Правила игры Кавински

Свинцовое небо ноябрьского утра идеально гармонировало с моим настроением. Оно было тяжелым, низким, готовым в любой момент разразиться либо ледяным дождем, либо мокрым, нетающим снегом. Давление. Оно чувствовалось не только в висках, но и во всем теле, словно атмосфера сгустилась до состояния свинцовой стены. Каждая клетка моего тела отзывалась глухим, раздраженным гулом, будто внутри меня печатали на старой механической машинке, и каждая буква была – «четвёрка». Четвёрка. По физике. Единственная за триместр, едва заметное пятно на безупречном, ледяном фасаде моих результатов. И этот едва заметный изъян оказался достаточен, чтобы отец устроил целый спектакль. Он не кричал. Он никогда не кричал. Его голос был тише шелеста бумаги, но каждый звук впивался под кожу, как заноза. Мы стояли в его кабинете, где пахло старым деревом, дорогим кожаным переплетом и безразличием. «Недостаточно, Кавински. Недостаточно для тебя. Позволил себе слабость – проявил эмоции. Сначала эта драка с тем… мальчиком, потом – оскорбление преподавателя. Это не уровень. Это уровень быдла». Он не упрекал меня за четвёрку, он презирал за несоблюдение образа. За то, что я позволил себе быть человеком, а не идеальной, холодной машиной. А потом был звонок от Марины Сергеевны. Эта истеричная шлюха, с её дрожащим от праведного гнева голосом, добила картину. Отец слушал, глядя на меня своими бездонными, как у Войда, глазами, и в них читалось одно: «Разочарование». Холодное, безвозвратное, как космический вакуум. Вот этот осадок, густой и липкий, как дешёвый сироп, я тащил на себе в школу. Этот день с самого утра был обречён на провал. И кульминацией этой клоунады должен был стать урок физкультуры. Бег по промозглому полю, в промокшей насквозь куртке, под бодрые призывы физрука, уверявшего, что эта слякоть «полезна для организма». Цирк с конями, где я был одновременно и дрессированным зверем, и зрителем, с отвращением наблюдающим за собственным унижением. Переодевальня гудела, как улей, потревоженный палкой. Пахло потом, влажной одеждой и дешёвым дезодорантом, который лишь маскировал вонь подростковой немытой апатии. Я механически снял куртку, свитер, заменив их на простую белую хлопковую футболку и светло-серые спортивные штаны. Чистый комплект, пахнущий стиральным порошком с оттенком чего-то химически-цветочного, я аккуратно, почти ритуально, убрал в рюкзак. Ритуал очищения. Грязь – там, чистота – со мной, в запасе. Единственный островок контроля в этом бушующем море идиотизма. И тут я поймал на себе взгляд. Пристальный, неровный, словно луч карманного фонарика в темноте, дрожащий и неуверенный, но цепкий. Я знал, кто это, даже не поворачивая головы. Дейв. Он стоял у своего шкафчика, делая вид, что завязывает шнурки, но его поза была неестественной, зажатой. А взгляд… он пялился. Не с тем подобострастным страхом, как остальные, и не с тупым восхищением фанатика. В его взгляде была какая-то раздвоенность: животный страх и при этом – навязчивое, почти клиническое любопытство. Как будто я был сложным уравнением, которое он пытался решить, боясь ошибиться, но не в силах оторваться. Вчерашняя сцена в коридоре всплыла в памяти отрывками, как обрывки дурного сна. Его жалкий, нелепый рывок, больше похожий на падение. Вспышка чего-то дикого в обычно пустых, за стеклами очков, глазах. Стыд, заливший его лицо густой, багровой краской. И та мысль, что мелькнула у меня, когда я видел, как он лежит на полу, прижимая к лицу окровавленную руку: «И это всё?». Я ожидал… большего. Какой-то искры, за которой, как мне показалось, в той дурацкой, звенящей тишине школьного туалета, что-то скрывается. А получил стандартную реакцию загнанного зверька. Разочарование, горькое и предсказуемое, как привкус железа во рту. Я не подал вида, что заметил его наблюдение. Пусть пялится. Мне было плевать. Вернее, так должно было быть. Но сегодня, сквозь похмелье от отцовского «воспитания», это его внимание было как назойливый комар, жужжащий у самого уха. Не опасно, но раздражающе, до бешенства. Знал бы он, что объект его изучения всего несколько часов назад сам стоял, как провинившийся щенок, под тихим, уничтожающим взглядом своего отца, он бы, наверное, удивился. Или нет. В его взгляде, сквозь весь этот страх, проскальзывала какая-то досадно проницательная жилка, словно он видел не миф, не Кавински-легенду, а просто измотанного парня в дорогой, но промокшей куртке. Физрук, краснолицый и потный, как будто только что пробежал марафон, а не вышел из учительской, заставил нас бегать кросс по раскисшему полю, превратившемуся в хлюпающее месиво из грязи и пожухлой травы. Я бежал автоматически, отключая сознание, чувствуя, как холодная влага просачивается через ткань кроссовок, леденя пальцы ног. Каждый шаг отдавался глухим ударом в висках, в такт вчерашним отцовским словам: «Недостаточно. Недостаточно. Недостаточно». План был прост и ясен, как алмаз: отбыть повинность и слить последние два урока. Этот день уже был безнадёжно испорчен, и единственным разумным выходом было провести его в никотиновом тумане за гаражами, в одиночестве. Как и предполагалось, на последнем круге, пока все копошились у входа в раздевалку, толкаясь и смеясь над каким-то тупым анекдотом, я сделал широкий крюк, слился с тенью спортзала, пахнущей старым деревом и пылью, и направился к дыре в заборе на заднем дворе школы. Свобода была близка, физически ощутима. Ещё несколько шагов – и можно было закурить, наконец, заглушив вкус сегодняшнего унижения, выжечь его из гортани едким дымом. Я уже почти был у забора, ржавые прутья которого были знакомы мне лучше, чем параграфы из учебника истории, как услышал за спиной сбивчивое, прерывистое дыхание. Оборачиваюсь – Дейв. Стоит, переведя дух, его длинные, неуклюжие конечности выглядели еще нелепее в мокром, облепившем его спортивном костюме. Он был похож на промокшего цыпленка, но с глазами взрослого, испуганного человека. Его лицо было бледным, восковым, а глаза горели странным огнём – смесью паники и решимости, словно он совершал самое главное деяние в своей жизни. «Кавински, – выдохнул он, и его голос сорвался на шепоте. – Я с тобой». Это было настолько неожиданно и глупо, что у меня не нашлось даже саркастического замечания. Я просто смерил его взглядом, пытаясь найти в этой бледной маске насмешку, игру, что угодно. Но там была только эта дурацкая, непоколебимая серьезность. «Ты понял, что мы сейчас делаем? Сваливаем. Нахуй отсюда, и как можно быстрее. Нас не должно быть здесь». «Я понял, – кивнул он, и его взгляд стал еще упорнее, тверже. – Я не хочу туда возвращаться». В этот момент из-за угла школы послышался яростный, знакомый всему старшему звену окрик, от которого кровь стыла в жилах: «Архангельский! А ну стой, подлец!». Это был наш информатик, Умид Мухин, он же – Умидик, и муж учительницы по физике Светланы Муховой. Мужик с повадками бывшего военного, хотя, поговаривали, он никогда дальше военной кафедры не служил, и с миссией «наставить на путь истинный» всех, кто посмел оскорбить его дражайшую супругу. И он, судя по всему, решил, что физра – идеальное время для воспитательной беседы тет-а-тет. В его глазах, маленьких и свирепых, читалась неподдельная, первобытная ярость. И самое главное – он был без портфеля, а значит, не собирался вести меня к директору, читать нотации. Он собирался решить вопрос «по-мужски», по-старинке. А у меня, как назло, не было ни малейшего желания сегодня участвовать в разборках, тем более с этим ретроградом, от которого разило дешевым одеколоном и злобой. Наши взгляды с Дейвом встретились. В его глазах мелькнул чистый, неконтролируемый страх. И в этот раз не передо мной. Перед этой несущейся на нас тушей с горящими от немытой ярости глазами. Это был страх перед абсурдом, перед неотвратимой и грубой силой. «Бежишь?» – бросил я ему, уже разворачиваясь к забору, инстинкт самосохранения перевешивая желание сохранить лицо. Он кивнул, коротко, резко, и через секунду мы оба рванули. Не к воротам, а к той самой дыре, известной лишь избранным отбросам вроде меня. Я проскользнул первым, ржавая арматура холодной змеей скользнула по спине. Дейв – за мной, зацепившись своим дурацким, длинным шарфом за тот же прут. Он дернул, шарф с треском поддался, оставив клочок синей ткани висеть, как трофей нашего побега. А потом начался ад. Настоящий, физический. Бег по степи. Земля была не просто влажной, она была жидкой, липкой, ноги вязли по щиколотку, с каждым шагом приходилось с силой выдергивать их из объятий грязи. Холодный ветер, резкий и безжалостный, бил в лицо, слепил глаза. Сзади доносился рёв Мухина, который, оказалось, не такой уж и неповоротливый. Он бежал за нами, его крики «Стоять, сволочи! Я вас…!» резали воздух, как тупой нож. Мы неслись, не разбирая дороги, колючие ветки кустарников, похожие на скелеты неизвестных животных, хлестали по ногам и рукам, оставляя на мокрой ткани красные полосы. Я слышал, как Дейв тяжело, по-собачьи дышит рядом, захлебываясь холодным воздухом, но он не отставал. Напротив, кажется, его длинные, нескладные ноги нашли наконец свое применение. В какой-то момент он даже обогнал меня, легко перепрыгнув через промоину, в которую я едва не угодил. Он оглянулся на секунду, и я увидел в его глазах, сквозь запотевшие очки, не страх, а азарт. Чистый, животный азарт погони. Дикий, ликующий огонь, который сжигал весь его прежний, жалкий облик. Это было… откровением. Этот тихий, забитый очкарик, который вчера лежал в луже собственного стыда, сейчас мчался по степи, спасаясь от разъярённого учителя, и в его глазах горел тот самый огонь. Тот самый огонь вызова, которого мне не хватило вчера в коридоре. Тот огонь, который я, как мне казалось, в нем задул, а он лишь тлел под пеплом страха. Мы бежали, пока легкие не стали гореть огнем, превратившись в два комка раскаленной ваты, а рёв "Умидика" не растворился вдали, съеденный ветром и расстоянием. Скорее всего, он сдался, поняв, что два старшеклассника, пусть и один из них – Дейв, на пересечённой местности ему не по зубам. Мы сбавили темп, перешли на шаг, спотыкаясь о кочки, и только тут, когда адреналин начал отступать, до меня дошла вся сюрреалистичность ситуации. Я, Кавински-Архангельский, наследник империи отца и главный циник школы, только что участвовал в дурацком гротескном забеге по грязи вместе с Дейвом, этим «100% пидарасом». Как его обзывала, наверное, уже вся школа. Мы были сообщниками. Подельниками по абсурду. Мы остановились, опершись о колени, пытаясь отдышаться. Из горла вырывались хриплые, свистящие звуки. Пар от нашего дыхания смешивался в холодном воздухе, создавая призрачное облако, в котором на мгновение мы были равны – просто два беглеца, два тела, доведенных до предела. Я посмотрел на него. Он был весь в грязи, ну ладно не весь, только штаны до щиколотки, очки запотели, ну и шарф был слегка потрепаным после такого забега. Он выглядел абсолютно жалко, как бродяга после ночи в канаве. Но когда он поднял на меня взгляд, снял очки, вытер их краем мокрой футболки и попытался улыбнуться, это была не та робкая, подобострастная ухмылка, которую я видел раньше. Это была улыбка соучастника. Глупая, неуместная, растянутая до ушей, но искренняя. И в этой улыбке не было ни капли лести. Было облегчение. Было даже что-то вроде торжества. И в этот момент где-то на задворках сознания, за высокими стенами сегодняшнего раздражения и вчерашнего разочарования, что-то шевельнулось. Что-то вроде… признания. Не уважения, нет. Слишком громкое, пафосное слово. Скорее, констатация факта, холодная и неопровержимая, как цифра в отчете: он не сдался. Он не побежал ябедничать, не спрятался за спины других. Он побежал со мной. В самое пекло. И бежал хорошо, лучше, чем я мог предположить. «Ладно, – сказал я, выпрямляясь и чувствуя, как ноют все мышцы. Я достал из кармана смятую пачку сигарет, чудом уцелевшую в этом безумии. – Ты сегодня не совсем придурок». Я вытряхнул одну, предложил ему. Он колебался секунду, его взгляд скользнул от сигареты к моему лицу и обратно, потом он взял ее. Руки у него дрожали. От адреналина, не от страха. Я это видел. Знакомый трепет после выброса. Он закурил, закашлялся, горло, разорванное бегом, не принимало дым, но он не выбросил сигарету, а стиснул ее в пальцах с видом человека, осваивающего новую, опасную науку. Мы стояли молча, глядя на раскисшую, бесконечную степь, на удаляющиеся, серые контуры школы-тюрьмы. И в этой тишине, в этом разделённом молчании двух совершенно разных людей, сбежавших от одного и того же дерьма, что-то изменилось. Почти неуловимо. Как сдвиг тектонических плит где-то глубоко под землёй. На поверхности всё осталось тем же. Грязь, холод, я – я, он – он. Но где-то в глубине, в фундаменте, треснула та идеальная, ледяная глыба моего одиночества. Неподалеку, заросшая бурьяном и забытая Богом, стояла ржавая лавочка, видимо, оставшаяся от какой-то давно заброшенной остановки. Я, не говоря ни слова, направился к ней и уселся, отряхивая с одежды крупные комья грязи. Дейв, после мгновения нерешительности, спокойно уселся рядом, сохраняя дистанцию в полметра, но уже без прежней подобострастной робости. Он сидел, курил свою сигарету, уже не кашляя, а просто затягиваясь и выпуская дым тонкой струйкой в сырой воздух. Минуту, другую, царила тишина, нарушаемая лишь нашим ровным дыханием и шелестом ветра в сухой траве. Затем Дейв повернул голову, его взгляд, теперь чистый и ясный без стекол очков, уставленных в карман, был направлен на меня. «Я угадал с правилами твоей игры?» – спросил он тихо. В его голосе не было ни вызова, ни надежды. Была просто констатация. Вопрос равного к равному. Я ненадолго замешкался, глядя на тлеющий кончик своей сигареты. Внутри что-то сопротивлялось, старый, отлаженный механизм отторгал саму возможность какого-либо союза. Но под ним лежала новая, сырая трещина. И сквозь нее пробивался холодный, трезвый голос факта. Этот «голубой щенок» только что прошел проверку на прочность. Не ту, что в драке, а куда более важную – в бегстве. Он не сломался. Он не предал. «Можно и так сказать», – наконец ответил, и мой собственный голос прозвучал чуть хриплее обычного. Я посмотрел на Дейва, на его спокойное лицо, сейчас он выглядел не как в школе, будучи запуганным щенком, он мягко говоря отталкивал, но сейчас, смотря как он продолжал курить, глядя вперед, на дорогу, ведущую в никуда, чувствуя рядом не навязчивую тень, а молчаливого попутчика, это спокойствие передавалось и мне. И в этом молчании было больше смысла, чем во всех вчерашних словах его отца.