляд с одного на другого. — У меня есть зацепки по паре новых историй. Одна — в Америке. Вторая — в Уэльсе, на побережье. Я хочу отдать их вам. Гермионы чувствует, как под кожей вспыхивает азарт. — Вы можете каждый взять по одной, — продолжает он, — а можете сделать обе вместе. Решайте сами. Просто подумайте и скажите мне до понедельника. Драко проводит рукой по подбородку, по невидимой щетине — спокойно, лениво, будто это обычный рабочий день. — Понял, босс. Мадж щёлкает языком, будто ставит точку, подмигивает им и отталкивается от парапета, исчезая в шумной толпе. Гермиона и Драко снова поворачиваются к пейзажу. По городу загораются огни: окна небоскрёбов подсвечиваются тёплыми пятнами, фары и фонари становятся крошечными искрами вдалеке. Несколько мгновений они молчат. Никто из них не говорит ничего о просьбе Маджа — мир будто притихает вокруг, ветер перебирает волосы, музыка и смех плывут рядом, как фон. Гермиона поворачивается, когда чувствует, что Драко смотрит на неё, — она уже знает, что он скажет. — Вместе? — спрашивает он, приподнимая бокал. У неё распирает грудь от нежности, и она уверена: сейчас у неё на лице читается неприкрытое счастье. Гермиона коротко и решительно кивает. — Вместе.