Глава VIII. Возвращение

Учиха Итачи сидел за длинным столом, склонившись над картой. На свитке были аккуратно прорисованы линии постов: от перевалов до нижних троп, ведущих к подножию Кагиямы. Отмеченные чернилами точки уже стали реальными укреплениями — дозорные сменялись, сигнальные башни были выставлены, маршруты снабжения рассчитаны. — После этого пойдём напрямую в Кагимуру, — ровным голосом докладывал один из командиров. — Мы можем начать свёртывать лагерь завтра на рассвете. Итачи кивнул, взгляд его оставался холодным и сосредоточенным. Всё шло по плану. Война окончена, Кагияма взята, и теперь нужно было перенести центр управления обратно, в сердце их страны. Дверь тихо скрипнула. На пороге замялся Инуи. Молодой Учиха, приставленный к Сакуре, держался уверенно, но сейчас в его позе чувствовалось что-то неловкое. — Господин Куракаге, — произнёс он после паузы. Итачи поднял глаза, но ничего не сказал. Его молчание всегда означало одно: продолжай. — Это касается Харуно Сакуры, — выдохнул Инуи. На этих словах в помещении воцарилась напряжённая тишина. Несколько штабных шиноби переглянулись, кто-то откашлялся, но ни один не посмел задать вопрос. Инуи замялся, вдруг осознав, что, возможно, зря заговорил при всех. Его взгляд скользнул по карте, по лицам старших, и он чуть склонил голову: — Простите. Возможно, стоит обсудить это отдельно. Итачи, не поднимая головы от карты, произнёс ровно: — Мы и так почти закончили. Он поднял руку — короткий, властный жест. — Совещание окончено. Дальнейшие приказы вы получите через час. Шиноби поднялись почти одновременно, разом поклонились и один за другим покинули помещение. Остались лишь он и Инуи. Итачи откинулся на спинку стула и впервые за всё время позволил себе усталый вдох. — Говори. Теперь взгляд Инуи стал твёрже. — Харуно Сакура заперлась в своей комнате. Отказывается покидать Кагияму. Я мог бы силой вывести её или усыпить, но счёл нужным спросить вашего решения. Итачи скрестил пальцы у лица, прикрыв ими губы. — Понятно. Он замолчал, и в этой тишине Инуи почувствовал, как будто его каждое слово сейчас будет взвешено. Было очевидно, что вряд ли Учиха Итачи собирался сейчас лично разбираться с капризами своей невесты, которая заперлась в комнате. Инуи это прекрасно понимал. Его долг был прост — доставить её в Кагемуру любыми средствами, пусть даже силой. И сперва он именно так и собирался поступить. Пальцы уже почти складывались в печать — лёгкое гендзюцу, чтобы усыпить её и решить проблему в два шага. Но что-то его остановило. Внутри неприятно кольнуло: слишком уж это походило на обращение с пленницей, а не с будущей женой Куракаге. Инуи понимал: Учиха Итачи не любил колебаний. Приказы следовало выполнять быстро и беспрекословно, без уточнений и лишних слов. Но в этот раз всё было иначе. Здесь замешивалось нечто большее, чем обычное распоряжение. Он чувствовал, что ошибка могла стоить ему слишком дорого — не только гнева господина, но и потери его доверия. И доверия Сакуры, которое он получил чистой удачей. Поэтому он решил рискнуть. Лучше спросить напрямую, чем действовать так, будто перед ним рядовой узник. И даже если Курокаге посчитает это излишней слабостью — пусть так. Но он будет знать, что сделал верно. И, похоже, он оказался прав. Потому что после короткой паузы Итачи поднял на него взгляд и произнёс: — Я сам с этим разберусь. Инуи чуть наклонил голову, ожидая уточнений. — С этого момента твой приказ аннулирован, — добавил Итачи. — Считай задачу закрытой. Фраза прозвучала холодно и окончательно, не оставляя места для возражений. Всё было ясно: вмешиваться дальше не стоило. Инуи поклонился и, не поднимая глаз, вышел из помещения. Закрывая за собой дверь, он едва заметно качнул головой. Он не имел права жалеть её, не имел права даже думать об этом. Но всё же жалел. В коридоре он столкнулся с Микото Учиха. Она двигалась туда, откуда он сам только что вышел, плавно, статно. Шёлковые слои её кимоно с фиолетовым отливом колыхались от лёгкого сквозняка в каменных переходах. Инуи молча кивнул ей, уступая дорогу. Микото ответила почти незаметным движением головы и прошла мимо, не замедлив шага. Он шагнул наружу, в нишу горы, похожую на балкон, где ветер ударял прямо в лицо. Небо уже темнело. Он постучал носком сапога по камню, задумчиво глядя вдаль. Когда-то, подростком, он курил украдкой, чтобы казаться взрослее. Потом бросил — слишком много дел, слишком много дисциплины, да и курение совсем не одобрялось. Но сейчас вдруг захотелось снова. Затянуться, ощутить горечь дыма. Он откинулся на каменный уступ и тяжело вздохнул. Что ж, пора возвращаться к своим обычным обязанностям. Он оставался руководителем смены стражи на Кагияме — отвечал за дозоры и внутренний порядок. Должность не самая высокая, но достаточно важная: именно через его руки проходили все распоряжения по охране внутренних постов и маршрутов патруля. А значит, пока Куракаге решает свои личные дела, Инуи оставалось лишь одно — следить, чтобы гора дышала спокойно, а никто не усомнился в бдительности Учиха. ~~~ Итачи едва заметно выдохнул, когда раздвинулась дверь, и в комнату вошла Микото. Шаги её были мягкими, ровными, но от этого ещё тяжелее. Он уже знал, о чём она хочет поговорить. И совершенно не хотел сейчас обсуждать с ней Сакуру. — Ты уже посетила могилу отца? — первым заговорил он, даже не дав матери открыть рот. Микото чуть прищурилась, но ответила: — Да. Я видела оба монумента. Ты поступил мудро, решив воздвигнуть их и для наших павших, и для воинов Конохи. Это было дальновидное решение. Оно сгладит обиду и поможет удержать мир. — Она на миг замолчала, затем мягко добавила: — Ты действительно вырос в великого лидера. Итачи кивнул. — Я рад, что ты понимаешь. Сейчас нам важно сохранять баланс. — Конечно, понимаю, — шагнула ближе Микото, и голос её стал чуть острее. — Но скажи мне, Итачи... зачем ты так долго избегал этого разговора? Он опустил взгляд на бумаги, словно ища в них оправдание. — У меня было слишком много дел. Я не мог позволить себе отвлекаться. — Слишком много дел... — она усмехнулась тихо, но с явной горечью. — А о том, что ты расторг помолвку с Изуми, я узнала от Саске. И о том, что ты собираешься жениться на чужеземке — тоже через него. Ты понимаешь, это не похоже на тебя? Итачи поднял глаза, его взгляд оставался ровным. — Тогда, когда меня обручили с Изуми, я был ещё ребёнком. Это было решение клана, не моё. Их ветвь должна была выполнить свои обязательства, но этого не произошло. Сейчас ситуация иная. Лучший выбор — Сакура. — Он сделал паузу и зачем-то добавил: — И она не чужеземка, мы тоже родом из Страны Огня, хоть тогда ее еще и не существовало. — А если завтра изменится обстановка? — Микото склонила голову чуть набок. — Ты бросишь её и найдёшь другую, если это станет выгоднее? Итачи едва заметно покачал головой, его голос стал суше: — Я не из тех, кто меняет решения по прихоти. Она задержала на нём взгляд и вдруг сказала мягче, почти тихо: — Знаю. Но я думала, тебе нравилась Изуми. — Было уважение, — ответил он спокойно. — Но этого мало для союза. — А эта девушка, Сакура? — Микото впервые позволила себе прозвучать уязвимо. — Я хочу услышать, что это не только сухие доводы. Ты сделал слишком много ради неё. Скажи, что за этим стоят не только расчёты. Итачи замолчал. Он не отвёл взгляда, но и не стал говорить прямо. Наконец произнёс так, что в его сдержанности всё же прозвучала твёрдая нота: — Мама, я сделал выбор. И этот выбор окончательный. Микото выдохнула, словно на миг позволив себе облегчение. Но тут же снова напряглась: — Я разговаривала с ней. Она не выглядит счастливой. — Она растеряна, — спокойно ответил он. — Это естественно. Всё встанет на свои места. Тишина повисла ещё на несколько ударов сердца. Потом Микото подошла ближе и коснулась его плеча, позволив себе материнское объятие. — Хорошо, — сказала она тихо. — Я поняла. — Отдохни, мама, — так же спокойно произнёс он. — На сегодня разговоров достаточно. Они вышли из комнаты вместе. Он шагал рядом с ней, сохраняя привычную выправку, а внутри — тщательно пряча всё то, чего не сказал. ~~~ Кажется, все основные разговоры он уже провёл. Со старейшинами. С матерью. С советом Конохи. Всё было улажено. Даже слишком легко. Как будто сама судьба благоволила этому союзу. Но только сейчас, направляясь к её комнате, он понял: он уладил всё — кроме самого важного. С ней. Разговоры о скорой свадьбе уже ползали по коридорам Кагиямы, и он их не пресекал. Пусть слышит, пусть привыкает — так он решил. Это облегчало ситуацию: не нужно было объяснять ей напрямую, всё должно было сложиться само собой. К тому же, он считал, что и так делал всё правильно. Он уже «ухаживал» за ней — по-своему. Готовил ей еду, когда был рядом; переселил в более просторные и тёплые комнаты; позволил свободно перемещаться по верхним уровням Кагиямы; приставил к ней охранника, который, в отличие от большинства Учих, был сговорчив и развлекал её игрой в го. Он даже перестал навещать её слишком часто — лишь оставался поблизости, чтобы она привыкала к его присутствию, не ощущая давления. В его логике это и были знаки внимания: защита, контроль, мягкая уступчивость. Не говоря уже о том, сколько усилий он приложил, чтобы заполучить её. Конечно, она была нужна ему — слишком нужна, физически. Но об этом не знал никто. Со стороны, наверное, всё выглядело так, будто он помешался на ней от любви. И Сакура не могла этого не замечать. Все эти жесты, его постоянное присутствие, его взгляд, задержанный чуть дольше положенного… Всё это складывалось в картину, которую любой другой счёл бы безошибочным проявлением чувств. И именно поэтому её откровенное недовольство казался ему особенно нелогичным. Итачи искренне верил, что этого достаточно. Он не понимал, что именно её не устраивает. Он — глава, стратег, победитель, мужчина с безупречной репутацией и властью. Разве этого мало? Он думал, что любая другая на её месте сочла бы это высшей честью. Он вырос в мире, где подобные союзы не обсуждали. Сильные семьи заключали браки не из любви, а потому что так было правильно, выгодно и укрепляло положение обеих сторон. Если глава клана выбирал женщину, это считалось не ограничением, а честью. Итачи не был случайным человеком, за которого пытались выдать девушку. Наоборот — в глазах общества он был едва ли не лучшей партией, на которую вообще можно было рассчитывать. Его статус объективно превосходил статус Сакуры, даже несмотря на её близость к Хокаге, место в легендарной команде и политический вес, который она приобрела благодаря своим заслугам и окружению. Именно поэтому её отказ ставил его в тупик. Он не видел в своём предложении ничего унизительного или несправедливого. Наоборот — искренне считал, что предлагает ей максимум из того, что способен дать мужчина его положения. Но Сакура вместо благодарности и покорности выбрала бунт. Он остановился у её двери. В руке — свиток. Тот самый документ, где в сухих строках было написано: Харуно Сакура официально переходит под командование Куракаге. Его главный козырь. Он постучал. В ответ — только сдавленный голос, полный злости: — Отвали! Итачи тихо выдохнул. Ему было непонятно, что именно она отвергала. Он сделал уже достаточно, чтобы она почувствовала себя в безопасности. Что ещё ей требовалось? Он провернул замок чакрой и вошёл. Сакура вскочила, волосы разметались, глаза горели бешенством. — Ну и зачем ты пришёл?! — зашипела она. — Я никуда не пойду! — Я понимаю твоё недовольство, — сказал он спокойно. — Но ситуация складывается так, что вернуться в Коноху ты не можешь. — В смысле, не могу?! — её голос сорвался почти на ультразвук. Если бы не печати, сковавшие её чакру, она наверняка уже ударила бы его. Он подошёл к тумбе слева и положил на неё свёрток. — Ознакомься. — Что это? — её голос задрожал, хотя она старалась держаться. — Посмотри сама, — коротко ответил он. Её пальцы дрогнули, но она всё же шагнула, схватила свиток и отступила к стене. Развернула. Первое, что бросилось в глаза, — чёткая подпись. Подпись Цунаде. Её сенсея. Её Хокаге. Буквы расплывались — в глазах защипало. Но смысл был ясен даже сквозь пелену слёз. Сухие строчки: Сакура Харуно отныне признаётся шиноби Страны Тени. Подчиняется приказам Куракаге. Лишается права возвращаться в Страну Огня без его ведома. Все прежние связи и обязательства аннулируются. — Что... это? — её голос сорвался, стал почти детским. Итачи не отвёл взгляда. — Это гарантия того, что тебя не признают нукенином и не бросят на суд. Без этого договора ты бы уже была преступницей, вне закона. Сакура сдавленно хмыкнула, смяла свиток в руках и со всей силы швырнула в него. Он поймал, даже не дрогнув, и спокойно спрятал под плащ. — Не верю, — прошептала она, всматриваясь в его лицо. — Не верю, что она могла это подписать. — Скоро ты встретишься с Хатаке, — тихо сказал он. — Он будет среди тех, кто приедет на обмен. Сможешь спросить у него сама. Сакура замерла. Слёзы катились по щекам, но злость кипела сильнее. — И это ещё не всё. Я слышала, что все говорят... что я твоя будущая жена. И что? Это будет твой первый приказ? Выйти за тебя замуж? Ты думаешь, это вообще нормально?! Он выдержал паузу, не отводя взгляда. — Я понимаю, что для тебя это слишком много, — сказал он ровно. — Но большинство браков в моём положении заключаются не из чувств, а из долга. Из выгоды для клана и страны. Сакура вскинула руки, словно не веря, что слышит это. — И ты называешь это нормальным?! — Можно сказать, тебе повезло, — он на миг замялся, его глаза едва заметно дрогнули. — Потому что… я испытываю к тебе некоторые чувства. Она рассмеялась — коротко, зло, почти истерично. — Некоторые? Спасибо за щедрость! — Я понимаю, что тебя к этому не готовили, — продолжил он, будто не слыша. — Но придётся укротить свои желания. Ты же знаешь, твоя Хокаге могла приказать тебе выйти замуж за кого угодно. Это часть службы шиноби. Ты принимала это, когда решила стать ниндзя. Сакура стиснула зубы, пальцы дрожали. — Ты сравнил мою жизнь с заданием? — Если по-другому не получается — относись к этому как к заданию, — сказал он спокойно. — Так будет легче. Эти слова разрубили воздух, как клинок. Она отступила к стене, вцепилась в край стола так, что побелели костяшки. Всё внутри кричало: «Ненормально. Так нельзя». Но он стоял перед ней, несокрушимый, как скала. Он выдержал паузу. — Я не собираюсь торопить события, — произнёс ровно. — Я дам тебе привыкнуть. — Ты вообще понимаешь, что несёшь? — она почти рассмеялась, горько и зло. — С чего ты решил, что я должна привыкать к этому? Почему именно я?! Какая тебе от этого выгода?! Он задержал взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то мягкое, почти незаметное. — Потому что в тебе есть то, чего нет в других. — Тебе всё равно, что я чувствую? — перебила она, почти крича. — Мне это отвратительно! Я не хочу этого! Он сделал шаг ближе, и его голос стал чуть ниже, но всё так же спокоен: — Ты нужна мне. Сакура отпрянула, кулаки сжались до боли. — Нужна тебе? — её голос дрогнул, срываясь на крик. — Что это вообще значит? Я не предмет, чтобы быть «нужной»! — Возможно, — спокойно согласился он. — Но это ничего не изменит. Он развернулся, будто собираясь уйти. — Стой! — сорвалось у неё. Сакура схватила тяжёлую книгу со стола и метнула в него со всей силы. Глухой удар разнёсся по комнате, обложка расколола край деревянной перегородки. Итачи даже не обернулся. Тогда она рванула сама. В два шага оказалась рядом и ударила кулаком — он перехватил её запястье, как будто предугадав движение. — Отпусти! — завизжала она. — Я не вещь! Не твоя собственность! Она дёргалась, рвала руку из его хватки, пока не сдёрнула с себя рукав кимоно — тонкая ткань пошла трещинами, обнажив плечо. Но даже так вырваться не смогла. Его пальцы врезались в кожу так сильно, что по запястью побежали красные полосы, тонкие капли крови выступили у основания ладони. Она попыталась ударить другой рукой — кулак скользнул по его груди, царапнув застёжку плаща. На пол упала опрокинутая лампа, разбилось стекло. В комнате запахло горелым маслом. Он всё так же удерживал её одной рукой, будто это ничего не стоило. Его глаза вспыхнули шаринганом, и она застыла, будто вцепилась в раскалённый металл. — Закончила? — произнёс он ровно. Сакура рванулась ещё раз, чувствуя, как кожа на запястье саднит огнём. Слёзы бешенства и боли смешались, застилали глаза. Она рухнула на колени, дыхание вырвалось всхлипом. — Я ненавижу тебя! — выкрикнула она хрипло. — Ненавижу! Он отпустил её так внезапно, что она едва не ударилась лицом о пол. Запястье горело, на коже проступали красные следы, словно клеймо. Он посмотрел сверху вниз, на её дрожащие плечи, и произнёс мрачно: — Ненависть сильное чувство. Она вскинула голову, губы задрожали — слова рвались наружу, но застревали в горле. Он сделал шаг ближе. Его взгляд, тяжёлый, но не жестокий, задержался на её лице. — Ты думаешь, что я действую только из расчёта? — его голос был чуть мягче, чем раньше. — Я же сказал, что ты мне не безразлична. Для любого другого это прозвучало бы как скромное замечание. Но из уст Учихи Итачи — это было почти признание в любви. Он, гений клана, глава Кагимуры, стратег, которого уважали даже враги, мужчина, чьё имя произносили с почтением и страхом — говорил ей, что она не безразлична. Наверное, тысячи девушек мечтали бы услышать такие слова от него, считали бы это высшей наградой, знаком избранности. Для Сакуры же это прозвучало как приговор. Как печать, которой её клеймили навсегда. Она знала — не заслужила этого признания. И больше всего на свете не желала его. Сакура горько усмехнулась, сквозь слёзы и злость: — Опять ты это делаешь… Думаешь, я поверю? Зачем? Зачем ты это делаешь? Итачи слегка прищурился. — Ты не веришь, что тебя может просто полюбить мужчина? — спросил он тихо. Слова ударили, как игла под кожу. Она замерла. Внутри мелькнула мысль: а вдруг? — но она тут же сдавила её, почти задушила, как только почувствовала, что мысли двигаются в этом направлении. Нет, нельзя. Это всё неправильно. — Я… — у неё сбивалось дыхание. — Это не может работать так! Он склонил голову чуть вбок, будто изучая редкий экземпляр. — В чём именно проблема? — его голос оставался сухим, спокойным, даже любопытным. — Я не привлекаю тебя? Ее передернуло. — Дело не в этом! — Тогда что? — он сделал еще шаг ближе, склонившись над ней, и стены будто сдвинулись. — Мой статус? Моя сила? Моё слово, которому подчиняются тысячи? Разве этого мало, чтобы ты почувствовала себя в безопасности? Сакура дрожала, слова срывались криком: — При чём тут безопасность?! — крикнула она. — Можно любить человека и при этом чувствовать себя с ним абсолютно вне безопасности! Любовь и безопасность — это разные чувства! И тут она сама испугалась собственных слов. Зачем она это доказывает ему? Почему пытается объяснить очевидное — что такое любовь? На миг её охватило чувство, будто он втянул её в чужую игру, где правила задаёт только он, а она уже отвечает на его вопросы так, словно они действительно имеют значение. Однако Итачи сделал свои выводы из ее молчания. — Или ты уже кого-то любишь? — спросил он прямо. — Если так, лучше скажи мне сейчас. Её дыхание перехватило. — И что, это что-то изменит? Он нахмурился. — Насколько я знаю, у тебя не было связей. По крайней мере, открытых. Её сердце подпрыгнуло, когда он добавил, глядя в упор: — Хатаке Какаши? Сакура вскочила и отшатнулась, пальцы сжались в кулаки, будто она готовилась к удару. — Нет! — выкрикнула она слишком поспешно, слишком резко. — Нет, это не так! Эхо её слов ещё дрожало в комнате, когда до неё дошло, как именно это прозвучало. Не оправдание, а отчаянная защита. Не себя — его. Сердце ухнуло вниз. Она почти видела, как он произносит чужое имя ровным, холодным голосом — так, как произносится приговор. И вдруг её охватил холодный ужас: она ведь совсем не знала этого человека. Он никогда по-настоящему не открывался перед ней — и всё же позволял себе заявлять о каких-то чувствах к ней так же холодно, как о военной стратегии. Сейчас же она впервые ощутила от него открытую угрозу. Как он воспримет её чувства к другому мужчине? Просто как помеху, которую нужно устранить? В её глазах его разум был извращён: он мог решить, что стоит убрать соперника — и тогда место в её сердце автоматически займёт он. Она не знала, так ли это, потому что не понимала его вовсе. Но мысль о том, что, возможно, придётся провести с этим человеком всю жизнь, делить с ним постель, пугала её до дрожи. Одно дело — столкнуться с ним на миссии, признать его командиром, где его холодная расчётливость и несокрушимая логика были ценными качествами. Кагемуре действительно повезло: он был лидером, которому нет равных, и он пойдет далеко. Но мужем? Мужем он превращал саму жизнь в изощрённую стратегию, где каждое слово, каждый жест подчинялся его логике. И в этой игре она всегда, всегда будет проигрывать. Итачи не шелохнулся. Его лицо оставалось безмятежным, но шаринган вспыхнул чуть ярче, и взгляд стал острым, пронизывающим, будто он скользил скальпелем прямо по её мыслям. Он не задавал вопросов. Он уже получил больше, чем рассчитывал. Молчание давило сильнее, чем любой допрос. Сакура прижала ладонь к губам, понимая: одно неосторожное слово — и она не только себя, но и Какаши втянет в эту ловушку. Наконец Итачи отвёл взгляд, словно возвращаясь к прежней теме, и сказал ровно, без намёка на упрёк: — Тогда прими это как данность, — сказал он ровно. — Я дам тебе время. Она моргнула, как будто не сразу поняла. — Время? — Да, — он кивнул. — Я понимаю, всё вышло сумбурно. Но обстоятельства не позволяли иначе. Позже, когда всё уладится, ты получишь его. Сколько нужно. У неё внутри всё сжалось в комок от его будничного тона. Сакура вдруг осознала: он несдвигаем. Никакие крики, истерики, даже её ненависть не трогают его. Он действует в рамках своей собственной логики. И она — полностью в его власти. И никаких козырей у неё нет. А все её возражения, весь её протест он воспринимает лишь как детскую несмышлённость. Как капризы глупой девчонки, которая пока не понимает, какое «счастье» ей выпало. В его глазах ей просто невероятно повезло оказаться выбранной им, стать его женой, и он даже верил, что творит ей благо. Эта мысль ударила сильнее всего. Для него её сопротивление — не настоящая борьба, а всего лишь этап, который она «перерастёт». Для него это не трагедия, а закономерный процесс привыкания. И черт возьми — он ведь мог быть прав? Какой у неё был выбор? Вскрыть вены? Убежать — и обрести позор нукенина? Сдаться — и жить под его властью? Сакура хладно посчитала варианты в голове и отложила каждый. Она была слишком прагматична, чтобы тонуть в сентименте: сильная, рациональная, приспособленка. Её руки знали, как лечить раны; разум — как выживать. И вот теперь он выстроил все так тщательно, так безупречно, что даже этот расчёт выглядел как неизбежность. Он видел её насквозь. Он разложил её страхи по полочкам, подобрал слова, которые резали ровно туда, где было больнее всего. Он подкупал не цветами, не стихами — он подкупал смыслом: безопасность, долг, выгода, обещания — и упаковал это в заботу. Она вдруг ощутила, как конструкция его аргументов осыпается на неё кирпичной лавиной, и понять это — значит признать, что тебя загнали в угол без единого хода. И, Господи, он действительно был гениален. Даже до такой, по его мнению, тупой дурочки дошло — засмеялась где-то внутри Сакуры эта горькая, колкая шутка. Смех был беззвучен, почти мужиканский в своём цинизме. Это было не от согласия, а от понимания: он не только почитал её ценность — он умело сделал так, чтобы она сама увидела свою беспомощность. В эту секунду всё её внутреннее сопротивление — злость, план побега, обиды — вдруг превратилось в холодный расчёт: если он таков, если система так работает, то у неё есть только один ресурс, который он не мог взять просто бумагой и приказом. Время. Он сам пообещал ей его. И этот ресурс она собиралась использовать. Она вдруг взглянула на него совсем другими глазами. Сакура больше не хотела говорить с ним. Ей стало все кристально ясно. Итачи заметил в ней перемену, кивнул как будто больше себе и отвернулся к двери, задержавшись всего на секунду. — Если бы я мог позволить себе дать тебе выбор, я бы дал, — сказал он негромко. — Но я не могу. Он покинул ее комнату оставив дверь открытой, а Сакура так и осталась внутри. Его последние слова повисли печатью в пространстве, въелись ей в мозг. Она была ошарашена осознанием, которое накатило на нее, которое влекло за собой только одно — принятие. Но сперва она поговорит с Какаши. Да, она обязательно поговорит с ним и выяснит что же все-таки произошло на самом деле.