Глава VII. Отступление

Итачи Учиха определённо был доволен собой. Да что уж там — сиял, как начищенный пятак. И Саске, пожалуй, был единственным человеком, кто это замечал. Его брат умел скрывать эмоции лучше всех, и всё же… сейчас в нём было что-то иное. Даже немного тревожное. Саске отмахнулся от мысли, но она настойчиво возвращалась: неужели эти перемены связаны с розоволосой девчонкой, которая томилась запертой под присмотром на Кагияме? Конечно, он бы никогда не осмелился прямо спорить с братом. Да и кто посмел бы? Все знали: Итачи — несомненный гений. Он приведёт клан к процветанию, в этом не сомневался никто. Но всё равно внутри у Саске скребло что-то настороженное. Рядом стояла Микото. Она настаивала быть на обряде подписания, а потом собиралась отправиться на Кагияму, чтобы почтить память мужа и их отца. Для неё это было важно: увидеть, как то, во что Фугаку вложил свою жизнь, наконец получило подтверждение — подписи Хокаге и Куракаге, её старшего сына. — Он ведёт себя иначе, — вдруг тихо сказала она, не отводя глаз от Итачи. — Совсем иначе. Саске повернулся к матери, не зная, что ответить. — Думаю, мне стоит поговорить с этой девочкой, — продолжила она. Взгляд Саске снова скользнул к брату, который в этот момент что-то обсуждал с приближёнными, готовясь к отъезду. — И как ты думаешь… она мне понравится? — Микото улыбнулась краешком губ. — Думаю, об этом стоит спросить у Итачи, — осторожно сказал Саске. Он помолчал и, неожиданно для самого себя, добавил: — Но она… хороший человек. — Хороший человек, — повторила Микото, чуть усмехнувшись. — Интересная характеристика. Закончив приготовления, отряд разделился. Всё выглядело достойно и в то же время практично: часть шиноби двинулась вперед, чтобы прочистить путь и проверить окрестности. Несколько человек оставались рядом с паланкином, где ехала Микото. В её положении бежать или скакать верхом было бы и нелепо, и небезопасно — она всё-таки мать нового Курокаге, и её сопровождение выглядело больше как охрана важной персоны, чем как простая помощь в дороге. Саске остался рядом с ней. Итачи же не задерживался. Его путь лежал впереди. Ему не было нужды ехать рядом с матерью: её охранял Саске, а он сам стремился туда, куда звал его внутренний голод. Он рванул вперёд — и оставил всех позади. Кагияма. Ледяная, угрюмая гора, больше похожая на каменный склеп, чем на крепость. Здесь почти не было зелени, а солнце редко пробивалось в глубину её коридоров. Холодный воздух, каменные стены, полутемные коридоры — всё казалось чужим и давящим. Но Итачи это не заботило. Для него на этой горе было своё солнце. Оно ждало его в глубине, согревая изнутри сильнее любого костра. Он отсутствовал всего пять дней, но уже чувствовал: слишком долго. Притяжение усиливалось, становилось невыносимым. Он почти видел её, почти слышал её дыхание, и это жгло сильнее, чем голод или жажда. Первые два дня прошли незаметно. Он был полон сил, даже эйфоричен, словно запасся её присутствием на будущее. На третий день он понял: шаринган больше не держался так долго. Если раньше он мог оставлять его раскрытым часами — теперь глаза уставали. Он начал экономить, активируя его только при необходимости. На четвёртый день появилось странное першение в горле. Симптом, будто у него обезвоживание. Смешно, но вместо того чтобы думать о воде, его мысли снова и снова возвращались к ней. Харуно Сакура казалась единственной, кто мог утолить эту жажду — не физическую, но куда более мучительную. На пятый день он уже не выдерживал. Летел сквозь лес, сквозь ветви и туман, как стремительная стрела. Неумолимая. Быстрее, чем его люди, быстрее, чем позволял разум. Он оставил всех позади, потому что не мог иначе. Когда он приземлился у входа в нижние ступени горы, дыхание вырвалось рывком. Скорость, с которой он мчался, была сродни той, что он развивал лишь в бою, когда жизнь висела на волоске. Это было странно. Его не просто тянуло сюда — его вело, как железо тянет к магниту. Он знал слишком точно, где она. Без колебаний пересёк пост караула, его пропустили мгновенно — никто не смел задерживать Куракаге. Прошел нижние уровни, поднялся выше, миновал коридоры. Но в её комнату не пошёл. Он свернул во двор. Там, на склоне, в расселине горы, чудом выросло дерево. Старый вяз, с корнями, вцепившимися в камни так прочно, будто сама земля держала его за руки. Листья колыхались в редком ветре, отбрасывая резкие тени на светлый камень. Итачи остановился у выхода из пещеры. На мыски его сандалий падал луч закатного света, но сам он остался в тени. Только половина лица оказалась выхвачена этим неровным золотым светом, и от этого его черты казались резче, мрачнее. Сакура сидела под вязом. В её руках белые камешки для игры в го, доска была разложена прямо на коленях. Напротив неё — Учиха Инуи, приставленный к ней охранник. Он склонялся над доской, сосредоточенно выбирая ход. Зелёные глаза Сакуры поблёскивали в полумраке, на лице танцевали тени от листвы. Она не выглядела счастливой — но и не была зажата, как с ним. Рядом с Инуи её плечи были чуть расслабленнее, движения мягче. Итачи смотрел, и спираль, свившаяся у него в животе за эти дни разлуки, отпустила. Даже на таком расстоянии. Он не сделал ни шага ближе. Лишь стоял, молча, в темноте, впитывая её присутствие. Он мог бы выйти — Инуи точно знал, что он здесь. Но тот не подал ни малейшего вида. Итачи позволил себе задержаться в тени. Достаточно близко, чтобы видеть её. Но на таком расстоянии, где боль жажды стихала, и в груди оставалось лишь это странное ощущение… Ему хотелось подойти. Больно хотелось — так, чтобы между ними не осталось ни молекулы воздуха, чтобы её дыхание слилось с его и всё, что было вне — исчезло. Но это было не просто желание прижаться или даже обнять её; он хотел засунуть её внутрь себя, поглотить целиком, сделать частью своего тела, чтобы она навсегда перестала быть чем-то отдельным. Это ощущение было одновременно прекрасным и ужасным. Смотреть на неё было странно: он словно видел собственную руку, которая вдруг отделилась и начала жить собственной жизнью. Часть его была где-то вне — непокорная, свободная, недоступная управлению. Он мог представить, как согнёт эту руку, возьмет ей что-то, направит, — и всё же она была сама по себе. Такое разделение — быть и хозяином, и пленником в одном лице — ломало привычную схему причин и следствий, на которой он строил всё своё существование. Итачи сдержался. Не сделал ни шага. Он глубоко вдохнул, почувствовал вкус воздуха, и медленно отступил в тень, растворившись в полумраке. Его уход был не побегом — скорее необходимой паузой, чтобы собрать мысли и не позволить импульсу разрушить расчёт. Он видел; этого было достаточно для начала. Теперь — практические мысли. Эмоция отложилась в спине как тлеющий уголёк, и требовала порядка: надо было привести в порядок бумаги, отдать приказы, убрать то, что не должно остаться, и забрать то, что должно быть с ним. Кабинет, документы, люди — всё это было частью игры, и он не мог позволить ей остаться беспорядком. Он сделал шаг прочь от двора и плавно скользнул вглубь коридора. ~~~ Инуи сделал ход уверенно, поставив чёрный камень в точку, где почти смыкалось кольцо его территории. — Ну что ж, кажется, я опять выиграл, — сказал он, приподняв уголок губ. Сакура уставилась на доску. На первый взгляд его слова были правдой: чёрные почти окружили её белые камни, оставив всего пару точек для дыхания. Но она ведь не зря когда-то наблюдала за партиями Шикамару. Кажется она знала один тонкий приём, когда в безвыходной ситуации можно резко изменить ход партии, перехватить инициативу. Она медленно взяла белый камень, подержала его на кончиках пальцев и, прищурившись, поставила его прямо в центр его строящейся территории. На секунду казалось, будто она добровольно отдаёт ход, но на деле её камень отрезал часть группы противника, создавая зазор для контратаки. Инуи вскинул бровь. — Хм… неплохо, — пробормотал он, чуть склонившись ближе, чтобы рассмотреть доску. Сакура уловила редкое выражение на его лице — лёгкое удивление. Да, ситуация по-прежнему была сложной, но теперь у неё возник шанс. Пусть крохотный, но всё же шанс. — Видишь? — тихо сказала она. — Ещё не всё потеряно. Инуи усмехнулся, и в его глазах мелькнул азарт. — Ну что ж, посмотрим, сможешь ли ты выкрутиться. Он взял следующий камень, явно собираясь перекрыть её манёвр самым безжалостным способом. Инуи на мгновение замер с камнем в руке. Уши словно уловили что-то невидимое, и он чуть было не вздернул голову, будто собака, почуявшая хозяина. Он чувствовал: там, позади, в глубине выхода, стоял его Куракаге. Стоял и молчал, просто наблюдая. Присутствие Итачи было настолько очевидным, что в нём нельзя было сомневаться — воздух вокруг словно стал плотнее, тяжелее. Инуи на мгновение запнулся, но быстро взял себя в руки. Если Куракаге не подошёл ближе и не вмешался, значит, и он сам не должен подавать виду, что заметил его. Тем более — при Сакуре. Он медленно выдохнул, положил камень на доску и попытался сосредоточиться на партии. Но теперь каждый его ход давался с усилием: он чувствовал, как сверлящий, пронзительный взгляд впивается ему в спину. Будто сама доска дрожала под этим взглядом. Сакура, будто ничего не заметив, молча усмехнулась и продолжила делать ходы. Она почувствовала уверенность: Инуи допустил ошибку. Пальцы двигались спокойнее, чем раньше, и впервые за эти дни внутри мелькнуло крошечное чувство победы. Аура Итачи, давившая из темноты, внезапно растворилась. Он ушёл. Давящее присутствие исчезло так, будто его и не было. Инуи, хоть и редко общался с Куракаге лично, относился к нему с искренним уважением. Тем более сейчас, когда сам Учиха доверил ему поручение — охрану своей невесты. Это было почётно, и вместе с тем накладывало на него огромную ответственность. Он смотрел на Сакуру не как на женщину, а как на объект своей задачи. Она отличалась от остальных: в её взгляде горело что-то чужое для его народа — огонь Конохи. Инуи понимал: именно эта чуждость могла обернуться для неё проблемой. И потому его долг был прост — не позволить, чтобы она сломалась раньше времени. Он слышал слухи, но не интересовался ими. Шепотки не имели значения. Его дело — охранять. И за эти пять дней он видел перемены: сначала она была словно еж, загнанный в банку, готовый уколоться о собственные иглы. Теперь же напряжение чуть спало. Всё ещё настороженная, но рядом с ним позволяла себе хотя бы каплю спокойствия. Конечно, он не понимал мотивов Куракаге. Но это было и не его дело. Его дело — выполнить поручение. И если для этого нужно было сыграть с ней хоть тысячу партий в го, он сыграет. Не потому что хотел её развеселить или подружиться, а потому что так проще держать объект под контролем. И всё же он отметил про себя: во время игры она переставала изводить себя мыслями. И этого было достаточно. ~~~ Сакура знала: он вернулся. И у неё чесались клыки — сто тысяч, миллиард чёртовых вопросов — всё это требовало выхода наружу. Но Итачи будто специально избегал прямого контакта. Да, он появлялся то тут, то там, но не подходил к ней близко; всегда держал дистанцию, как будто играл в какую-то холодную, выверенную роль. Она видела его постоянно. Он попадался ей на глаза будто невзначай — то у окна, то в коридоре, то на террасе. На этой огромной горе он мог бы легко и вовсе не показываться. То, что он выбирал «случайные» появления, ощущалось намеренно — как тихая игра на растяжке. Это раздражало сильнее любой открытой враждебности. Прошёл всего второй день с его возвращения, но для неё это уже было слишком много. За эти два дня он попадался ей на глаза раз пять–шесть, и каждый раз между ними как будто ставили стену нарочно. Он демонстрировал себя фрагментами, словно испытывал её терпение. Сакура почувствовала, как внутри зазвонила злость. Должна ли она подойти и униженно просить аудиенции? Она скривилась от этой мысли. В то же время в груди росло другое, ещё более тёмное желание: подойти и ударить его со всей силы. Последняя пощёчина в её жизни? Почему бы и нет. Она сидела во дворе, держала книгу на коленях и смотрела в неё так, будто собиралась прожечь страницы насквозь. Глаза не скользили по строкам — нет, она просто сверлила бумагу взглядом, от злости, что переполняла её. После возвращения Итачи на Курояме стало заметно больше шиноби. Казалось, охрана вокруг ослабла — но это было обманчивое чувство. Людей стало больше, и теперь было ясно: сбежать стало окончательно невозможно. Всё вокруг создавало видимость непринуждённости, но на деле теснило сильнее прежнего. Все вокруг были в приподнятом настроении. Кто-то переговаривался оживлённо, кто-то смеялся. Казалось, все праздновали победу — кроме неё. Она чувствовала себя единственной, кто сидит в углу и мотает злость и обиду на кулак. Конечно, почему бы им не радоваться? Их лидер вернулся, получил всё, что хотел, откусил кусок чужой страны и закрепил за собой власть. Да, не без потерь, но шиноби никогда не считали потери чем-то необычным. А она? Она — «невеста Куракаге», как, она уже убедилась, шептались за её спиной. Военный трофей. Добыча, вырванная из чужого королевства, как в сказках — где дракон хватает принцессу и тащит в свою пещеру. Только здесь пещера была реальной, каменной, ледяной, и дракон носил фамилию Учиха. Сакура вновь заскрипела зубами. — Харуно Сакура, — вдруг окликнул её голос. Она резко подняла голову. Напротив стояла женщина. Статная, прямая, с таким лицом, что возраст определить было невозможно: черты утончённые, бледные, словно высеченные из мрамора. Не холодные — но слишком правильные, чтобы остаться незамеченными. Волосы собраны в идеальный узел, взгляд — спокойный, прямой. Сакура дёрнулась, сразу вскочила на ноги. Она поняла: это явно кто-то из тех, кто принадлежит к самым высоким кровям. Женщина сделала шаг ближе. Её руки оставались спокойно переплетёнными перед собой, осанка — безупречно ровная, словно она сама была частью этой горы: строгой, величественной, неподвижной. На ней было сиреневое кимоно с серебряной вышивкой, лёгкий блеск которой перехватывал свет сквозь листву. Сакура всмотрелась в неё. Всё нутро кричало: поклонись. Чутьё шиноби, выработанное на десятках миссий, орало в голове, что это явно кто-то из тех, перед кем принято склонять голову. Но она упрямо сжала губы. Она не собиралась пресмыкаться, эти люди не заслуживают от нее и крупицы уважения. И всё же, когда пауза затянулась и стало очевидно, что женщина не заговорит первой, пока не получит знака уважения, Сакура нехотя скрестила руки перед собой и склонилась в вежливом поклоне. — Вы знаете моё имя, — сказала она, выпрямляясь. — Может быть, назовёте своё? Взгляд женщины был прямым, мягким и бархатным, но в то же время слишком тёмным. Сакура видела глубже, чем многие. Она уловила в ее глазах знакомые следы — потрескавшиеся сосуды, тусклые зрачки. Это были глаза шиноби, слишком долго полагавшегося на шаринган. Когда-то эта женщина использовала его до предела, и сосуды остались алыми навсегда, памятью о прежней силе. Сейчас она, без сомнения, видела хуже, чем в лучшие годы. Но лицо её оставалось удивительно ясным, будто само время щадило его. Сакура сразу заметила в чертах сходство с Итачи: линия подбородка, изгиб скул, эти невероятные волосы. Это не могла быть сестра — насколько ей было известно, у наследников Учиха их не было. Значит… мать? Мысль мелькнула и застряла, но она не решилась озвучить её. Женщина будто сама подтвердила её догадку. — Моё имя — Микото, — сказала она мягко, почти дружелюбно, и чуть повернулась в полоборота, приглашающим жестом указывая внутрь. — Я бы хотела побеседовать с вами. Сакура двинулась за женщиной. Та шла неспешно, но уверенно, и Сакура не сразу поняла, куда ведут её шаги. Лишь на середине пути она осознала: они идут в её комнату. Мысль о том, что эта женщина знает, где она ночует, была неприятной. Казалось у каждого на этой горе было личное пространство, кроме нее. Микото остановилась у её двери и лишь чуть склонила голову, ожидая, что Сакура откроет. Что ж, Сакура впустила её и сама вошла следом. Взгляд женщины скользнул по комнате — точный, цепкий, как у хирурга. Сакура едва сдержала усмешку. Здесь было почти нечего рассматривать: она оставляла минимум следов, будто готовилась исчезнуть в любой момент. Даже кровать застелена так ровно, что казалось, хозяйка не живёт здесь, а только ждёт удобного часа сбежать. — Здесь довольно скромно, — наконец сказала Микото, остановившись посреди комнаты. — Похоже, вы не собираетесь задерживаться. Сакура на мгновение опешила, но тут же выпрямилась. — Конечно, не собираюсь. Микото медленно повернулась к ней. — Мой сын думает иначе. Сакура скривилась. — Я не знаю, о чем думает ваш сын. Но очень скоро должен быть обмен. И я надеюсь покинуть это место как можно скорее. Микото всмотрелась в неё, и вдруг на её губах мелькнула едва заметная усмешка. — Вот как... Занятно. Мне говорили, что ты влюблена в него до беспамятства. — От такого резкого перехода на «ты» у Харуно едва заметно дернулась бровь. — Что? — Сакура едва не задохнулась от возмущения. — Это полная чушь! Я хочу как можно быстрее уйти отсюда! Микото слегка покачала головой, и выражение её лица стало жёстким. — Тогда лучше услышать это от меня сейчас, чем позже — от обстоятельств. Мой сын — не обычный человек. Мой сын — лидер. И если он принял решение, значит, оно окончательное. У него всегда есть причины, даже если они не очевидны для других. Сакура шагнула ближе, вглядываясь в её лицо, пытаясь уловить хоть намёк на сомнение. — Но вы же сами понимаете, я не лучшая кандидатка для него. Разве не так? Микото выдержала её взгляд. — Ты ошибаешься. Если он выбрал тебя, значит, это правильный выбор. Для него. И для нас. Её голос прозвучал так спокойно и уверенно, что Сакура сразу поняла, что найти в ее лице союзницу не получится. Даже несмотря на то, что вся эта ситуация эту женщину явно не устраивала, она не собиралась подвергать сомнению решение своего сына. Микото чуть склонила голову, и её тон снова стал мягким, почти светским: — Я думала, наш разговор примет иной оборот. Но, пожалуй, мне пора откланяться. Она развернулась и вышла, оставив Сакуру стоять посреди собственной комнаты — растерянную и злую. Последнее слово опять было не за ней. Действительно, ее мнение тут никого не интересовало. Какая замечательная семейка! К сожалению для нее, частью которой она бесповоротно станет. Микото уверенным шагом шла по коридору, и мысли одна за другой наваливались на неё. Всё происходящее казалось ей странным. Итачи ранен в бою. Его излечивает чужестранка с розовыми волосами, из вражеской деревни. После этого он разрывает помолвку, которая существовала с его детства, — союз, тщательно выстроенный старшими, выгодный и спокойный. И вместо этого начинает устраивать целую кампанию: использовать связи, вливать ресурсы, распространять донесения и слухи. Всё ради того, чтобы показать всему миру — эта девочка теперь стоит на стороне Учиха. Он вытряхивает её из лап Конохи, забирает к себе, запирает на Кагияме и теперь торопится женить на себе, будто у него нет времени ждать. И всё это — несмотря на то, что сама девчонка ни капли уважения не выказывает ни ему, ни даже его матери. Её глаза пылают злостью, она смотрит на всех вокруг с вызовом, и каждый её шаг — это готовность сбежать, как только представится возможность. Микото ожидала увидеть что угодно. Влюблённую дурочку, которая сама рвётся к её сыну. Простодушную девушку, легко поддавшуюся на его внимание. Или, на худой конец, невероятную красавицу, чьё лицо и тело объясняло бы хотя бы часть его упрямства. Она даже допускала мысль о неосторожной беременности — причине, по которой Итачи, как благородный сын своего рода, снизошел бы до брака с ней. Но не это. Не девчонку, которая пылает огнём, но заперта, как зверь в клетке. Не ту, в глазах которой жила ненависть к происходящему и готовность в любой момент сбежать. Это было не похоже на Итачи. Зачем она ему? Единственным объяснением казалось одно слово — «влюбился». Она почти ухватилась за эту мысль, когда впервые услышала о его поступках. Захотелось поверить, что её сын, такой сдержанный, наконец позволил себе обычное человеческое чувство. Но если это действительно была любовь… то выглядела она чудовищно. Не взаимность, не союз душ, а почти принуждение. Словно он решил, что раз однажды почувствовал к ней это притяжение, то теперь она обязана принадлежать ему. Это не было в его духе. И именно поэтому Микото не понимала. Он ли это вообще? Или с её сыном происходило что-то, чего она до конца не могла понять?