Часть 8

Мир это серая коробка с тусклыми обоями и выцветшим потолком школа ее самое душное отделение где воздух густой от запаха пота старой бумаги и тупых надежд Я Кавински Винс Кавински и я ненавижу каждую секунду этого бессмысленного действа которое называют образованием Сегодняшний день начался с того самого чувства когда под кожей будто ползают муравьи миллионы мелких невидимых существ которые шепчут что все бессмысленно и скоро станет еще хуже Это внутреннее напряжение оно копится где то глубоко в груди за ребрами сжимаясь в тугой раскаленный шар который мешает дышать мешает думать мешает просто существовать Я знаю этот сценарий наизусть как таблицу умножения которую мне никогда не пригодится Знаю чем это заканчивается Знакомый путь по скрипучему линолеуму в туалет на третьем этаже где на дверях всегда сломанный замок Щелчок защелки звук который отрезает меня от внешнего мира Острое лезвие бритвы которое я ношу с собой не для бритья а для других целей Холодок металла на коже и потом резкая яркая вспышка боли которая пронзает всю эту серую пелену как молния Она не приятна нет но она реальна она единственное что заставляет меня чувствовать что я еще жив что я не просто призрак в этом коридоре с разрисованными стенами Я сорвался на перемене после второго урока как и предполагал Рукава моей белой кофты на молнии которую я никогда не застегиваю до конца надежно скрывали свежие дорожки на предплечье тонкие аккуратные как будто их вывел художник Боль ушла оставив после себя лишь пустоту и странное фантомное жжение будто кто то провел по коже раскаленной иглой Но вместе с болью ушло и последнее подобие настроения Теперь я был просто пустой оболочкой автоматом который двигается говорит когда нужно и смотрит на мир сквозь оранжевые линзы своих очков которые превращают все вокруг в кислотный сон А потом выяснилось что Радан единственная более менее адекватная шестеренка в этом прогнившем механизме сегодня прогуливает Великолепно Просто великолепно Значит мне предстояло в одиночку продираться сквозь эту трясину из уроков тупых взглядов и дурацких разговоров Пять уроков Целая вечность Я сидел уставившись в окно за которым плыли серые облака и думал о том что где то там есть жизнь настоящая а не эта бутафорская Я ненавидел предсказуемость а в школе все было расписано по минутам как в тюрьме Мне отчаянно хотелось стебаться найти какое нибудь острое искажающее реальность развлечение чтобы хоть как то встряхнуть этот застойный воздух в классе где пахло мелом и чьими то несбывшимися мечтами Мой взгляд блуждающий по классу в поисках хоть чего то интересного наткнулся на Дейва Он корчился на последней парте как призрак в своем синем худи и этом дурацком шарфе в черно голубую клетку который он носил как униформу Его длинные пальцы что то чертили в тетради не конспект конечно а какие то закорючки абстрактные узоры которые имели смысл только для него самого Он пинал хуи как и я только делал это тихо уходя в себя в свой звуковой кокон из наушников где играла какая то электронная музыка под которую можно было забыть о существовании всего этого цирка Мысль о том чтобы пересесть к нему мелькнула и погасла Не обязательно Голой наш классный руководитель человек с лицом как у помятого конверта уже заметил что я на него зырю Его взгляд полный привычного неодобрения скользнул по мне и я тут же отвел глаза сделав вид что с интересом изучаю трещину на потолке которая была интереснее чем его лекция о нравственности Проблема была в другом Впереди маячил умидик эта дурацкая обязательная проектная работа которую все делают в последнюю ночь а учителя делают вид что верят в ее самостоятельность А это означало что придется прогуливать информатику Опять Весь второй триместр Незачет по этому предмету мне был как мертвому припарки но вот последствия в виде разборок с администрацией и неизбежных звонков куда следует вызывали легкую но противную тошноту Кому это все надо Мне Нет Радану Ему походу кристаллически наплевать на все чтоэ происходит в этих стенах А курить хотелось с невероятной силой Не из за стресса а просто чтобы занять руки чтобы был хоть какой то ритуал нарушающий монотонность бытия чтобы увидеть дым выдыхаемый в холодный воздух и почувствовать его горький вкус на языке На следующем уроке терпение лопнуло окончательно Я поймал взгляд Дейва через отражение в окне и едва заметным движением головы указал на свободный стул рядом Жест был понят без слов Подсаживайся надо обсудить план План чего Да всего Побега Стеба Всего что угодно лишь бы вырваться из этой ловушки Дейв кивнул почти неразличимо и начал собирать свои вещи медленно нехотя как будто боялся спугнуть тишину которая его окружала Именно в этот момент в коридоре поднялся невообразимый гвалт Расписание у девятиклассников оказывается поменяли и теперь вся орава семиклашек словно испуганное стадо повалила из классов после третьего а по сути четвертого урока Мы вывалились в коридор и попали в этот бурлящий поток детских голосов визга и смеха Я за счет своего не самого выдающегося роста еще как то мог в нем раствориться пригнувшись став частью этой бессмысленной толпы Но Дейв Дейв был как маяк в бушующем море Его высокая сутулая фигура этот дурацкий шарф все это возвышалось над толпой семиклассников которые едва доходили ему до груди Он стоял с совершенно потерянным видом а вокруг него копошились эти дети как муравьи вокруг глыбы Это было настолько нелепо и абсурдно что даже мое вечно спящее чувство юмора дрогнуло Уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки Я не удержался и достал телефон из кармана своих широких штанов Щелчок Идеальный черно белый кадр застывшее в немом недоумении лицо Дейва его голубые очки и море детских макушек вокруг Он выглядел как пришелец с другой планеты который случайно попал на детский утренник Потом он сообразил присел согнув свои длинные ноги в коленях и буквально растворился в толпе слился с ней на сто процентов как хамелеон Я потерял его из виду в этом мельтешении курток и ранцев И именно в этот момент когда я пытался высмотреть его в толпе кто то ловко и совершенно бесцеремонно залез ко мне в карман куртки Инстинкт сработал быстрее мысли Резкий поворот моя рука сжимает чужое тонкое запястье с такой силой что кости хрустят Передо мной стояла Лиза Эта рыжая кучерявая дьяволка с карими глазами и светлой почти фарфоровой кожей которая казалась еще бледнее на фоне ее огненных волос Дочь моей бывшей училки по математичке которая сейчас опять в декрете и видимо совершенно не знает чем занята ее дочь Она не была моей сестрой хотя все вокруг твердили что мы похожи Да родной цвет волос у меня рыжий но она то кареглазая В этом был весь ее подвох она казалась моим отражением но в кривом зеркале где все было немного не так Она выдержала мой взгляд ее глаза смеялись в них плескалось озорство и бесстрашие Кавински отпусти больно она попыталась вырвать руку но я держал крепко не желая отпускать Меня трясло от адреналина который резко вбросился в кровь В кармане лежала целая пачка сигарет и я уже представил как она выпадает и рассыпается под ногами этой мелкотни как они будут давить дорогие мне цигарки своими дурацкими ботинками Не лезь больше без спроса прошипел я отпуская ее запястье на котором уже проступали красные следы от моих пальцев Искал одного уебана а нашел тебя Неплохой обмен ничего не скажешь Лиза потерла запястье и тут же оскалилась в ухмылке которая озарила все ее лицо делая его живым и озорным Какого уебана С уебанским стилем На пидораса похож она передразнила мой собственный невысказанный вслух вопрос который вертелся у меня в голове Я фыркнул не в силах сдержать краткую усмешку Эта девочка обладала поразительной способностью читать мои мысли словно мы и впрямь были связаны каким то псионическим полем которое я не мог контролировать Раз ты его ищешь то вы из одной гей вечеринки стебываетесь она выдала это так звонко и жизнерадостно что несколько проходящих мимо семиклассников обернулись а у меня дернулся глаз от раздражения и какой то странной нежности Я не выдержал и влепил ей легкий почти невесомый подзатыльник Не больно скорее по братски ритуал подтверждения наших странных отношений Ах ты мелкая тварь Лиза недовольно шикнула как кошка которую только что погладили против шерсти но никуда не ушла а наоборот прижалась ко мне боком Привыкла Она привыкла ко мне к моему абьюзу к моим вечным перепадам настроения которые могли меняться от ледяного безразличия до яростного гнева за секунды А я как ни странно привык к ее назойливому присутствию к ее способности появляться как раз когда она не нужна и задавать самые неуместные вопросы Она была единственным человеком который не боялся лезть ко мне в карманы и тыкать пальцем в мои самые больные места Ладно видела я твоего Дейва сказала она понизив голос и сделав вид что сообщает государственную тайну Он вон к выходу на улицу пробирается кажется через запасной выход у спортзала Кажется он твой единственный сообщник в этом стебе Идем я покажу куда он пошел Она схватила меня за рукав своей маленькой рукой с обкусанными ногтями и потащила сквозь редеющую толпу Ее легкость и уверенность были поразительны она лавировала между телами как рыбка между камнями а я шел за ней как большой неуклюжий корабль Мы вынырнули из школьных дверей и холодный осенний воздух ударил в лицо смывая часть усталости и того странного напряжения что сковало мои виски Лиза указала на одинокую фигуру у забора Дейв Он стоял прислонившись к ржавым прутьям и закуривая его движения были медленными и точными его голубые очки отражали хмурое небо и голые ветки деревьев Спасибо лисичка буркнул я ей и в глазах Лизы что то мелькнуло что то теплое и глубокое чего я никогда не понимал и боялся понять Не звиняйся рыжий она подмигнула и скрылась внутри школы оставив меня наедине с Дейвом и холодным ветром который трепал его шарф и мои рыжие волосы Мы молча дошли до нашего места старой покосившейся лавочки в поле подальше от посторонних глаз и ушей Лавочка стояла на пригорке откуда было видно школу как картонную декорацию и уходящую вдаль дорогу Место было наше обжитое годами прогулов и пустых разговоров сигарет и молчаливых пониманий Я рухнул на холодное дерево сиденья чувствуя как вся накопившаяся за день усталость давит на веки как свинцовые гири Дейв сел рядом на почтительном расстоянии докуривая свою сигарету Дым вился в холодном воздухе призрачными кольцами которые ветер тут же разрывал в клочья Обычно первым делом я закуривал сам это был ритуал посвящение в вечер но сегодня не хотелось Вместо этого я потер переносицу чувствуя как под веками ноют глаза от усталости и напряжения Линзы Эти алые кровавые линзы которые я носил как часть своей брони как щит против всего мира сегодня казались особенно тяжелыми и неудобными Они искажали свет делали мир резким и неприятным резали глаза самим своим присутствием А мне так хотелось просто увидеть все в его естественных приглушенных тонах без этого кислотного фильтра который я сам на себя напялил каждый день Я не выдержал С тихим вздохом который застыл в воздухе белым облачком я достал из внутреннего кармана куртки маленький пластиковый контейнер для линз который всегда был со мной как аварийный набор Надоело буркнул я в пространство больше самому себе чем Дейву не ожидая ответа и не желая его Он повернулся ко мне curiosity killed the cat его лицо выражало легкое любопытство но не более того Я откинул голову назад чувствуя как холодное дерево лавочки касается затылка Ловким движением которое я отточил до автоматизма я снял сначала одну линзу потом другую Мир поплыл стал размытым не таким острым и враждебным Очертания деревьев и домов смягчились цвета стали приглушенными серыми как и должно быть Я налил в контейнер свежий раствор чувствуя его резкий запах закрыл его и только потом посмотрел на Дейва Он смотрел на меня замерши с сигаретой на полпути ко рту Его пронзительные темно голубые глаза обычно скрытые за стеклами очков были широко раскрыты в них читалось удивление может быть даже шок Он видел меня Настоящего Не того Кавински с алыми бездушными глазами пустошами которые все боялись и которые были моей лучшей защитой а меня с моими собственными светло зелеными как морская волна у берега глазами В них не было ни капли того леденящего безразличия что я так тщательно культивировал Они были просто уставшими немного грустными и как ни странно уязвимыми Я ненавидел эту уязвимость ненавидел то что кто то может ее увидеть но скрывать ее сейчас не было сил я был слишком измотан и опустошен Я видел как в его голове крутятся шестеренки складывая пазл рыжие волосы зеленые глаза да он конечно знал что линзы это не мой естественный цвет он не дурак но видеть это воочию видеть что под маской холодного социопата скрывается просто уставший парень с неожиданно добрым взглядом который просит о пощаде это было шоком для него Прошла минута Вторая Воздух был густым от невысказанных вопросов которые висели между нами как невидимые гроздья Я готовился к колкости к насмешке к какому нибудь саркастическому замечанию которое заставит меня снова надеть мару и забыть об этом моменте слабости Но Дейв просто медленно очень медленно пожал плечами Один легкий почти философский жест который говорил о принятии и понимании больше чем любые слова Ни слова Он просто затянулся выпустил струйку дыма и повернулся лицом к полю к уходящему вдаль горизонту Его молчание было красноречивее любых речей Оно говорило Ну и что Ты все тот же Кавински Какая разница какого цвета у тебя глаза Ты все тот же человек который сидит со мной на этой лавочке и мы оба ненавидим эту школу и этот мир И в этом молчаливом принятии было что то такое что заставило тот самый тугой раскаленный комок у меня в груди начал понемногу рассасываться таять как лед под первыми лучами весеннего солнца Я тоже повернулся к полю к серому бескрайнему небу и впервые за весь день почувствовал не боль не разерзение и не пустоту а нечто отдаленно напоминающее покой Возможно не все в этом мире было шестеренками Возможно иногда попадались и настоящие люди которые понимали тебя без слов и которым можно было показать свои настоящие глаза не боясь быть осмеянным или непонятым Я закрыл свои зеленые теперь уже глаза и просто слушал как ветер гуляет в голых ветках и далеко вдали гудит город Мир — это серая коробка с тусклыми обоями и выцветшим потолком. Школа — ее самое душное отделение, где воздух густой от запаха пота, старой бумаги и тупых надежд. Я — Кавински Винс Кавински, и я ненавижу каждую секунду этого бессмысленного действа, которое называют образованием. Сегодняшний день начался с того самого чувства, когда под кожей будто ползают муравьи, миллионы мелких невидимых существ, которые шепчут, что всё бессмысленно и скоро станет еще хуже. Это внутреннее напряжение, оно копится где-то глубоко в груди за ребрами, сжимаясь в тугой раскаленный шар, который мешает дышать, мешает думать, мешает просто существовать. Я знаю этот сценарий наизусть, как таблицу умножения, которую мне никогда не пригодится. Знаю, чем это заканчивается. Знакомый путь по скрипучему линолеуму в туалет на третьем этаже, где на дверях всегда сломанный замок. Щелчок защелки, звук, который отрезает меня от внешнего мира. Острое лезвие бритвы, которое я ношу с собой не для бритья, а для других целей. Холодок металла на коже, и потом резкая яркая вспышка боли, которая пронзает всю эту серую пелену, как молния. Она неприятна, нет, но она реальна, она единственное, что заставляет меня чувствовать, что я еще жив, что я не просто призрак в этом коридоре с разрисованными стенами. Я сорвался на перемене после второго урока, как и предполагал. Рукава моей белой кофты на молнии, которую я никогда не застегиваю до конца, надежно скрывали свежие дорожки на предплечье, тонкие, аккуратные, как будто их вывел художник. Боль ушла, оставив после себя лишь пустоту и странное фантомное жжение, будто кто-то провел по коже раскаленной иглой. Но вместе с болью ушло и последнее подобие настроения. Теперь я был просто пустой оболочкой, автоматом, который двигается, говорит, когда нужно, и смотрит на мир сквозь оранжевые линзы своих очков, которые превращают все вокруг в кислотный сон. А потом выяснилось, что Радан — единственная более-менее адекватная шестеренка в этом прогнившем механизме, сегодня прогуливает. Великолепно, просто великолепно. Значит, мне предстояло в одиночку продираться сквозь эту трясину из уроков, тупых взглядов и дурацких разговоров. Пять уроков, целая вечность. Я сидел, уставившись в окно, за которым плыли серые облака, и думал о том, что где-то там есть жизнь настоящая, а не эта бутафорская. Я ненавидел предсказуемость, а в школе всё было расписано по минутам, как в тюрьме. Мне отчаянно хотелось стебаться, найти какое-нибудь острое, искажающее реальность развлечение, чтобы хоть как-то встряхнуть этот застойный воздух в классе, где пахло мелом и чьими-то несбывшимися мечтами. Мой взгляд, блуждающий по классу в поисках хоть чего-то интересного, наткнулся на Дейва. Он корчился на последней парте, как призрак, в своем синем худи и этом дурацком шарфе в черно-голубую клетку, который он носил как униформу. Его длинные пальцы что-то чертили в тетради, не конспект, конечно, а какие-то закорючки, абстрактные узоры, которые имели смысл только для него самого. Он пинал хуи, как и я, только делал это тихо, уходя в себя, в свой звуковой кокон из наушников, где играла какая-то электронная музыка, под которую можно было забыть о существовании всего этого цирка. Мысль о том, чтобы пересесть к нему, мелькнула и погасла. Не обязательно. Голой наш классный руководитель, человек с лицом, как у помятого конверта, уже заметил, что я на него зырю. Его взгляд, полный привычного неодобрения, скользнул по мне, и я тут же отвел глаза, сделав вид, что с интересом изучаю трещину на потолке, которая была интереснее, чем его лекция о нравственности. Проблема была в другом. Впереди маячил умидик, эта дурацкая обязательная проектная работа, которую все делают в последнюю ночь, а учителя делают вид, что верят в ее самостоятельность. А это означало, что придется прогуливать информатику. Опять. Весь второй триместр незачет по этому предмету мне был как мертвому припарки, но вот последствия в виде разборок с администрацией и неизбежных звонков куда следует вызывали легкую, но противную тошноту. Кому это всё надо? Мне, нет, Радану. Ему, походу, кристаллически наплевать на все, что происходит в этих стенах. А курить хотелось с невероятной силой. Не из-за стресса, а просто чтобы занять руки, чтобы был хоть какой-то ритуал, нарушающий монотонность бытия, чтобы увидеть дым, выдыхаемый в холодный воздух, и почувствовать его горький вкус на языке. На следующем уроке терпение лопнуло окончательно. Я поймал взгляд Дейва через отражение в окне и едва заметным движением головы указал на свободный стул рядом. Жест был понят без слов. Подсаживайся, надо обсудить план. План чего? Да всего побега, стеба, всего, что угодно, лишь бы вырваться из этой ловушки. Дейв кивнул почти неразличимо и начал собирать свои вещи, медленно, нехотя, как будто боялся спугнуть тишину, которая его окружала. Именно в этот момент в коридоре поднялся невообразимый гвалт. Расписание у девятиклассников, оказывается, поменяли, и теперь вся орава семиклассников, словно испуганное стадо, повалила из классов после третьего, а по сути, четвертого урока. Мы вывалились в коридор и попали в этот бурлящий поток детских голосов, визга и смеха. Я за счет своего не самого выдающегося роста еще как-то мог в нем раствориться, пригнувшись, став частью этой бессмысленной толпы. Но Дейв был как маяк в бушующем море. Его высокая сутулая фигура, этот дурацкий шарф — всё это возвышалось над толпой семиклассников, которые едва доходили ему до груди. Он стоял с совершенно потерянным видом, а вокруг него копошились эти дети, как муравьи вокруг глыбы. Это было настолько нелепо и абсурдно, что даже мое вечно спящее чувство юмора дрогнуло. Уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки. Я не удержался и достал телефон из кармана своих широких штанов. Щелчок. Идеальный черно-белый кадр. Застывшее в немом недоумении лицо Дейва, его голубые очки и море детских макушек вокруг. Он выглядел как пришелец с другой планеты, который случайно попал на детский утренник. Потом он сообразил, присел, согнув свои длинные ноги в коленях, и буквально растворился в толпе, слился с ней на сто процентов, как хамелеон. Я потерял его из виду в этом мельтешении курток и ранцев. И именно в этот момент, когда я пытался высмотреть его в толпе, кто-то ловко и совершенно бесцеремонно залез ко мне в карман куртки. Инстинкт сработал быстрее мысли. Резкий поворот, моя рука сжимает чужое тонкое запястье с такой силой, что кости хрустят. Передо мной стояла Лиза. Эта рыжая кучерявая дьяволка с карими глазами и светлой, почти фарфоровой кожей, которая казалась еще бледнее на фоне ее огненных волос. Дочь моей бывшей училки по математике, которая сейчас опять в декрете и, видимо, совершенно не знает, чем занята ее дочь. Она не была моей сестрой, хотя все вокруг твердили, что мы похожи. Да, родной цвет волос у меня рыжий, но она-то кареглазая. В этом был весь ее подвох. Она казалась моим отражением, но в кривом зеркале, где все было немного не так. Она выдержала мой взгляд, ее глаза смеялись, в них плескалось озорство и бесстрашие. Кавински отпусти, больно, она попыталась вырвать руку, но я держал крепко, не желая отпускать. Меня трясло от адреналина, который резко вбросился в кровь. В кармане лежала целая пачка сигарет, и я уже представил, как она выпадает и рассыпается под ногами этой мелкотни, как они будут давить дорогие мне цигарки своими дурацкими ботинками. Не лезь больше без спроса, прошипел я, отпуская ее запястье, на котором уже проступали красные следы от моих пальцев. Искал одного уебана, а нашел тебя. Неплохой обмен, ничего не скажешь. Лиза потерла запястье и тут же оскалилась в ухмылке, которая озарила все ее лицо, делая его живым и озорным. Какого уебана? С уебанским стилем. На пидораса похож, она передразнила мой собственный невысказанный вслух вопрос, который вертелся у меня в голове. Я фыркнул, не в силах сдержать краткую усмешку. Эта девочка обладала поразительной способностью читать мои мысли, словно мы и впрямь были связаны каким-то псионическим полем, которое я не мог контролировать. Раз ты его ищешь, то вы из одной гей-вечеринки стебываетесь. Она выдала это так звонко и жизнерадостно, что несколько проходящих мимо семиклассников обернулись, а у меня дернулся глаз от раздражения и какой-то странной нежности. Я не выдержал и влепил ей легкий, почти невесомый подзатыльник. Не больно, скорее по-братски. Ритуал подтверждения наших странных отношений. Ах ты мелкая тварь. Лиза недовольно шикнула, как кошка, которую только что погладили против шерсти, но никуда не ушла, а наоборот, прижалась ко мне боком. Привыкла. Она привыкла ко мне, к моему абьюзу, к моим вечным перепадам настроения, которые могли меняться от ледяного безразличия до яростного гнева за секунды. А я, как ни странно, привык к ее назойливому присутствию, к ее способности появляться как раз когда она не нужна и задавать самые неуместные вопросы. Она была единственным человеком, который не боялся лезть ко мне в карманы и тыкать пальцем в мои самые больные места. Ладно, видела я твоего Дейва, сказала она, понизив голос и сделав вид, что сообщает государственную тайну. Он вон к выходу на улицу пробирается, кажется, через запасной выход у спортзала. Кажется, он твой единственный сообщник в этом стебе. Идем, я покажу, куда он пошел. Она схватила меня за рукав своей маленькой рукой с обкусанными ногтями и потащила сквозь редеющую толпу. Ее легкость и уверенность были поразительны, она лавировала между телами, как рыбка между камнями, а я шел за ней, как большой неуклюжий корабль. Мы вынырнули из школьных дверей, и холодный осенний воздух ударил в лицо, смывая часть усталости и того странного напряжения, что сковало мои виски. Лиза указала на одинокую фигуру у забора. Дейв. Он стоял прислонившись к ржавым прутьям и закуривая. Его движения были медленными и точными. Его голубые очки отражали хмурое небо и голые ветки деревьев. «Спасибо, лисичка», — буркнул я ей, и в глазах Лизы что-то мелькнуло, что-то теплое и глубокое, чего я никогда не понимал и боялся понять. «Не звиняйся, рыжий». Она подмигнула и скрылась внутри школы, оставив меня наедине с Дейвом и холодным ветром, который трепал его шарф и мои рыжие волосы. Мы молча дошли до нашего места, старой покосившейся лавочки в поле, подальше от посторонних глаз и ушей. Лавочка стояла на пригорке, откуда было видно школу, как картонную декорацию, и уходящую вдаль дорогу. Место было наше, обжитое годами прогулов и пустых разговоров, сигарет и молчаливых пониманий. Я рухнул на холодное дерево сиденья, чувствуя, как вся накопившаяся за день усталость давит на веки, как свинцовые гири. Дейв сел рядом на почтительном расстоянии, докуривая свою сигарету. Дым вился в холодном воздухе призрачными кольцами, которые ветер тут же разрывал в клочья. Обычно первым делом я закуривал сам, это был ритуал посвящения в вечер, но сегодня не хотелось. Вместо этого я потер переносицу, чувствуя, как под веками ноют глаза от усталости и напряжения. Линзы. Эти алые кровавые линзы, которые я носил как часть своей брони, как щит против всего мира, сегодня казались особенно тяжелыми и неудобными. Они искажали свет, делали мир резким и неприятным, резали глаза самим своим присутствием. А мне так хотелось просто увидеть все в его естественных приглушенных тонах без этого кислотного фильтра, который я сам на себя напялил каждый день. Я не выдержал. С тихим вздохом, который застыл в воздухе белым облачком, я достал из внутреннего кармана куртки маленький пластиковый контейнер для линз, который всегда был со мной, как аварийный набор. Надоело, буркнул я в пространство больше самому себе, чем Дейву, не ожидая ответа и не желая его. Он повернулся ко мне, curiosity killed the cat, его лицо выражало легкое любопытство, но не более того. Я откинул голову назад, чувствуя, как холодное дерево лавочки касается затылка. Ловким движением, которое я отточил до автоматизма, я снял сначала одну линзу, потом другую. Мир поплыл, стал размытым, не таким острым и враждебным. Очертания деревьев и домов смягчились, цвета стали приглушенными серыми, как и должно быть. Я налил в контейнер свежий раствор, чувствуя его резкий запах, закрыл его и только потом посмотрел на Дейва. Он смотрел на меня, замерши с сигаретой на полпути ко рту. Его пронзительные темно-голубые глаза, обычно скрытые за стеклами очков, были широко раскрыты, в них читалось удивление, может быть, даже шок. Он видел меня, настоящего, не того, Кавински с алыми бездушными глазами, пустошами, которые все боялись и которые были моей лучшей защитой, а меня с моими собственными светло-зелеными, как морская волна у берега, глазами. В них не было ни капли того леденящего безразличия, что я так тщательно культивировал. Они были просто уставшими, немного грустными и, как ни странно, уязвимыми. Я ненавидел эту уязвимость, ненавидел то, что кто-то может ее увидеть, но скрывать ее сейчас не было сил, я был слишком измотан и опустошен. Я видел, как в его голове крутятся шестеренки, складывая пазл рыжие волосы, зеленые глаза. Да, он, конечно, знал, что линзы — это не мой естественный цвет, он не дурак, но видеть это воочию, видеть, что под маской холодного социопата скрывается просто уставший парень с неожиданно добрым взглядом, который просит о пощаде. Это было шоком для него. Прошла минута вторая. Воздух был густым от невысказанных вопросов, которые висели между нами, как невидимые гроздья. Я готовился к колкости, к насмешке, к какому-нибудь саркастическому замечанию, которое заставит меня снова надеть маску и забыть об этом моменте слабости. Но Дейв просто медленно, очень медленно пожал плечами. Один легкий, почти философский жест, который говорил о принятии и понимании больше, чем любые слова. Ни слова. Он просто затянулся, выпустил струйку дыма и повернулся лицом к полю, к уходящему вдаль горизонту. Его молчание было красноречивее любых речей. Оно говорило: «Ну и что? Ты все тот же Кавински. Какая разница, какого цвета у тебя глаза? Ты все тот же человек, который сидит со мной на этой лавочке, и мы оба ненавидим эту школу и этот мир. И в этом молчаливом принятии было что-то такое, что заставило тот самый тугой раскаленный комок у меня в груди начать понемногу рассасываться, таять, как лед под первыми лучами весеннего солнца. Я тоже повернулся к полю к серому бескрайнему небу и впервые за весь день почувствовал не боль, не разерзение и не пустоту, а нечто отдаленно напоминающее покой. Возможно, не все в этом мире было шестеренками. Возможно, иногда попадались и настоящие люди, которые понимали тебя без слов и которым можно было показать свои настоящие глаза, не боясь быть осмеянным или непонятым. Я закрыл свои зеленые теперь уже глаза и просто слушал, как ветер гуляет в голых ветках и далеко вдали гудит город