Приговор на 40 минут

Мир — это скучный, разжеванный до безвкусицы кусок мяса. А школа — его самая пресная, жилистая часть. Сегодняшнее утро было таким же серым и предсказуемым, пока на моем радаре не появилась очередная шестеренка, пытавшаяся свернуть не по своей зубчатой траектории. Дейв. Лололошка. Голубня. Я уже целый триместр наблюдал за этой серой мышкой, и он стабильно раздражал меня своим существованием. Не сам по себе — люди в целом раздражают, — а своей навязчивой попыткой быть невидимкой. Это так кричаще. Настоящая невидимость — это когда ты в центре зала, и все смотрят, но никто не видит тебя настоящего. А его попытки спрятаться за голубыми стеклами очков и черно-синим шарфом были детским утренником. Сегодня он решил добавить в свой репертуар еще и опоздание. Я видел, как он проскользнул мимо вахтерши, его высокая, чуть сутулая фигура метнулась в главный холл, словно испуганный паук. Мне самому нужно было свалить куда подальше — третий урок обещал быть особенно унылым, а мои легкие требовали никотина, а не очередной порции пыльных знаний. Я двинулся по коридору, чувствуя, как его растерянный взгляд буравит мне спину. Шестеренка заскрипела. Я ускорил шаг, надеясь, что он отстанет, но ощущение стало только острее. Он шел за мной. Тихо, на цыпочках, будто это что-то меняет. Словно я не слышу всего: и его сбивчивого дыхания, и шуршания его дурацких широких штанов, и отчаянного стука его мыслей, который был громче любого крика. Терпение лопнуло. Я резко развернулся, и мои алые глаза, скрытые за оранжевым барьером очков, уперлись в него. Он замер, будто кролик перед удавом. Его фарфоровое лицо побелело еще сильнее, а темно-голубые озера глаз за стеклами расширились от страха. Смешно. Жалко. «Хули надо, голубня?» — выдавил я. Голос был низким, грубым, без единой нотки интереса. Он прозвучал как щелчок выключателя в тихой комнате. Он вздрогнул всем телом. Я видел, как кадык у него дернулся, когда он сглотнул ком в горле. Пауза затянулась. Наконец, он прошептал что-то про информатику. Спросил, туда ли я иду. Нелепо. Такой идиотский, наивный вопрос. Я не мог сдержать фырканья. Воздух с силой вырвался из моих ноздрей, словно вынося наружу крупицу того презрения, которое я испытывал. «Ты придурок, идти к умиду, опаздывая на 15 минут?» — спросил я, растягивая слова. Это был риторический вопрос. Вопрос для шестеренки, которая не понимает, как устроен механизм. Умид — наш информатик, фанатик порядка и пунктуальности. Прийти к нему с опозданием — все равно что добровольно подписать себе приговор на два часа унизительных допросов и сарказма. Он что-то промычал в ответ, но я уже повернулся и пошел прочь. Мне было плевать. Мой мозг требовал никотина, а не разборок с местным придурком. Я толкнул дверь в мужской туалет — мое импровизированное убежище, место, где пахло хлоркой, тайной и бунтом. Я даже не обернулся, чтобы проверить, идет ли он за мной. Какая разница? Но шелест его кроссовков по кафельному полу выдал его. Этот придурок, эта голубня, проследовала за мной прямо в логово. Идиот. Безнадежный, наивный идиот. Я привычно подошел к закрашенному синей краской окну, вскочил на подоконник, чувствуя холод бетона даже сквозь ткань штанов. Достал из кармана пачку, одну единственную сигарету, зажал ее между пальцами. Ритуал. Спокойствие. Щелчок зажигалки, короткое шипение, первый глоток дыма, горького и обжигающего. Он заполнил легкие, вытесняя школьную тошнотворную атмосферу. Я наконец перевел на него взгляд. Он стоял в нескольких шагах, будто пригвожденный к месту. Его пальцы теребили конец своего дурацкого шарфа в черно-голубую клетку. Выглядел он так, будто готов был провалиться сквозь землю. «Вякнешь кому-нибудь из учителей за курево — прибью», — сказал я. Сухо, без эмоций. Констатация факта. Не угроза, а инструкция по эксплуатации реальности. Я не стал смотреть, как он отреагирует. Мне не нужно было. Я уже видел, как он однажды наблюдал за тем, как я разбирался с одним зазнавшимся старшеклассником после уроков. Тот парень был выше меня на две головы и накачан, как горилла. Но это не имело значения. Шестеренки ломаются не от размера, а от точки приложения усилия. Я нашел его. И Дейв все видел. Он видел, чем это закончилось. И сейчас в его памяти всплывали эти кадры — я был в этом уверен. Этой информации ему было более чем достаточно. Он молча кивнул, быстрый, нервный кивок. Его взгляд был прикован к полу. Хорошо. получил инструкцию. Я затянулся снова, выпуская дым клубами в неподвижный воздух туалета. Он стоял. Молчал. Его присутствие начинало меня раздражать сильнее, чем сам факт его слежки. Он нарушал мой ритуал. Вносил диссонанс в мой личный саундтрек, состоящий из гула вентиляции и тихого шипения табака. «Чего торчишь, как столб?» — спросил я, не глядя на него. — «Информатика тебе вторая неделя как не светит. Умид сегодня с утра на уроках повышения чего-то там. Замены нет». Он поднял на меня взгляд, и в его глазах я прочитал целую бурю: облегчение от того, что ему не нужно идти на урок, и новый ужас от того, что он теперь застрял здесь, со мной, на целых сорок минут. Идиот. Он мог бы просто развернуться и уйти. Но нет, он стоял, парализованный собственным страхом и какой-то дурацкой, необъяснимой надеждой. Надеждой на что? Что я, Кавински, вдруг стану с ним дружить? Заговорю о его дурацких наушниках или о том, какой оттенок синего у его худи? Скука. Тоска зеленая. «Иди уже, придурок», — бросил я, отводя взгляд в закрашенное окно. — «Мешаешь дым выдыхать». Но он не ушел. Он сделал шаг вперед. Неуверенный, дрожащий. «А… а что делать?» — прошептал он. — «Если урока нет… куда идти?» Я расхохотался. Это был не смех радости, а короткий, резкий, лающий звук, полный цинизма. «Вот это действительно важный вопрос, голубня. Мироздание рушится, а ты не знаешь, куда приткнуться на сорок минут. Сходи в библиотеку. Или в столовую. Или просто сдохни в углу. Какая, блять, разница?» Он снова сглотнул. Его пальцы сжали край шарфа так, что костяшки побелели. И тогда он произнес нечто совершенно неожиданное. «А… а можно с тобой посидеть?» Воздух застыл. Дым от моей сигареты перестал двигаться. Я медленно, очень медленно повернул к нему голову. Оранжевые линзы моих очков скрывали расширение моих зрачков, но внутри у меня все замерло от чистого, неподдельного изумления. Эта шестеренка только что попросила не просто сменить траекторию. Она попросила встроиться в самый эпицентр механизма, который был настроен на ее же уничтожение. Это было настолько глупо, настолько иррационально, что это почти… почти стало интересным. Как та ядовитая лягушка, которую я видел в документалке — яркая, предупреждающая окраска, кричащая об опасности. И тут находится муха, которая не улетает, а садится на нее и спрашивает: «А можно с тобой посидеть?» Я смерил его взглядом с ног до головы. Его бледное лицо, его голубые очки, его дурацкий шарф. Шестеренка. Просто шестеренка. «Сиди», — наконец сказал я, делая очередную затяжку. — «Только не дыши. Твое дыхание раздражает». Он кивнул, словно получив величайшую милость, и прислонился к стене напротив, стараясь стать как можно уже, меньше, незаметнее. Он достал телефон, но я видел, что он даже не смотрит на экран. Он просто прятался за ним, как за щитом. И вот мы сидели. Я — на подоконнике, царя в своем облаке табачного дыма. Он — у стены, стараясь не дышать. Две противоположности, запертые в четырех стенах вонючего школьного туалета. Мир снова стал скучным и предсказуемым. Но в его скуке появилась новая, странная трещина. Трещина в форме высокой, сутулой фигуры с голубыми очками, которая имела наглость попроситься в мое личное адское пространство. И самое странное? Я ему это позволил. Пока не понял зачем. Может, просто чтобы посмотреть, что будет дальше. Может, потому что даже ядовитому дереву иногда становится интересно, что за насекомое решило ползать по его корням. Шестеренка продолжала вертеться, издавая тихий, назойливый скрежет. И я пока не решал, стоит ли ее просто удалить.