Игра в правду

(От лица Дейва) Тишина в мужском туалете была густой, тягучей, как сироп. Она нарушалась только шипением моей собственной крови в ушах и ровным, мерным потрескиванием табака в сигарете Кавински. Я стоял, прислонившись к холодной кафельной стене, стараясь дышать как можно тише, как он и велел. Каждая клетка моего тела кричала о нелепости этой ситуации. Я, Дейв, добровольно заточил себя в вонючем клозете с самым опасным парнем школы, и всё потому, что мой трусливый мозг счел это меньшим из зол по сравнению с перспективой болтаться без дела по пустым коридорам. Он сидел на подоконнике, закинув ногу на ногу, его алое пятно радужки в ореоле золотистых ресниц было приковано к закрашенному краской окну. Казалось, он полностью забыл о моем существовании, погрузившись в созерцание собственного отражения в грязном стекле или в какие-то далекие, кислотные мысли. Эта минута относительного спокойствия дала мне возможность проанализировать его. Слегка смуглая кожа, острые скулы, волосы цвета выгоревшего на солнце льна – он и правда был чертовски красив. Словно ядовитый цветок, который манит именно потому, что знаешь – трогать нельзя. Когда прозвенел звонок, означающий конец урока, он бесшумно спрыгнул с подоконника, потушил о бетонный пол окурок и, не глядя на меня, бросил: «Пошли. Не отставай, голубня». Фраза обожгла, как удар хлыста. «Голубня». Он не просто придумал обидную кличку – он нашел самую мою уязвимую точку, мой дурацкий шарф, мою любовь к синему цвету, мое стремление спрятаться, и вывернул это наизнанку, превратив в унизительный ярлык. Но я, стиснув зубы, поплелся за ним, как привязанный щенок. Коридор наполнился шумной, беснующейся толпой. Мы шли сквозь нее, и люди расступались перед Кавински, как воды Красного моря перед Моисеем. Одни – с подобострастием, другие – со страхом. Я шел в его кильватере, чувствуя на себе десятки любопытных и удивленных взглядов. Что Дейв-Придурок делает рядом с Кавински? Они обменивались шепотами, и мне хотелось провалиться сквозь землю. Мы приближались к кабинету физики, где должен был проходить следующий урок. Наш класс уже толпился у двери. И тут Кавински остановился, обернулся ко мне, и на его губах играла та самая, знакомая по слухам, усмешка хищника, нашедшего новую игрушку. Он положил мне руку на плечо – жест, внешне почти дружеский, но его пальцы впились в меня с такой силой, что я едва не вскрикнул. «Ну что, мои наилюбимейшие одноклассники,» — его голос, негромкий, но прорезающий гул толпы, заставил всех замолчать. — «Кому голубого пса одолжить? Выгуляю, поиграю, верну в целости… почти.» Мир сузился до точки. Кровь ударила в виски, застучала в ушах, заглушая все звуки. Я почувствовал, как по моему лицу, обычно мраморно-холодному, расползается густой, позорный румянец. Он назвал меня псом. Псом. При всех. Все эти недели наблюдений, весь этот внутренний трепет, вся эта дурацкая надежда, что в его циничном мире нашлась какая-то щель, куда я мог бы втиснуться – все это разбилось вдребезги об одну-единственную фразу. Я не думал. Мысли отключились, уступив место слепой, животной ярости. Словно из глубин моего обычно спокойного «тихого омута» поднялось нечто темное и холодное. Я рванулся с места, сбив с его плеча его же руку. «Ах ты, ублюдок!» — прохрипел я, и мой собственный голос прозвучал для меня чужим. Я замахнулся. Жалкий, неуклюжий удар, который никогда бы не достиг цели. Кавински даже не дрогнул. Он смотрел на меня с тем же скучающим выражением лица, с каким смотрел на закрашенное окно. В его алых глазах мелькнуло что-то вроде разочарования. Легким, отработанным движением он блокировал мою руку, ловко перехватил ее, резко дернул на себя, подставил подножку, и весь мой почти двухметровый каркас с грохотом обрушился на линолеум. Воздух с силой вышел из легких. Я лежал, уставившись в грязный потолок, чувствуя, как по щеке растекается жгучий след от удара об пол. Но боли не было. Была лишь всепоглощающая волна стыда. Я полез на Кавински. Я. Социофоб, предпочитающий растворяться в стенах. И что хуже всего – он даже не стал меня бить. Он просто… убрал меня с дороги. Как назойливую муху. И в этот момент распахнулась дверь кабинета физики, и на пороге появилась Марина Сергеевна. Ее лицо исказилось от гнева. «Кавински! Немедленно отпусти его! Что это такое?» — ее визгливый голос вонзился в сознание. Кавински медленно разжал пальцы, выпуская мою руку. Он поднялся во весь свой невысокий рост и окинул учительницу таким взглядом, от которого у меня, лежащего на полу, похолодела спина. «Чо приебалась, шлюха? Муж не дает, вот и к "доходчивому объяснению правил" придираешься?» — произнес он абсолютно ровным, даже скучающим тоном. Тишина повисла звенящей, абсолютной. Марина Сергеевна побледнела, потом побагровела. Она, не говоря ни слова, схватила Кавински за рукав и потащила его по коридору, по направлению к кабинету директора. Он не сопротивлялся, лишь на ходу обернулся и бросил мне последний взгляд. В нем не было ни злобы, ни упрека. Была лишь та самая прежняя, леденящая скука. Мне помогли подняться. В ушах звенело. Кто-то похлопал меня по плечу, кто-то что-то говорил, но я не слышал. Сквозь шум в голове пробился едкий, насмешливый голос Радана, лучшего и, кажется, единственного друга Кавински, но не факт. «Сам терпила, сам догадался на Кавински лезть, сам начал драку, сам получил. Самостоятельный, блять.» Он был прав. Абсолютно, на все сто процентов прав. Я был идиотом. Я позволил эмоциям взять верх над прагматизмом. Я начал это, а отвечать потащили его. Чувство вины, острое и тошнотворное, скрутило мне желудок. Моя пресловутая совесть, которую я обычно успешно глушил, подняла голову и принялась глодать меня изнутри. Весь урок физики прошел в каком-то тумане. Я не слышал ни слова, не видел формул на доске. Передо мной стояло его лицо с этим последним, равнодушным взглядом. Он, конечно, социопат и циник. Но в данной ситуации правда была на его стороне. Агрессором был я. Когда прозвенел звонок, я, не раздумывая, выскочил из класса и почти бегом пустился по направлению к кабинету директора. Я должен был все исправить. Сказать правду. Взять вину на себя. Даже если меня самого вышвырнут с позором, это будет справедливее, чем молча прятаться за его, пусть и мнимым, авторитетом. Дверь в кабинет директора Войда была приоткрыта. Я замер на пороге, затаив дыхание, и осторожно заглянул внутрь. Картина, открывшаяся моим глазам, не укладывалась ни в какие рамки школьного устава. За массивным дубовым столом сидел директор Войд – высокий, бледный, как ночной призрак, в своем неизменном черном костюме. Его темные волосы и синие, почти черные глаза, казалось, впитывали весь свет из комнаты. А напротив него, развалясь в кресле с видом полнейшего безразличия, сидел Кавински. На столе между ними лежала колода карт. Войд смотрел на свою руку с таким мрачным выражением, словно решал судьбу вселенной, а не раскладывал пасьянс. Кавински щелкнул по столу картой – дамой пик. «Ваш ход,» — произнес он, и в его голосе я уловил легчайшие нотки насмешки. Войд тяжело вздохнул, откладывая карту в сторону. «Ты слишком азартен. Это тебя погубит.» «Меня? Погубит?» — Кавински коротко усмехнулся. — «Скорее эта тоска зеленая, что вы называете учебным процессом.» Я стоял, не в силах пошевелиться. Никаких нотаций, никаких криков, никаких вызовов родителей. Они играли в карты. И судя по мрачному лицу Войда, Кавински выигрывал. Мой план, моя напыщенная речь о правде и справедливости, мгновенно рассыпались в прах. Какая разница, кто начал драку в мире, где директор школы играет в карты с учеником, которого только что привели «на разборки»? Они существовали в какой-то иной системе координат, где школьные правила были лишь декорацией, ширмой для каких-то других, более сложных игр. Кавински поднял взгляд и заметил меня в дверях. Его алые глаза сузились. В них не было ни удивления, ни гнева. Был лишь быстрый, аналитический интерес, словно он увидел неожиданный ход в давно надоевшей партии. Я не стал ничего говорить. Я просто отступил на шаг и тихо прикрыл дверь, оставив их в их странном, сюрреалистичном мире. Моя совесть внезапно успокоилась. Потому что стало ясно – Кавински не нуждался в моей защите. Он был не жертвой системы. Он был той силой, которая играла с системой в карты, и, судя по всему, почти всегда побеждала. А я… я был всего лишь голубой пешкой, которую он на время взял в свой расчет. И самый главный вопрос был теперь не в том, простит ли он меня, а в том – зачем я ему вообще понадобился?