Арка 1. Глава 4

      Возвращение в Техникум после ужина больше напоминало телепортацию в вакуумную камеру: в один момент — темный переулок, наполненный запахом жареного тофу, в следующий — глухая, звенящая тишина пустого коридора учительского корпуса. Годжо, как и обещал, избавил её от лишних сюрпризов, доставив прямиком на этаж. Лишь легкое головокружение и остаточное ощущение от немыслимой скорости подсказывали, что что-то произошло.              — Итак, экскурсионная программа на сегодня завершена, — щелчок пальцев перед носом заставил Акиру вздрогнуть и отстраниться. — До завтра, пессимист. Встречаемся в десять на парковке. Не опаздывай.              Девушка фыркнула, всё ещё пытаясь поймать равновесие.              — Кто бы говорил. Скорее всего, это мне придётся полчаса любоваться машиной в ожидании Его Величества.              Промелькнувшая ухмылка на его лице была красноречивее любых слов.              — Спокойной ночи, — он лениво махнул рукой на прощание и, развернувшись, направился к лестнице, ведущей наверх. — Только, чур, никаких ночных побегов.              — Постараюсь, — бросила ему в спину, но Годжо уже растворился в темноте.              С трудом переставляя ноги, Акира поплелась в нужном направлении. Мысли путались, сливаясь в кашу: Сукуна, сосуд, пальцы, безумный план Годжо, искаженные души, архив, этот непонятный Субъект №0… Голова гудела, наливаясь свинцовой тяжестью.              — О, ты вернулась.              Голос прозвучал настолько неожиданно, что Акира вздрогнула всем телом и, инстинктивно сделав шаг назад, приняла боевую стойку. Из-за угла, ведущего в сторону кухни, появилась Сёко с кружкой какого-то дымящегося напитка в руках. На ней был тёмно-синий, слегка растянутый в районе локтей, свитер и пижамные штаны в серую полоску.              — Чёрт возьми, Сёко, — выдохнула Акира, расслабляясь и прижимая руку к груди, где сердце колотилось как сумасшедшее. — Так и до инфаркта недалеко. Ты специально поджидала в засаде?              Иейри лишь приподняла бровь, не меняя своего флегматичного выражения.              — Боишься призраков? Ты же обычно всех чуешь за версту, — сказала она своим обычным, слегка хрипловатым тоном, делая глоток. От неё вдруг потянуло ароматом какого-то травяного чая.              — Я… я приглушила «Созерцание». Башка и так раскалывается.              В ответ Сёко не произнесла ни слова, лишь приостановила движение кружки у губ. В её карих глазах мелькнуло что-то среднее между сомнением, оценкой и пониманием.              — Ясно. Расслабься. Здесь только я, ну и ещё трое мужчин сверху, — её палец коротко ткнул в сторону потолка.       Бегло, почти непроизвольно, Акира посмотрела наверх, будто пытаясь представить себе эту «соседскую общину», а затем вновь взглянула на Сёко.              — «Только я и трое мужчин сверху», говоришь? — повторила она с преувеличенной задумчивостью. — Сёко, дорогая, если ты вдруг решишь сменить профессию и стать сценаристом для сайтов «специального содержания» — у тебя определенно есть талант. Ужасающий, но талант.              Брошенный комментарий заставил девушку приглушенно фыркнуть, прикрыв веки, а затем, словно визуализируя в сознании этот абсурдный сюжет, она с насмешкой сказала:       — Спасибо за оценку моего творческого потенциала, но, боюсь, мои сценарии вышли бы унылыми. Главный герой вечно где-то пропадает, второй — одержим финансовым планированием, а третий просто хмурится в углу. Да и главная героиня, — она кивнула в сторону своей двери, — слишком много времени проводит в морге. Не самый продающийся сюжет.              Театрально закатив глаза, будто размышляя над концепцией всерьёз, Одзаки медленно развернулась и направилась в сторону своей комнаты.              — Ну, это как посмотреть, — протянула она, не оборачиваясь. — Экзистенциальный реализм, мрачный юмор, кабинетная эротика… — скорчила нарочито-задумчивую гримасу, будто оценивая художественную ценность. — Наверняка бы у тебя нашлась своя, особо требовательная аудитория.              Акира бросила через плечо игривый, чуть вызывающий взгляд. Сёко лишь покачала головой, однако уголки её губ предательски дернулись, выдавая сдержанную улыбку.              — Заткнись, Одзаки, — бросила она, поворачивая ключ в замке. Дверь с тихим щелчком открылась, и из комнаты повеяло теплом и запахом чего-то древесного и смолистого. — Проходи, пока я не передумала делиться односолодовым.              Порог стал невидимой границей между двумя реальностями, заставляя Акиру замереть на месте. Отсюда, из прохладного полумрака коридора, её собственная кровать манила тёмным, безмолвным небытием. Казалось, стоит сделать шаг, и свинцовая тяжесть в костях утянет её туда, в пустоту, где не будет ничего, кроме приятного забвения.              «Это глупо, — сурово одёрнул внутренний голос. — Ты еле на ногах стоишь. Завтра нужно быть в форме».              Но из открытой двери лился манящий свет и тот самый, неуловимый аромат — смесь бумаги, ладана и чего-то глубоко личного, что на протяжении всех этих лет ассоциировалось только с Сёко. Это была приманка другого рода — не для тела, а для той измождённой части души, что задыхалась в одиночестве.              «Вот черт, — беззвучно выругалась она, чувствуя, как внутренний спор разрешается сам собой, — сегодня я, кажется, позволю себе немного расслабиться».              — Ну и долго ты собираешься медитировать на пороге? — донеслось изнутри.              Обреченно вздохнув, Акира сдалась перед своим внутренним самозванцем и переступила порог. В конце концов, кто она такая, чтобы противиться столь приятному предложению? Сон мог и подождать, а вот такой шанс — нет.              — Односолодовый, говоришь? — спросила она, уже начиная разуваться.              Пока пальцы привычно возились со шнурками, взгляд сам собой скользнул по пространству, впуская внутрь целую палитру новых впечатлений.              Казалось бы, та же базовая планировка, тот же стандартный набор мебели — кровать, стол, шкаф. Но здесь каждый предмет, каждая вещь была переосмыслена, обрастала слоями времени и привычек, превращая безликую коробку в личное пространство. На книжных полках, ломящихся от томов, царил творческий беспорядок: медицинские справочники в строгих переплётах мирно соседствовали с потрёпанными корешками детективов и исторических романов; стопки распечаток со сложными диаграммами накрывали, словно салфеткой, журнал о редких сортах орхидей (что даже немного удивило Акиру. Орхидеи?). В углу, на отдельной этажерке, притаилась неожиданная коллекция — ряды причудливых камней и минералов, каждый с аккуратной этикеткой. Кварц, агат, обсидиан. Они лежали рядом с парой старинных, потускневших хирургических инструментов в футляре из потертой кожи — странный симбиоз науки и чего-то почти алхимического. В центре комнаты стоял низкий кофейный столик из тёмного дерева, а рядом лежал огромный кресло-мешок серого цвета, похожий на притаившегося ленивого бегемота.              В этом разумном, согретом жизнью хаосе было что-то глубоко уютное. Не ухоженная стерильность отельных номеров, а подлинное, дышащее убежище.              — Садись, — сказала Сёко, указывая подбородком на бесформенный мешок. Сама же она устроилась на корточках возле столика, засунув руку в деревянную коробку, стоявшую под ним. Изнутри послышался мягкий перезвон стекла.              Акира без лишних церемоний плюхнулась в кресло, которое с тихим шуршанием приняло форму её измученного тела. Лёгкий стон вырвался из груди, выдавая смесь облегчения и предельной усталости. Она откинула голову назад и плотно прикрыла глаза, позволив темноте под веками поглотить остатки напряжения.              — Ох… — прошептала в потолок. — Кажется, я еще не скоро отсюда встану, Иейри. Ты нашла моё слабое место.              — Ты просто никогда не умела ценить хорошую мебель, — послышался из-за столика ровный ответ. — Нет лучшего изобретения человечества после колеса, интернета и анестезии.              — А как же антибиотики? — не открывая глаз, вставила Акира.              В её сторону тут же шлёпнулся маленький декоративный подушечный квадратик, валявшийся рядом на столике.              — Не выёбывайся.              Услышав этот прямой, лишённый всякого пафоса упрёк, Акира ухмыльнулась, а затем рассмеялась — коротко, хрипло, но очень искренне.              Через пару мгновений из-за столика послышался более чёткий звон стекла, а затем короткое, удовлетворённое:       — Ага! Вот она!              Бутылка, извлечённая из коробки, оказалась солидной — с матовым чёрным стеклом и строгой этикеткой, на которой серебрилась лишь пара лаконичных строчек на английском. Сёко поставила её на столик с тихим, весомым стуком. Не вставая с корточек, она потянулась к дверце тумбочки и достала оттуда два увесистых стакана для виски с толстым дном, которые заняли своё место рядом с бутылкой.              — Вот это коллекция, — присвистнула Акира, открыв один глаз и наблюдая за действиями подруги. — Где раздобыла? На чёрном рынке медицинских раритетов?              — Не. Подарок, — ответила Сёко, ловко откупоривая бутылку. — На прошлый день рождения. От «тех троих сверху» и Яги.              — Ого, неужто мужчины смогли договориться? — полюбопытствовала Одзаки, приподнимаясь в мешке.              — Видимо, смогли. Думаю, они просто скинулись, купили самое дорогое, что нашли, и успокоились, — девушка пожала плечами, разливая янтарную жидкость. — Мужской подход к подаркам. Решил вопрос — забыл.              — Звучит правдоподобно, — Акира приняла тяжёлый стакан, позволив теплу ладони согреть прохладное стекло. Поднеся его к носу, она вдохнула сложный букет: древесина старой бочки, намёк на ваниль, и где-то в глубине — тёплый, почти сладкий дым. — Пахнет… солидно. И немного печально.              — Печально?              — Ну да, — она сделала небольшой глоток, давая вкусу раскрыться на языке, а затем добавила, — дорогие вещи часто пахнут печалью. Или одиночеством.              — Ой, только не драматизируй, — отрезала Сёко, усаживаясь поудобнее напротив.              — Я не драматизирую. Это факт, — парировала Акира, снова прикрыв веки. — Дорогие вещи покупают, когда не знают, что ещё подарить. Или, когда хотят откупиться. Или, когда пытаются заполнить пустоту, которую не могут заполнить собой. Это всегда следствие какой-то… нехватки.              Сёко посмотрела на неё поверх своего стакана, и её карие глаза сузились в привычном, оценивающем прищуре.              — Психоанализ уровня диванного эксперта, — диагностировала она. — А может, они купили хороший виски, потому что знают, что я ценю хороший виски? Не усложняй.              — Может, и так, — уступила Акира, наконец открыв глаза. Её взор скользнул по бутылке, затем по знакомому лицу напротив. — Я слишком долго жила среди людей, для которых цена всегда равна ценности. Или скрывает её отсутствие.              — Зато теперь ты среди нас, бесценных и бессовестных, — Сёко подняла стакан в небрежном тосте и отхлебнула. — Иногда виски — это просто виски. А подарок — просто подарок, пусть и купленный четырьмя болванами, которые понятия не имеют, что тебе на самом деле нравится. Но они попытались. В этом уже что-то есть.              Акира усмехнулась, и в этой улыбке было уже меньше горечи.              — Признай, ты всё равно их ценишь. Этих болванов.              — Кто-то же должен, — с невозмутимым видом ответила Сёко. — Иначе они совсем озвереют.              — Насчёт них, кстати, — девушка отставила бокал, снова приподнимаясь в кресле. — Я так понимаю, что двое из них: Яга и Годжо. Кто остальные двое?              Сёко медленно, с преувеличенным интересом, приподняла бровь.              — Ого, — удивленно протянула. — Уже каталогизируешь местное население? Или интересуешься мужчинами?              В ответ послышалось лишь сдавленное фырканье.              — Нет, просто хочу понять, с кем потенциально придётся иметь дело. Чтобы знать, чьё внезапное появление в коридоре не стоит воспринимать как угрозу.              — Практично, — кивнула Сёко. — Ну что ж, первый — Кенто Нанами. Учился на курс младше. На продолжительное время вообще покинул наш мир и был офисным работником.              Акира удивленно вскинула брови.              — Офисным работником? Почему вернулся?              — Кто его знает, — ответила Иейри, слегка пожав плечами. — Может, решил, что особой разницы нет — сидеть с девяти до шести в офисе или сражаться с проклятиями. А в этом, — сделала широкий жест, словно обозначая весь Техникум, — у него есть хоть какой-то талант. И чувство долга, пожалуй. Из тех, кто верит в «разумный эгоизм» и пытается вести дела по справедливости, даже когда её нет.              — Звучит как редкая и интересная птица в этих стенах, — с лёгким профессиональным любопытством заметила Акира.              — Птица, которая постоянно в разъездах, — поправила Сёко. — Мне кажется, вы бы с ним спелись.              — С чего бы это?              Отставив бокал на столик, медик скрестила руки на затылке и прикрыла глаза, изображая глубокую задумчивость.              — Ну, — начала она, — во-первых, он тоже в своё время сбежал, как и ты. Правда, в мир корпоративного рабства, а не в вольные стрелки, но суть та же. Поэтому в чём-то он тебя, наверное, поймёт.              — Допустим. Что еще?              — Еще? — Сёко опустила руки и уставилась в потолок, словно вычитывая ответ оттуда. — Еще вы оба слишком много думаете. Анализируете, взвешиваете, считаете риски. Это утомительно для окружающих, но вы бы друг друга точно оценили, — последние слова она произнесла с особой, напускной уверенностью, будто озвучивала аксиому. — В-третьих, он тоже тот ещё прагматик. Даже похлеще тебя, пожалуй. У него есть целая философия насчёт «разумного эгоизма» и оценки труда. Уверена, вы бы устроили великие дебаты, которые ни к чему бы не привели, но были бы чертовски занудными для всех остальных.              Акира хмыкнула, но в её глазах мелькнул неподдельный интерес.              — Ты его почти рекламируешь, Иейри. Уж не сватаешь ли?              — Боже упаси, — Сёко выдохнула с лёгким отвращением. — Мне и думать-то о ваших потенциальных словесных баталиях тошно. Просто говорю, как есть: вы из одного теста сделаны. Только он свой прагматизм в костюм-двойку одел, а ты — в брюки-карго и армейские ботинки.              — А второй «болван»? — перевела тему Акира, хотя мысль о встрече с этим Нанами уже засела где-то на задворках сознания.              — Ацуя Кусакабе. Учитель, первый ранг. Ходячее воплощение хронического недовольства, — девушка скривила губы в чём-то среднем между улыбкой и гримасой. — Ворчит на систему, на учеников, на то, что кофе в автомате слишком сладкий, на то, что погода не та. Но, как ни странно, работает исправно. И учеников своих, кажется, даже любит. В своём ворчливом, брюзгливом стиле.              — А они сейчас… здесь? — Акира инстинктивно прислушалась к звукам за стенами.              — Нанами на каком-то задании. А Кусакабе… — Сёко задумалась, её взгляд стал отсутствующим. — Понятия не имею, где он, если честно.              — Очаровательно, — протянула Одзаки. — Настоящий клуб изгоев, чудаков и профессиональных ворчунов.              — Добро пожаловать, — Сёко приподнялась, подхватив стакан в ироничном тосте. — Где ещё ты найдёшь такую концентрацию персонажей на квадратный метр?              В ответ Акира лишь покачала головой, но подняла и свой бокал. Они выпили молча, и на этот раз виски обжёг горло не только теплом, но и горьким признанием. Да, ей казалось, что она вернулась в прошлое. Да, возможно, это все очень странно и непривычно. Однако, это было единственным местом, где о ней помнили. Где в честь ее возвращения даже открыли бутылку дорогого виски.              — Жаль, что я не знала о планируемых посиделках, — задумчиво покручивая стакан, сказала Акира. — Так бы захватила что-нибудь на закуску, пока была в городе.              — О, да, насчёт закуски… — отставив виски, Сёко снова полезла в деревянную коробку. — Я как раз держу кое-что прозапас.              Из глубины тут же послышалось шуршание фольги и бумаги. Акира, уже начавшая погружаться в расслабленную апатию, моментально оживилась.              — Неужто шоколад? — спросила она, и в её голосе неожиданно проскользнула та самая, давно забытая детская интонация. — Молочный?!              Нежная усмешка растеклась на губах Иейри. Эта мгновенная трансформация из измученной охотницы в ребёнка, предвкушающего сладость, была слишком красноречивой.              Не то чтобы Акира была сладкоежкой… В целом, ко всем кондитерским изыскам она относилась со спокойным равнодушием. Ко всем, кроме одного. Молочный шоколад был её единственной, фатальной слабостью. А если в его нежную текстуру закладывали еще и хрустящий цельный фундук, сопротивление становилось бесполезным. Она могла поглотить целую плитку за один присест, не моргнув и глазом (причем вне зависимости от размеров этой самой плитки).              Именно поэтому, в углу прагматизма и суровой дисциплины, Акира выработала для себя железное правило: «не покупать». С этим внутренним запретом смириться было куда проще, чем с мучительным «не ешь». А уж когда вожделенная плитка оказывалась перед ней на столе или в любой другой досягаемой зоне — никакой силы воли уже не оставалось. Отказываться она не умела. Ну, или не хотела.              — Молочный, — подтвердила подруга, доставая из коробки аккуратную плитку в золотистой обёртке. — И с орехами. Прям как ты любишь.              — Ты же понимаешь, что я все сожру?              — Я на это и рассчитывала, — сухо произнесла Сёко, протягивая плитку. — Иначе зачем бы я её доставала?              Но Акира уже не слушала. Плитка оказалась в её руках, и пальцы, ещё секунду назад расслабленные, начали быстро и ловко вскрывать золотистую обёртку. Фольга захрустела, издав тот самый, удовлетворяющий душу звук, предвещающий мгновение чистой, бездумной радости.              — Я вежливая гостья. Ничего после себя не оставлю. Кроме, возможно, чувства глубокой вины за содеянное, — пробормотала она, отламывая первую дольку.              Запах какао и сливочной сладости ударил в нос, вызвав почти физический восторг. Первый кусочек растаял на языке мгновенно, и девушка, зажмурившись, издала тихий, блаженный стон.              — Боже, — выдохнула она. — Это… это прекрасно. Где ты такое раздобыла?              — В привокзальном киоске, — с невозмутимым видом ответила медик, наблюдая за преображением подруги. — Между пачками сигарет и дешёвыми чипсами. Видимо, спрятали специально для знатоков.              — Врешь, — с наслаждением отломила ещё дольку. — Это слишком хорошо для киоска. У этого есть… характер. Сложный. Как минимум, швейцарский. Или бельгийский.              — Значит, мне повезло, — пожала плечами Иейри, поднимая стакан. — Ну что, выпьем?              Акира, с явной неохотой оторвавшись от шоколада, аккуратно положила плитку ровно посередине между ними, словно устанавливая нейтральную территорию будущих переговоров о дольках. Затем взяла свой бокал, и оба стакана замерли в воздухе, готовые встретиться в тихом звоне.              — За что пьём?              — А обязательно пить за что-то? — парировала Сёко со спокойным лицом. — Просто так нельзя?              Воцарилось молчание. Они смотрели друг на друга через столик, не отрываясь, несколько долгих секунд. После всей той крови, что Сёко раз за разом возвращала в её жилы своей техникой; после того раза, когда Акира, наполовину в забытьи, лежала на холодном полу, а Сёко, не имея больше сил на исцеление, сшивала её живьём — грубо, на скорую руку, как рваную куклу; после одного «провального задания», которое закончилось практически смертью Акиры на вонючем складе у порта… Сидеть сейчас и ломать голову над красивым тостом было верхом иронии. Ухмылка, рождённая этим абсурдом, медленно оформилась на лице Акиры. Иейри лишь тихо хмыкнула ей в ответ. Спустя еще несколько мгновений, они одновременно тихо рассмеялись.              — Ну, хоть ради приличия, — все еще немного улыбаясь, сказала Одзаки. — Хотя бы за встречу.              Сёко пристально посмотрела на подругу — её выражение вдруг стало серьёзнее, но в то же время и мягче.              — За дружбу, — произнесла просто.              — За дружбу, — повторила Акира, наклонив свой бокал вперёд.              Виски обжог горло приятным, согревающим жаром, а за ним потянулось долгое, дымное, сладковатое послевкусие. Акира снова взяла дольку шоколада, и на этот раз молча протянула вторую подруге.              — Так-то лучше, — пробормотала Иейри, принимая угощение.              — Да уж, — согласилась та, обратно погружаясь в пучину кресла-мешка.              Дальнейший диалог потек легко, под шуршание шоколадной обертки и мягкий звон стекла. Они говорили о мелочах: об абсурдных бюрократических требованиях начальства, которые Сёко игнорировала с убийственным спокойствием; о том, как Акиру чуть не арестовали в Берлине за «нарушение общественного порядка и подозрительный вид», и ей пришлось полчаса объяснять очень серьёзному полицейскому, что катана за спиной — это часть её «культурного наследия и духовной практики»; о том, как Кенто Нанами, вернувшись из корпоративного мира, попытался ввести в Техникуме систему еженедельных отчётов по эффективности, и как через две недели от этой идеи пришлось отказаться, потому что даже самый дисциплинированный Яга стал заполнять графу «достижения» словом «выжил». Смех был тихим, усталым, но настоящим. Бутылка между ними медленно пустела, а плитка шоколада превратилась в аккуратный рядок отломанных кусочков.              В одной из пауз, растягивая очередную порцию янтарной жидкости по дну стакана, Акира произнесла:              — Годжо сказал, объявился сосуд Сукуны.              — Угу, — подтвердила Сёко, не выражая удивления. — Итадори Юджи. Правда, я пока его ни разу не видела. Мегуми сказал, что у парня выдающиеся физические способности.              — Так, наверное, из-за Сукуны, не? — предположила Акира, потянувшись за очередной долькой шоколада.              — Не. Мегуми заметил это ещё до того, как тот палец проглотил, — медик задумчиво провела по краю стакана, собирая капли. — Кажется, парень и без проклятой энергии был эталоном физической мощи. Какое-то врождённое исключение, видимо.              Акира лишь медленно отпила виски, позволив вкусу смешаться со сладостью на языке. Её взгляд, упёршийся в тёмное окно, стал непроницаемым и отстранённым. В наступившей тишине почти физически ощущалось напряжение работающей мысли — знакомое Сёко по тем редким моментам, когда новый факт или противоречие полностью захватывали острый, безжалостный ум её подруги, заставляя внутренние механизмы анализа крутиться с почти слышным усилием.              — Ты как? Ещё тут? — спросила она, наблюдая за застывшим профилем Акиры.              Та медленно кивнула, не отрывая глаз от ночного вида за стеклом, будто пыталась разглядеть в собственном отражении ответы на возникшие вопросы. Потом её брови слегка сдвинулись, образуя легкую складку меж ними, и она наконец повернулась к Сёко.              — А Мегуми это…?              — Ах, да. Ты же не знаешь, — Сёко отхлебнула виски, но её лицо сохранило привычную невозмутимость. — Мегуми Фушигуро. Учится сейчас на первом курсе вместе с Итадори. Из Зенинов, по отцу, но не из главной ветки. Не то чтобы он этим кичился — скорее, наоборот. Сатору его растит с шести лет, вроде. Если это, конечно, можно так назвать.              Акира, до этого разглядывавшая узоры на столе, медленно подняла голову. Её глаза, уставшие и затуманенные алкоголем, внезапно стали очень внимательными.              — Он… что, теперь типа отец? — прозвучало с неподдельным, почти комичным изумлением. Она не могла представить Годжо в этой роли даже в самой абсурдной шутке.              — Отец? — Сёко фыркнула, коротко и сухо. — Нет. Сатору — это не отец. Но он обеспечивает Мегуми и его сестру финансово и защищает от всех посягательств клана Зенин. Формально — опекун, но на деле… что-то вроде личного гаранта их выживания и неприкосновенности.              Акира смотрела на Сёко с искренним, почти детским недоумением. Казалось, эта новость была для неё настолько же невероятной, как если бы ей сказали, что Яга разводит бабочек в свободное время.       — Подожди, — наконец произнесла. Слова звучали приглушённо, словно перед ней собрали пазл, но картинка всё равно никак не хотела складываться. — Я что-то упускаю. Годжо… и опекунство? Это… как? С чего вдруг?              Сёко взяла свой стакан и медленно покрутила его в руках, наблюдая, как свет играет в янтарной глубине. Её черты стали отстранёнными, будто она просматривала в памяти старые, не самые чёткие кадры.              — Точных деталей я сама не знаю, — сказала она. — История тёмная. Знаю, что отец Мегуми, Тодзи Фушигуро, был из Зенинов, но без единой капли проклятой энергии. Изгоем, в общем. Но при этом… невероятно сильным. Охотником на шаманов, насколько я поняла, — она сделала небольшую паузу, давая Акире осознать этот факт. — И знаю, что в определенный момент он и Годжо сошлись. В бою. И Сатору, в итоге, убил Тодзи и «забрал» его детей. Правда сначала Тодзи убил Сатору.              Воздух в комнате будто сгустился. Акира замерла, не в силах даже моргнуть.              «Тодзи убил Сатору».              Фраза ударила в висок, звонкая и абсурдная, как удар тупым предметом по голове. Весь мир на миг завис, исказился, потерял привычную твёрдость. Она не поняла. Буквально. Слова отскакивали от сознания, не находя зацепки. Убил. Его. Годжо Сатору.              Она видела его сегодня. Слышала его голос, дразнящий и уверенный. Чувствовала его проклятую энергию — тот всепоглощающий, плотный океан силы, который даже её приглушённое восприятие ощущало как давление на барабанные перепонки. Неуязвимый. Абсолютный. Тот, кто мог позволить себе любую снисходительность, потому что знал, что за ней стоит непреложный закон бытия: он сильнее.              И этот закон… был нарушен?!              В сознании вдруг настойчиво зазвучал её собственный голос из кафе: «А что, если?..»              Эти три слова были её личным девизом, её защитным ритуалом. «А что, если проклятие окажется сильнее, чем в отчёте?» «А что, если засада?» «А что, если техника даст сбой в самый неподходящий момент?» Она проживала каждый возможный кошмар в своем мозгу заранее, пытаясь тем самым обезопасить будущее. Готовность к худшему сценарию была её броней и её проклятием. Она была уверена, что если ты готов к наихудшему, то ты готов ко всему. И сегодня она надела эту броню, чтобы спорить с ним. Указывала на риски, на сомнения, на зияющую бездну «а что, если», которая, как она была уверена, существует даже для него.              «Что, если твоя Бесконечность — не непробиваема?»              Она произнесла это как гипотезу. Как холодный, пугающий, но всё же теоретический аргумент в споре стратегий. Она строила свои доводы на аксиоме, что абсолютов не бывает. Это был фундамент её мировоззрения, её способ выживать в мире, где всё может пойти наперекосяк.              А теперь Сёко рассказывала ей историю, которая эту аксиому не оспаривала — она взрывала её. «А что, если» Годжо убьют? Этот сценарий, конечно, проносился в её голове. В самых тёмных, параноидальных уголках сознания, куда она заглядывала, чтобы проверить прочность своих планов. Она рассматривала его — холодно, отстранённо, как математическую абстракцию, как логическое завершение ряда «наихудших вариантов». Рассматривала и… отбрасывала. Не потому, что считала его невозможным, а потому что он был бессмысленным. Слишком катастрофичным для мира магов, чтобы строить вокруг него хоть какую-то тактику. Если падает эта вершина, весь ландшафт реальности меняется до неузнаваемости. К чему тогда готовиться? Это был тупиковый мысленный эксперимент, страшилка для поддержания остроты ума.              Но это случилось. Не «а что, если». А «он умер».              И его реакция в кафе… эта внезапная, леденящая тишина, это микроскопическое застывание. Она думала, что задела его самомнение, его гордыню. Возможно, даже немного позлорадствовала про себя, что сумела проткнуть его броню высокомерия. А он… он вспомнил. Вспомнил тот единственный раз, когда её любимое «а что, если» стало для него «уже было». Он не спорил с ней, не отмахивался — он знал, что она, в своей параноидальной прозорливости, даже не подозревает, насколько близка к истине.              Её собственное дыхание вдруг стало оглушительно громким. Она почувствовала, как пальцы холодеют, впиваясь в край стола, пытаясь найти хоть какую-то опору в мире, где самые страшные «а что, если» уже сбывались. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок не из страха, а из леденящего стыда и ужасающего прозрения. Она, со своей картонной стратегией «готовности ко всему», читала нотации тому, кто уже прошёл через самое немыслимое «всё» и вернулся, чтобы об этом не рассказывать.              — Что? — вырвалось у неё наконец, односложно и глухо. — Что значит… «убил Сатору»? Как? Как это вообще возможно?              Она уставилась на Сёко, ища в её спокойном выражении признаки шутки, преувеличения, хоть что-то, что позволило бы вернуть реальность в привычное русло. Но нашла лишь усталую серьёзность.              — Помнишь, я тебе рассказывала про задание на втором курсе? — медленно начала Иейри, перестав крутить стакан. — Которое поручили Сатору и Сугуру? Надо было охранять девушку. Сосуд для слияния с Тенгеном.              Акира, всё ещё пытаясь переварить услышанное, машинально кивнула. Да, она помнила. Сёко рассказала ей об этом много лет назад, когда прятала её в своей крошечной квартирке после того самого задания на складе у порта.              — Ну вот. Поэтому как ты знаешь, они его провалили. Девушку убили. А детали… — Сёко на мгновение задумалась, подбирая слова. — Сатору не то чтобы сильно в красках всё рассказывал. Скорее… бахвалился после. Мол, благодаря тому дню он овладел «обратной техникой», а потом и своим этим… «пурпурным». Стал сильнее, в общем. Поэтому в какой-то степени, — она произнесла это с плохо скрываемой горечью, — может, оно и к лучшему. Как бы стремно это ни звучало.              «К лучшему». Сказанное легло тяжелым грузом, отравленным горькой правдой их мира. Сила, оплаченная смертью. Прогресс, удобренный провалом. Акира сглотнула ком в горле.              — Ладно, — её голос звучал хрипло. — Допустим, это объясняет, как он не умер окончательно. Но как в принципе… как кто-то смог к нему подобраться? Шесть Глаз, Бесконечность… — её речь замедлялась, натыкаясь на стену непонимания.              И тут, как щелчок, в сознании всплыла фраза, брошенная Сёко несколько минут назад: «Тодзи Фушигуро... без единой капли проклятой энергии».              Тишина в голове стала абсолютной. Все обрывки мыслей, весь шок мгновенно сконцентрировались в одной леденящей точке.              Без проклятой энергии.              Для Шести Глаз, сканирующих мир через потоки проклятой силы, такой человек был бы… невидимкой. Призраком. Слепым пятном в самом центре всевидящего восприятия. Бесконечность, реагирующая на угрозу, оценивающая проклятую энергию противника… против чего она была бы?              И тут же, вслед за прозрением, нахлынула волна леденящей, тошнотворной вины. Острой и неотвязной.              «Я бы увидела».              Для ее «Глаза Сердца» он бы не был невидим. Совсем нет. Её восприятие ловило саму суть существования, ядро, душу — не важно, была ли она обёрнута в проклятую энергию или нет. Жив — значит, виден. Угроза — значит, различима.              «Если бы я не ушла… Меня могли бы отправить вместе с ними».              Она сидела, застывшая, глядя куда-то сквозь Сёко, но видя совсем другое. Другую реальность. Ту, где она, второкурсница, ещё не сбежавшая, стоит рядом с Годжо и Гето. Где её «Созерцание» постоянно сканирует округу, не полагаясь на Шесть Глаз. Где она могла бы заметить то, что они пропустили. Увидеть невидимку. Предупредить.              Чувство, хлынувшее в грудь, было густым, тёмным и горьким.              — Он был невидимкой, — прошептала она вслух, но больше для себя. — Для Шести Глаз. А я… я бы его увидела.              Сёко посмотрела на неё долгим, тяжёлым взором, в котором не было ни осуждения, ни утешения, только усталая правда.              — Не факт, — сказала она прямо. — Тодзи, судя по рассказам, был ещё тем монстром. Без энергии, но со стальным телом, выверенной тактикой и, как я слышала, каким-то специальным артефактом, чтобы пробиться через Бесконечность. Он был создан, чтобы убивать таких, как мы. Может быть, ты бы здесь уже не сидела. Кто знает?              — Но… — попыталась возразить Акира, чувствуя, как стены её логических построений рушатся под грузом этой жестокой вероятности.              — Акира, — Сёко произнесла её имя с непривычной мягкостью. — История не имеет сослагательного наклонения. Что сделано, то сделано. Ты ушла. Он умер. Он вернулся. Он убил Тодзи и забрал его детей. Вот и вся история. Копаться в «может быть» — только себя терзать.              — Но почему ты мне не рассказала? — вырвалось у Акиры внезапно, с горьким упрёком, адресованным не столько подруге, сколько всему миру. — Тогда? Или позже? Почему?              Иейри долго смотрела на неё, а потом медленно, очень медленно допила свой виски, поставив стакан на стол с тихим, но чётким стуком.              — И что бы это изменило? — спросила она безразлично. — Ты бы вернулась? Сомневаюсь. Ты бы написала ему соболезнующую открытку? Ещё больше сомневаюсь. Это его история. Не моя, да и не твоя тоже. А носить в себе вину за то, на что ты не могла повлиять — себе дороже.              Молчание снова заполнило комнату, но теперь оно было другим. Острые края шока и вины постепенно притуплялись, уступая место глухой усталости и смутному осознанию. Сёко, как всегда, была права. Копаться в прошлом, которое нельзя изменить, — занятие не для выживших. Она глубоко вздохнула, пытаясь вернуть себе контроль. Алкоголь делал своё дело, мысли становились вязкими.              — Он сегодня… — начала она, глядя на потускневшую обёртку от шоколада. — Попрекнул меня уходом. Несколько раз. Он что… обижается на меня?              Сёко прищурилась, изучая подругу.              — Он говорит, что нет. Но если тебе интересно моё мнение… да. Обижается. Или что-то очень похожее на обиду. В Годжовском стиле.              — Спустя столько времени? Серьёзно? — Акира не смогла скрыть удивление. Она думала, её уход был для него максимум… ну, досадным эпизодом.              Медик медленно покачала головой, и на её губах появилась едва уловимая, усталая усмешка.              — Интересная ты, Одзаки, — сказала она, сдобрив слова язвительной нотой.              — Это ещё что значит?              — Значит вот что, — Иейри облокотилась на стол, и её карие глаза внимательно впились в разноцветные напротив. — Ты вот, вроде, тактический гений. Видишь своим этим… глазом, — коротко кивнула в сторону Акиры, — всё, что только можно, вплоть до души человека. Можешь часами анализировать чужие мотивы и намерения, раскладывать по полочкам техники и стратегии, но в чём-то самом очевидном и человеческом остаёшься слепой, как крот. Или просто предпочитаешь не видеть.              — Например?              — Например, вот ты все эти годы не хотела слышать ни единого лишнего слова о Годжо или о Техникуме. Бежала от этого, как чёрт от ладана. Пряталась за работой и континентами, — Сёко выдержала паузу, давая словам осесть. — Но мысль о том, что он мог что-то чувствовать все это время — будь то обида, злость или что-то ещё — почему-то тебя так удивляет? Как работает твой мозг, Одзаки?              Акира нахмурилась. Вопрос не был сложным — он был неправильным. Он требовал не анализа, а допущения, которое шло вразрез со всей её «операционной системой».              — Мой мозг работает на логике и наблюдаемых фактах, — ответила она твердо. — Факт: я ушла. Факт: у меня на то были веские, объективные причины, связанные с выживанием и контролем над собственной силой. Факт: Годжо Сатору — самый сильный маг нашего времени, чья жизнь полна куда более масштабных событий, задач и людей. Логический вывод: моё отсутствие за прошедшие двенадцать лет должно было стать для него статистической погрешностью. Неудобной, может быть, на пару недель, а затем — забытой, как забывают сломанный карандаш, когда под рукой есть целая коробка новых. Это рационально. Обида же — нерациональна. Она требует постоянного внимания к тому, что уже в прошлом. Это пустая трата ресурсов. Зачем ему это?              Она произнесла всё это с холодной убеждённостью, но где-то в глубине мелькнула тень сомнения. Она сама слышала, как это звучит — как попытка объяснить человеческое поведение исключительно через факты. А она знала, что это не так работает. Но знать, понимать и принимать — разные вещи.       Сёко смотрела на неё. Не оценивающе, не насмешливо. Так, как смотрела бы на сложный диагностический случай, где симптомы явно противоречат друг другу. Она видела перед собой не только подругу, но и живое воплощение внутреннего конфликта (что было забавно, учитывая технику Акиры) — холодный, безупречный логический аппарат, отчаянно пытающийся отрицать наличие собственного сердца. Это было одновременно и смешно, и до чертиков утомительно. Именно поэтому эти двое — Годжо и Одзаки — сводили её с ума с самого начала. Они могли быть блестящими, пронзительно умными, но в самых фундаментальных человеческих вещах оказывались такими же слепыми и глупыми, как новорождённые котята. Просто с разных сторон.              — Поздравляю, ты только что доказала, что ты — идеальный киборг.              Акира же возмущенно встрепенулась, услышав это заключение.              — Почему это я — киборг? — спросила она, продолжая защищать свою позицию. — Обида предполагает, что ты что-то от кого-то ожидал, а ожидания не оправдались. Это эмоциональная инвестиция в чужое поведение. Мы ничего друг другу не обещали. Никаких договорённостей не было. И уж тем более никаких ожиданий. По крайней мере, с моей стороны — точно. Я приняла решение, основанное на доступных мне данных. С какой стати ему на это обижаться?              — О, Господи, — прошептала Сёко, потирая переносицу. — Акира. Дорогая. Невинная жертва своей же логики. Люди обижаются не только на сломанные обещания. Они обижаются на невысказанное. На то, что подразумевалось. Понимаешь?              Акира помолчала пару секунд, разглядывая бликующую фольгу на столе. Внутри же всё сжалось в холодный, твёрдый комок сопротивления.              — Да, — сказала она наконец. — Понимаю. В теории. В схеме человеческого поведения, как ты её описываешь, и в свете того, что я наблюдала у людей. Это имеет место быть. Но не принимаю.              Сёко приподняла бровь, но ничего не сказала, давая ей продолжить.              — Не принимаю, потому что это ловушка, в которую загоняют себя слабые, — заключила Акира, и её слова полились ровно, как отчёт. — Если ты чего-то хочешь — скажи. Если тебе что-то не нравится — скажи. Если тебе что-то важно — прояви инициативу, закрепи это в реальности словами или действиями. Обижаться на «подразумевавшееся» — это инфантилизм. Это ожидание, что другой человек прочитает твои мысли и удовлетворит твои неозвученные потребности. Это позиция жертвы. Я так не живу. И от других, тем более от него, я такого не ожидала и не ожидаю. Поэтому его потенциальная обида — это его проблема с коммуникацией двенадцатилетней давности, а не моя вина.              Она резко выдохнула и залпом выпила остатки виски, словно демонстрируя, что дальнейшие обсуждения на этот счет не изменят ни ее умозаключений, ни ее позицию. Привычная стена прагматизма и цинизма снова встала на своё место, защищая её от этой неудобной, размытой трясины «подразумеваний» и «невысказанного». Это была её крепость. И пусть Сёко считает её киборгом — так безопаснее.              — Боже, — выдохнула Сёко. Её голос звучал ровно, но с той особенной, хорошо знакомой интонацией, когда она пытается объяснить очевидное человеку, который упорно отказывается это видеть. — Вы друг друга стоите. Честное слово. Возможно, ты даже хуже, чем он.              Акира, только собравшаяся подлить себе еще немного виски, замерла. Она медленно опустила бутылку на стол и возмущённо уставилась на подругу, будто та только что сморозила несусветную глупость.              — Хуже? — переспросила она с плохо скрываемым негодованием. — Почему это я хуже?              — Ох, Одзаки, — Иейри откинулась назад, устроившись поудобнее, словно готовилась к долгой лекции. — Он всё прячет за своей дурацкой клоунадой. За тупыми шутками, за показной беспечностью, за этим его «ой да ладно, я же сильнейший». Строит из себя беззаботного идиота, чтобы никто не лез ему в душу. Классика. А ты…              Она сделала паузу, внимательно глядя на девушку.              — А ты строишь из себя ледяную королеву. Холодный расчёт, никаких эмоций, только факты и логика. Тоже классика. Но хуже ты вот в чём: он хотя бы как-то пытается транслировать свои чувства в мир. Криво, косо, через жопу, в виде идиотских подколов и провокаций — но пытается. А ты делаешь вид, что ничего не происходит. Что внутри тебя вообще ничего нет. И, что самое смешное, ты сама в это веришь.              — Чувства и Годжо? — Акира скрестила руки на груди и откинулась назад, глубже погружаясь в спасительную пухлость кресла-мешка. — Мы точно об одном и том же человеке говорим?              — Ой, только не придуривайся, — отмахнулась девушка, слегка закатив глаза. — Ты прекрасно знаешь, как он устроен. Не мне тебе об этом рассказывать.              — Я знала, как был устроен тот Годжо, — ткнула большим пальцем себе за плечо, будто указывая в прошлое, — а этого Годжо я не знаю. Я не знаю, что там у него внутри. И, честно говоря, не хочу знать.              Сёко задумалась, а затем слегка прищурилась, изучая лицо подруги с тем особым выражением, которое появлялось у неё в минуты особо сложной диагностики. Молчание затянулась ровно настолько, чтобы Акира почувствовала себя неуютно.       — Удобная позиция, — констатировала она. — Того Годжо больше нет. Этого Годжо ты не знаешь. Значит, и проблемы никакой нет. Можно работать, собирать информацию, сделать дело и уйти, когда захочется. Никаких ожиданий, никаких «подразумеваний», никаких обид. Чистая сделка.              — Именно, — кивнула Акира с вызовом. — Потому что так и есть.              Иейри помолчала ещё пару секунд, глядя куда-то в сторону, а потом отмахнулась — жест получился одновременно усталым и слегка пренебрежительным.       — В общем, думай что хочешь. Моё дело — предупредить. Только советую всё-таки определиться: ты работаешь с незнакомцем, которого не знаешь и знать не хочешь, или с человеком, на которого тебе не плевать, сколько бы ты ни убегала. Потому что одно из двух — правда. А второе — просто пыль в глаза. Подумай над этим.              Акира снова нахмурилась, но ничего не ответила. Лишь недовольно поджала губы, явно не принимая сказанное. Её разум, как всегда, яростно отбивался, выстраивая баррикады.              — Ладно, — Сёко хлопнула ладонями по коленям, давая понять, что аудиенция окончена. — Давай, вали к себе. Мне завтра рано на работу.              — Что?! Выгоняешь меня?! — Акира изобразила театральную гримасу возмущения. — Использовала меня, значит, как собутыльника; проанализировала мою психику; прочитала лекцию о том, какая я бесчувственная стерва, и сразу же за порог? Жестокая ты женщина, Иейри.       — Ага, — невозмутимо согласилась та, поднимаясь с пола и подхватывая пустые стаканы. — Я вообще редкая сука. Проснись и живи с этим.              Одзаки лишь фыркнула, наблюдая, как подруга направляется к раковине в ванной комнате.              — Ну спасибо, — бросила ей в спину.              — Всегда пожалуйста.              Собравшись с духом, Акира упёрлась ладонями в края кресла-мешка и с усилием высвободилась из его объятий (получилось, правда, только со второго раза). И тут же поняла, что поторопилась с оценкой собственного состояния.              Мир предательски качнулся, пол под ногами поплыл куда-то влево, а стены на миг обменялись местами.              «Ого, это...непривычно».              Она потянулась, вскинув руки вверх, и с наслаждением услышала, как хрустят позвонки. Ноги затекли от долгого сидения в одной позе — кресло-мешок, при всей своей любви, был коварен: расслаблял настолько, что потом приходилось распутывать себя, как узел.              Из ванной доносился шум воды и позвякивание стаканов. Девушка подхватила свои ботинки, аккуратно оставленные у порога, и собиралась что-то сказать на прощание, но вдруг остановилась. Тёмный силуэт Иейри, освещённый сзади, казался удивительно домашним и... родным. На губах тут же расцвела хулиганская ухмылка.              Сёко как раз выключила воду и потянулась за полотенцем, когда за спиной раздались шаги. Она уже открыла рот, чтобы спросить, какого чёрта Акира тащится в ванную с ботинками в руках, но не успела издать и звука. Та вдруг крепко обняла её со спины, уперевшись щекой прямо в плечо. Ботинки, которые она так и не выпустила из рук, глухо стукнулись друг о друга где-то в районе коленей.              Повисла тишина.              Руки с полотенцем застыли в воздухе, глаза на миг расширились от искреннего, незамутнённого удивления. Не то чтобы объятия были чем-то несвойственным их общению, но именно сейчас, после долгого, тяжёлого разговора... Сёко совершенно, категорически этого не ожидала.              — Ты чего? — спросила она на удивление ровно.              Акира преувеличенно шумно вздохнула, потершись щекой о плечо подруги.              — Просто наслаждаюсь моментом, — протянула с ленцой.              Сёко покосилась на неё через плечо. Та явно что-то задумала. Это было на нее не похоже.              — Наслаждаешься? — переспросила она скептически. — Моим мокрым свитером? У тебя точно крыша едет, Одзаки.              — Ага, — беззаботно согласилась, не разжимая объятий. — Видимо, твой виски ударил в голову сильнее, чем я рассчитывала. А еще твой бегемот виноват.              — Бегемот? — Сёко приподняла бровь.              — Кресло твоё. Оно бегемот. Большое и серое, а еще вылезти из него — целое приключение.              Иейри лишь хмыкнула, но не сделала попытки освободиться. Так они и стояли какое-то время — в тесной ванной, пропахшей мылом и старой проводкой.              А потом Акира заговорила снова, и в её голосе исчезла вся театральность:              — Правда спасибо. За всё.              Слова упали в пространство без привычной брони иронии, сарказма или цинизма. Сёко почувствовала, как руки подруги на миг сжались чуть крепче, а затем Акира, не дав ей опомниться, чмокнула её в щеку — громко, смачно, по-хулигански, так, что звук разнёсся по маленькому помещению.              — Фу! — Сёко дёрнулась, выворачивая шею, и принялась демонстративно тереть щеку о плечо свитера, будто пыталась стереть предательский след. — Слюни свои держи при себе!              Акира расхохоталась в голос, запрокинув голову, но объятия все же разжала. Отступив к выходу и любуясь произведённым эффектом, — Сёко всё ещё продолжала тереть кожу с таким видом, будто её только что обслюнявила гигантская улитка, — она выдохнула, смеясь:              — Боже, твоя реакция бесценна. Признай, тебе понравилось. Не многим выпадает такая честь, знаешь ли.              Закончив драматично вытирать лицо, Сёко бросила на подругу взгляд, не предвещающий ничего хорошего.              — Честь? — переспросила она с убийственным спокойствием. — Ты сейчас про то, что обслюнявила меня в ванной, пока я мыла стаканы? Это ты называешь честью?              — Абсолютно, — кивнула Акира, ничуть не смущаясь. — Проявление высшей степени расположения. Так сказать, знак качества.              — Знак качества, — эхом повторила Сёко. — Я запомню. В следующий раз, когда будешь валяться у меня с дырой в животе, получишь такой же знак качества. Скальпелем. По почке.              — Жестокая, — театрально вздохнула Акира. — Агрессия, вообще-то, защитная реакция, — назидательно подняла палец, пятясь к выходу. — Отрицание собственной нежности. Я всё понимаю.              — Одзаки.              — Молчу.              Она уже почти дошла до двери в коридор, когда вдруг остановилась и обернулась, словно вспомнив что-то очень важное.              — Кстати, — её разноцветные глаза лукаво блеснули в полумраке прихожей, — если бы я была ледяной королевой, была бы способна на нечто подобное? Подумай над этим.              Сёко моргнула, переваривая услышанное. А затем, недолго думая, схватила с крючка то самое полотенце, которым только что вытирала руки, и запустила им в дверь.              — Ах ты ж...              Но Акира, предвидя такое развитие событий, с молниеносной быстротой захлопнула створку прямо перед летящим снарядом. Полотенце глухо шлёпнулось о деревянную панель и бесславно сползло на пол, оставив мокрый след.       Сёко уже открыла рот, чтобы выдать что-то действительно язвительное, как дверь снова приоткрылась настолько, чтобы в щель просунулась голова Акиры. Волосы смешно свисали вниз, придавая ей сходство с нашкодившим подростком, которого вот-вот поймают, но ему всё равно безумно весело.              — Спокойной ночи, до-о-октор! — пропела, растягивая гласные с преувеличенной нежностью.              В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь тихим гулом лампы. На лице Сёко застыло выражение, которое можно было бы описать как «я сейчас кого-нибудь убью, но сначала надо осознать, что это реальность». Она медленно перевела взгляд с хитрой мордашки в дверном проёме на валяющееся на полу мокрое полотенце, затем на кровать, где сиротливо лежала одна-единственная декоративная подушка.              — Одзаки, — голос Иейри прозвучал пугающе ровно. — Ты сейчас пожалеешь.              — Ой, — Акира изобразила испуг. — Угрозы. Как страшно. Кажется, доктор гневается.              — Одзаки…              — Да?              Сёко не ответила. Её рука неторопливо, почти хищно потянулась к кровати. Пальцы сомкнулись на декоративной подушке — единственном доступном метательном снаряде, оставшемся в радиусе досягаемости.              Глаза Акиры расширились в притворном ужасе.              — Сёко, не надо, — предупреждающе серьезно начала она. — Мы же взрослые люди. Давай решим всё миром. Я даже готова извиниться. Ну, почти готова. Ладно, нет, не готова. Но мы можем обсудить...              — Поздно, — отрезала Сёко и с коротким, выверенным замахом запустила подушку в дверь.              Акира, впрочем, и не думала задерживаться — реакция не подвела, и дверь снова захлопнулась ровно в ту секунду, когда подушка совершила свой стремительный полёт. Глухой стук ознаменовал встречу снаряда с преградой, после чего тот безнадёжно спланировал на пол, приземлившись аккурат рядом с мокрым полотенцем.              Из-за закрытой двери донёсся звонкий, заливистый смех, плавно удаляющийся по коридору.              — Идиотка, — пробормотала Сёко беззлобно, подходя к двери, чтобы поднять полотенце и подушку. — С возвращением, дура.              Она прикрыла дверь поплотнее и, выключив свет в ванной, побрела к кровати. В темноте комнаты ещё витал слабый запах виски, шоколада и чего-то неуловимого, напоминающего о том, что даже у самых закованных в лёд людей иногда случаются оттепели.

***

      Солнце — безжалостное, жёлто-белое, июньское — вонзилось в закрытые веки парой раскалённых игл. Акира застонала, не просыпаясь, и попыталась зарыться лицом глубже в подушку, но та ответила лишь мокрым, отвратительно липким пятном. Она замерла на секунду, осознавая: слюна. Её собственная слюна. Целая лужица, успевшая остыть и теперь противно холодившая щёку.       — Фу-у-у, — выдохнула она в наволочку.       Голова гудела глухой, пульсирующей болью в затылке, будто там жил раздражённый барабанщик. Язык казался наждачной бумагой, во рту поселился кошачий туалет, и даже дышать было, как минимум, неприятно. С трудом разлепив один глаз — тот, что не был вдавлен в подушку, — она огляделась.       Шторы. Эти бесполезные, декоративные лоскутки ткани висели ровными, аккуратными складками, даже не пытаясь выполнять свою прямую функцию. Они просто взяли и не задернулись. Или она забыла их задернуть. Скорее второе, учитывая, что первое — невозможно. А еще, кажется, она вчера даже не удосужилась переодеться или расправить кровать. Судя по тому, как брюки впивались в живот, она в них и спала. А ещё в майке. И, кажется, в носках.       — О боги.              Акира медленно перевернулась на спину, заслоняя лицо рукой. Солнце тут же принялось прожигать тыльную сторону ладони. Сердце колотилось где-то в горле — нервно, гулко, словно пыталось вырваться наружу и найти более подходящее место для существования. Это тело оно явно больше не одобряло. Всё ломило, будто пропустили через мясорубку и забыли собрать обратно, кости плавились, мышцы превратились в вату.              Хотелось лежать и не двигаться. Может быть, минуту. Или час. Или весь день. Да, лучше весь день. Главное — раствориться в этом беспамятстве, стать частью матраса, забыть о существовании мира, который требует, чтобы в нём вставали, куда-то шли и что-то делали. Почему нельзя не делать ничего? Было бы славно.       «Телефон. Где телефон?»              Мысль пришла откуда-то извне, навязчивая, как комариный писк.              «Нужно посмотреть время».              Она начала шарить рукой по кровати — сначала вяло, потом настойчивее. Ладонь нащупала смятые простыни, наткнулась на что-то холодное и металлическое (ключи, брошенные вчера где попало), смахнула на пол какую-то бумажку.              Не то. Всё не то.              Ещё левее. Ещё. Пальцы коснулись знакомого прямоугольника.              Акира поднесла экран к лицу, щурясь от яркости дисплея, и приоткрыла глаза на самую малость — так, чтобы различить цифры.              10:07              Она тупо таращилась на них несколько секунд, потому что мозг отказывался обрабатывать информацию.              «10:07. Что значит 10:07?»              Опустив телефон на грудь, она снова прикрыла веки и уже начала проваливаться обратно в спасительную темноту, когда внутри что-то щёлкнуло.              

«Встречаемся в десять на парковке. Не опаздывай».

      Глаза распахнулись. Она взлетела с кровати так резко, будто её катапультировали. Комнату повело, пол качнулся, но вцепившись в край матраса, она сумела удержать равновесие. Черепная коробка отозвалась взрывом боли, но договариваться с ней сейчас не было времени.              — Чёрт! Чёрт-чёрт-чёрт!              Пол оказался холодным. Она протопала к выходу, где у двери сиротливо стояли тапочки (видимо, их всем выдавали), а еще её ботинки. Вчера, ввалившись в комнату, она скинула их там, даже не дойдя до кровати. Разумный подход, между прочим. Жаль, что на этом разумность вчера и закончилась.              Девушка сунула ноги в тапки и, придерживаясь за стену, чтобы не упасть, направилась в ванную. Зеркало встретило её безжалостной правдой.       В отражении на неё смотрело нечто лохматое, помятое и совершенно дикое. Высокий хвост, который она вчера соорудила, съехал набок и теперь топорщился кустиком где-то у левого уха. Волосы торчали в разные стороны, будто их наэлектризовали. На правой щеке красовался глубокий, рельефный отпечаток от складок подушки — настоящая карта неизведанных территорий. Глаза припухли и покраснели, а под ними залегли тени, достойные героиновой драмы.       — Охренеть, — констатировала она, опираясь руками о раковину. — Вот это видок, Одзаки.       Но времени на самобичевание не было. Она схватила зубную щётку, выдавила пасту прямо на сухую щетину — и, конечно, переборщила: щедрая порция плюхнулась на щётку с явным злорадством.              — Чёрт, — прошипела, торопливо счищая излишек обратно в тюбик. Сунула щётку в рот и принялась яростно драить зубы, стараясь, при этом, не смотреть на себя в зеркало.              Выплюнув розовую жижу, она перегнулась через раковину — так, что аж хрустнуло в пояснице, — и жадно припала губами к струе. Холодная вода обожгла горло, разлилась внутри ледяным озером, приводя в чувство. Акира пила долго, захлёбываясь, не в силах остановиться, словно надеялась смыть не только привкус перегара, но и сам факт существования этого утра.              Выпрямившись и вытерев рот тыльной стороной ладони, она снова уставилась в зеркало. Теперь там красовалась мокрая, ещё более безумная версия предыдущего кошмара — капли стекали с подбородка на майку, волосы прилипли к вискам, да и, в целом, она выглядела как человек, который только что совершил подвиг.              — Боже, — выдохнула, глядя на это недоразумение.              Руки сами потянулись к голове: дёрнула резинку, распуская съехавший набок хвост, и волосы рассыпались по плечам спутанными прядями. Схватила расчёску из чемодана и, закусив губу, принялась методично продираться сквозь колтуны. Волосы трещали, путались, сопротивлялись, но она была безжалостна. Каждое движение отдавалось болью, но оставаться лохматым чучелом было нельзя.              — Да чтоб тебя... — проскрежетала, выдирая особенно упрямый узел.              Наконец, кое-как пригладив гриву, она перебросила волосы вперёд и стянула их в новый хвост — высокий, более-менее приличный, насколько хватило сил и времени. Кривовато, но жить можно.              — Сойдёт, — заключила она и вылетела обратно.              Чемодан так и стоял посреди комнаты — распахнутая беззубая пасть, из которой торчали внутренности. Акира рухнула перед ним на колени, запуская руки в этот хаос. Свежая майка, чёрная и простая, отыскалась быстро; джинсы — следом за ней. Вчерашнюю (она, кажется, уже обрела собственный запах) пришлось стаскивать через голову с таким усилием, будто она не хотела отпускать её грешную душу.              Переодевшись, она окинула взглядом вчерашние вещи и потянулась к брюкам карго — они валялись тут же, скомканные, рядом с майкой. Она лихорадочно ощупала карманы, и в левом боковом, глубоко завалившись к бедру, обнаружилась заветная упаковка жевательной резинки.              — Есть!              Пальцы предательски дрожали, распечатывая бумагу. Она закинула в рот сразу две пластинки, смяла их в тугой комок и принялась яростно жевать, надеясь перебить вкус похмелья хотя бы на время. Упаковку сунула в задний карман джинсов — ещё пригодится.              Осталось найти очки. Солнцезащитные очки. Ей нужно было спрятать глаза от этого беспощадного света, иначе по дороге на парковку её ждала верная слепота. А еще лучше спрятать глаза от других, чтобы не решили, что она наркоманка, которая случайно забрела на территорию Техникума.              Мысленно Акира усмехнулась этой картине. Забавная была бы история.              Она снова нырнула в чемодан, перерывая вещи с растущей паникой. Майки, носки, ещё майки, футболки, толстовки, блокнот, зарядка... Пальцы наткнулись на мягкую ткань косметички, и девушка закатила глаза. Эта штука вечно путалась под рукой, хотя пользы от неё было примерно ноль.              Это подобие женственности было отдельной историей. Она таскала её за собой уже года два — с тех пор, как кто-то (имя давно стерлось из памяти) вскользь заметил, что у любой приличной девушки должна быть косметика. Акира тогда, видимо, восприняла это как вызов и купила целый набор. А потом поняла, что понятия не имеет, что с ним делать.              Если честно, тот поход в магазин случился в один из тех редких случаев острого шопоголизма, которые нападали на неё примерно раз в... никогда. Приступ длился, от силы, минут сорок и закончился приобретением этих самых безделушек. Акира предпочитала думать, что у неё временно помутился рассудок. Помутнение, надо сказать, выдалось знатным.              Но кое-что из той авантюры всё же прижилось. Тональник, например, она использовала по назначению: замазывала синяки. То под глазами после бессонных ночей, то на скулах после особо удачной встречи с проклятием или с кем-то из шаманов. А всё остальное...              Тушь она открыла ровно один раз и закрыла обратно с мыслью «нафиг надо». Помада так и лежала нетронутой, красивым, совершенно бесполезным тюбиком, который только и делал, что напоминал о её внезапной дурости.       Ладно, неважно.       Руки снова зашарили по чемодану, отбрасывая в стороны плащ, какой-то дождевик, пару книг в мягкой обложке...              «Где очки, чёрт возьми?!»              На секунду застыла, вспоминая куда она могла их деть.              Вспомнила.              Перед вылетом она сунула их в боковой карман сумки, чтобы были под рукой, когда выйдет из аэропорта. А после приезда даже не открывала его. Сумка так и валялась на стуле, куда она её швырнула ещё вчера.              Она метнулась к ней, едва не споткнувшись о собственные разбросанные вещи, и рванула молнию бокового кармана. Руки нащупали твёрдый пластик оправы, и она выдохнула с таким облегчением, будто нашла не очки, а как минимум утерянный смысл жизни.              Стоило нацепить находку на нос, и мир вокруг приобрёл терпимый, затемнённый оттенок. Свет перестал вгрызаться в сетчатку, и это было почти счастье. Почти — потому что от настоящего счастья её сейчас отделяло примерно ведро кофе, душ и ещё часов двенадцать сна.              Она поправила дужку, уже разворачиваясь к выходу, как взор зацепился за комнату. По-настоящему зацепился — так, что ноги сами приросли к полу.              Беспорядок был эпическим. Чемодан лежал посреди комнаты, извергая наружу содержимое. Одежда валялась кучами там, куда её швырнули — у кровати, у стула, посреди пола. Одеяло сбилось в ком, подушка красовалась мокрым пятном, от которого Акиру снова слегка передёрнуло. На тумбочке пустая бутылка соседствовала с телефонным проводом и клочками бумаги (откуда это вообще там взялось?). Ботинки сиротливо жались в углу, так и не дождавшись хозяйки. А ключи с телефоном валялись прямо на кровати — единственные островки смысла в этом море хаоса.              Акира смотрела на это безобразие и чувствовала непреодолимое желание присоединиться к экологической акции по очистке организма. Чемодан хотя бы делал это аккуратно, в специально отведённом месте. Она же, судя по позывам, рисковала устроить локальный апокалипсис прямо на полу. Хорошо хоть, желудок был пуст, так что акция солидарности, пока что, откладывалась.              Внутри, впрочем, уже всё свернулось — не от тошноты, а от привычного, въевшегося раздражения. Она ненавидела бардак. Не фанатично, не как домохозяйка из рекламы моющих средств, а как человек, который привык выживать.       Порядок для неё никогда не был вопросом эстетики. Чистота, аккуратность, разложенные по полочкам вещи — это не про "красиво", это про "удобно". За годы странствий она выучила простую истину: когда ты вваливаешься в номер в четвёртом часу ночи, вымотанный до костей, и единственное, что ты хочешь — это рухнуть лицом в подушку, то сил включать свет или делать что-либо ещё уже нет. И тогда руки сами тянутся к тумбочке — туда, где всегда лежит телефон. К стулу — туда, где всегда висит сменная одежда. В рюкзак — где в левом боковом кармане всегда заначка с батончиками, потому что ближайший магазин откроется только через шесть часов, а жрать хочется уже сейчас.              Беспорядок — это роскошь, которую могут позволить себе люди с девятичасовым рабочим графиком и выходными по субботам и воскресеньям. Люди, которые не просыпаются посреди ночи от шороха за стеной и не шарят рукой в поисках катаны или какого-то другого оружия. Люди, у которых нет привычки проверять все углы перед тем, как закрыть глаза.              У Акиры эта привычка была. Или, была, но с поправкой на последние года четыре, в течение которых она позволила себе расслабиться. Совсем чуть-чуть, настолько, насколько вообще мог позволить себе расслабиться человек с её биографией.              Когда она говорила Годжо, что «уже не осталось никого настолько глупого, чтобы за ней охотиться», — она не врала. За эти годы вольной жизни список врагов поредел сам собой: кто-то сдох, кого-то она убила сама, кто-то устал, кто-то забыл о её существовании. Она стала тенью, скользящей между континентами — невидимой, неслышной, никому не нужной. И где-то на восьмом году такого существования Акира поймала себя на том, что перестала проверять углы в номере перед сном. Просто потому, что надоело. И потому, что действительно — ну кто? Кому она сдалась?              Но привычка — штука въедливая. Даже расслабляясь, даже позволяя себе не думать о том, что за дверью может ждать засада, она продолжала раскладывать вещи. Так было легче жить. Ну, и на всякий случай. Никогда не знаешь, откуда нагрянет угроза. И никогда не знаешь, в какой темноте придётся искать оружие.              «Лучше перебдеть, чем недобдеть» как говорится. Поэтому Акира точно знала: катана — слева от кровати, телефон — на тумбочке, запасной нож — под подушкой. И никаких «авось».              Так что да. Привычка осталась. Видоизменилась, слегка притупилась, но никуда не делась.              Но хватит о грустном.              Акира тряхнула головой, отгоняя философские размышления, и рванула к кровати, хватая ключи и телефон. Быстро обувшись, еще раз окинула страдальческим взглядом комнату и пообещала себе разобраться с этим свинарником вечером.              Коридор встретил её тишиной и прохладой — такой густой, что захотелось задержаться, прижаться щекой к стене и постоять так пару минут. Но часы тикали где-то в подкорке, и она заставила ноги двигаться дальше. Из-под двери Сёко не доносилось ни звука — то ли подруга уже умотала на работу, то ли дрыхнет без задних ног. Акира почему-то надеялась на второе. Хотя, зная Сёко... скорее всего, она уже как час копается в чьих-то внутренностях и чувствует себя прекрасно. В отличие от некоторых…              Придерживая голову ладонью, чтобы та, не дай боже, не отвалилась по пути, Акира припустила по коридору. Солнце ударило в лицо, едва она вывалилась на улицу. Даже сквозь очки пришлось сощуриться — день обещал быть адски жарким, из тех, когда воздух становится густым и вязким, как патока, а асфальт плавится под ногами. Не сбавляя темпа, она обогнула главный корпус, стараясь держаться в тени деревьев, и выскочила на парковку.              Чёрный служебный седан уже стоял на месте. Выхлопная труба лениво курила в воздух, из-под капота доносилось ровное, размеренное урчание — машина явно была готова к выезду. Готова была настолько, что казалось, ещё чуть-чуть и уедет без неё. Но не уезжала. Ждала. Ждала, как палач ждёт последнего слова осуждённого. А судя по тому, кто именно расположился на заднем сиденье, — ждала с предвкушением, которое трудно было назвать не иначе, как садистским.              Акира посмотрела на часы в телефоне.              «10:22».              Двадцать две минуты одиннадцатого. Она опоздала почти на полчаса. А ведь она никогда не опаздывала. Никогда. Даже когда приходилось тащиться через полгорода после ночного боя, она всегда была там, где нужно, ровно в ту минуту, в которую обещала. Это была её гордость, её пунктик, её маленькая победа над хаосом, который она не могла контролировать. И вот, пожалуйста. Первое же утро на новом месте — и её коронный приём разлетелся вдребезги.              Девушка тяжело вздохнула, опустив плечи под грузом обреченности, но заставила себя шагать дальше. Подойдя к машине, рванула заднюю дверь, плюхнулась на сиденье, с наслаждением втянув прохладу кондиционера, и выпалила, пока совесть (и Годжо) не успели её добить:       — Доброе утро. Извините за опоздание.              Водитель — худощавый мужчина в очках, которого она, кажется, видела вчера мельком — коротко кивнул в зеркало заднего вида и представился:              — Доброе утро. Меня зовут Киётака Иджичи.              Кивнув в ответ, она уже намеревалась представиться сама, но не успела. Из-за правого плеча донеслось лёгкое шевеление, а следом раздался томный, притворно-сонный голос:              — Ого, вот это аккомпанемент.              Годжо даже не поднял головы. Он так и сидел, откинувшись на спинку, с руками, скрещенными на груди, и ногами, вытянутыми настолько, насколько позволяло пространство. Повязка скрывала глаза, но Акире не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать, как он ухмыляется. Его ладонь лениво взметнулась в воздух, сделала пару театральных пассов у собственного носа, будто отгоняя назойливый аромат, а затем он произнёс:              — Смотрю, кто-то вчера заглянул к нашей дорогой Иейри? И как? Видела подсветку в её ду́ше?              — Заткнись, — процедила, не глядя в его сторону. — Мне уже стыдно, так что можешь не стараться.              — О, мне и не надо стараться, — безмятежно подметил шаман. — Природа всё сделала за меня. И Сёко. Судя по букету, она тебя встретила по-королевски. Виски, сигареты… и, кажется, ещё что-то жареное? Или это ты сама так успела прожариться на утреннем солнце?              Одзаки медленно повернулась. Со стороны он казался спящим — та же расслабленная поза, откинутая голова, но губы… уголки едва заметно дрожали, и этого хватило, чтобы понять: он забавляется.              — У тебя есть ещё что сказать? — спросила она ледяным тоном.              — Пока всё, — легко отозвался он. — Держу паузу для коммерческой рекламы.              Иджичи, который всё это время терпеливо ждал, когда можно будет тронуться, деликатно кашлянул.              — Можем ехать? — спросил он, глядя на Акиру в зеркало.              — Да, — кивнула она, переключая внимание от Годжо к менеджеру. — Меня зовут Акира Одзаки. Я... временно привлечённый эксперт извне.              — Приятно познакомиться, Одзаки-сан, — ровно отозвался мужчина и плавно вывел машину с парковки.              Наконец-то можно было откинуться на спинку и притвориться, что всё под контролем. Прикрыв веки, она позволила себе на минуту раствориться в мерном гуле кондиционера. В висках всё ещё стучало, но теперь это казалось терпимым. По крайней мере, самую унизительную часть утра она пережила. Кажется.              Она почти поверила, что сформировавшийся покой продержится до конца дороги. И все бы ничего, но вот молчание справа… было слишком уж осмысленным. Слишком довольным. Как будто он приоткрыл дверь и ждал, когда она собственноручно войдёт в его игру.              — Что? — не выдержав, спросила Акира.              — Ничего, — пропел он. — Просто радуюсь жизни. И тому, что сегодня будет весело.              — Обожаю, когда ты так говоришь, — буркнула она. — Это всегда значит, что кто-то вляпается в дерьмо по самые уши. И обычно этот кто-то — не ты.              — Ну почему сразу не я? — блондин притворно возмутился. — Я тоже иногда вляпываюсь. Только умею выбираться. И вас, грешных, заодно вытаскиваю.              Акира не ответила, только чуть заметно закатила глаза за закрытыми веками. Тишина в салоне снова стала тягучей, почти уютной, если бы не одно «но» — она кожей чувствовала, что Годжо не выключился. Он выжидал. Набирал воздух в лёгкие перед следующим выпадом.              И, конечно, она не ошиблась.              — Кстати, — протянул он с интонацией, полной наигранного любопытства. — А чем ты сегодня собралась драться? Кулачками? Насколько я помню, твоя катана ещё в пути.              Приоткрыв один глаз, она взглянула на него сквозь щёлочку, оценивая степень опасности вопроса. Высокая. Очень высокая.              — Руками. Ногами. Головой, если повезёт, — она снова прикрыла веки. — Стандартный набор.              — Ну да, ну да. — Годжо одобрительно кивнул, изображая нарочитую задумчивость. — Головой, значит. Это смело. Но, знаешь, у меня есть сомнения.              — Какие же?              — Вдруг там будет что-то серьёзное? — он повернулся к ней, давая понять, что разговор переходит в иную плоскость. — Просто напоминаю: я здесь только для сопровождения. В бой вступать не планирую. Только если ты сама не попросишь. Хотя, судя по твоему виду, — он покосился на неё с ленивой насмешкой, — может, и не зря скатаюсь.       — Ты это сейчас о чём?              — О том, что твоя боевая готовность, мягко говоря, вызывает вопросы.              — Тогда будь добр, — Акира натянуто улыбнулась — той самой улыбкой, которая означала: «Я сейчас предложу тебе отменную, абсолютно очевидную для всех идею». — Задавай их себе молча.              — Молча, значит, — хмыкнул он, откидываясь затылком обратно на подголовник. — Скучно, Одзаки. Я-то думал, за двенадцать лет ты научилась хотя бы интересно посылать.              — А я думала, ты за двенадцать лет научился не лезть туда, куда не просят, — парировала она, не открывая глаз. — Видимо, мы оба разочарованы.              С его стороны прозвучал короткий, едва слышный смешок, но дальнейших слов не последовало. На несколько секунд пространство внутри машины наполнилось беззвучием — только двигатель гудел, да шины шелестели по асфальту.              — Кстати, о сопровождении, — нарушила молчание Акира, не меняя позы. — Я до сих пор не понимаю, зачем ты здесь. Чего они от меня ждут? Что я сбегу?              Она повернулась к нему и посмотрела в упор — сквозь свои очки, сквозь его дурацкую повязку, сквозь многолетнюю броню его величия.              — Я, вроде, пока не собираюсь, иначе зачем мне всё это? Да и если бы я сбежала — всем, наверное, стало бы только проще. Меньше проблем, меньше головной боли, меньше необходимости выделять мне надзирателя, — небрежно отмахнулась в пустоту, будто обозначая что-то нестоящее внимания. — Или они правда думают, что я способна на что-то по-настоящему ужасное?              Её взгляд ненадолго задержался где-то в пространстве, а затем ушёл вперёд на водительское кресло, где Иджичи старательно делал вид, что полностью поглощён дорогой.              — Ну, не знаю... — задумчиво протянула, растягивая слова с показной медлительностью. — Убить вашего дорогого менеджера, например?              Иджичи дёрнулся. Совсем чуть-чуть, но Акира заметила. Он не обернулся, однако его спина теперь выражала высочайшую степень напряжения: профессиональная выдержка отчаянно боролась с желанием убедиться, что эта сумасшедшая сзади не шутит.              — Расслабьтесь, Иджичи-сан, — фыркнула она, отворачиваясь к окну. — Я шучу. Убийства менеджеров не входят в мой профиль. Слишком много бумажной волокиты потом.              Послышался короткий, сдавленный звук — не то вздох облегчения, не то попытка что-то сказать. Иджичи нервно поправил очки и уставился на дорогу с удвоенным усердием.              Зато Годжо расплылся в улыбке, которая могла означать всё что угодно: от искреннего веселья до предвкушения скорой катастрофы.       — Осторожно, Одзаки, — произнёс он, закидывая руки за шею. — Лучше вместо того, чтобы пугать Иджичи дурацкими шутками, о себе бы позаботилась.              — Ты опять про катану?              — И про неё тоже, — он вскинул подбородок, словно всматриваясь в потолок машины. — Но вообще — про тебя. В арсенале техникума, между прочим, есть неплохие клинки. Могла бы взять один. Если бы, конечно, твоя хвалёная предусмотрительность не дала сбой.              — Моя предусмотрительность в полном порядке, — отрезала Акира, даже не шелохнувшись. — И без твоей катаны как-нибудь обойдусь. Не в первой.              — Ах да, точно, — сказал он с наигранным восхищением. — Та самая железная леди. Непробиваемая, несгибаемая, вечно собранная Одзаки. Никаких слабостей, никаких промахов, да?              Он замолчал ровно настолько, чтобы повисшее напряжение стало почти осязаемым.              — Только вот… твоя легендарная предусмотрительность, часом, не забыла про такой пустяк, как подготовка к заданию?              — В каком смысле? — насторожилась Акира.              — В прямом, — он повернул к ней лицо, так и не убирая рук из-за затылка. — Яга вчера дал тебе папку. С материалами по делу. Ты успела с ней ознакомиться?              Тишина.              Ни один мускул на лице Акиры не дрогнул. Она не моргнула лишний раз, не сжала челюсть, не изменила позу — лишь смотрела прямо перед собой, сквозь лобовое стекло, с выражением абсолютной, отточенной пустоты. Но внутри что-то оборвалось и рухнуло вниз. Куда-то в район желудка, где и без того было неспокойно.              Папка. Чёртова папка.              Она лежала на тумбочке. Нет, даже не так — вчера она лежала в тумбочке, куда Акира её сунула перед тем, как вырубиться. И сегодня утром, в этом безумном спринте от кровати до парковки, она... забыла про неё. Выкинула из головы. Папка с материалами по заданию, которое ей предстояло выполнить прямо сейчас, осталась там, в комнате, среди бардака и пустых бутылок.              Та самая Акира Одзаки, которая никогда ничего не забывала. Которая изучала досье на цель по три раза, выискивала слабые места, прокладывала маршруты отступления. Которая гордилась своей предусмотрительностью.              Забыла. Папку. С заданием.              Потому что вчера пила виски. С Сёко.              Внутри закипела долгая, грязная, витиеватая ругань, приправленная солидной порцией самоотвращения.              «Клятая предусмотрительность».              Годжо, конечно, всё прочитал по её неподвижному выражению, и Акира мысленно приготовилась.              «Сейчас начнётся».              — Аки-тян? — позвал он с приторной заботой. — Ты чего замолчала? Голова бо-бо? Или...              Он выдержал театральную паузу.              — ...или ты просто не открывала эту папку?              — Открывала, — соврала она на автомате.              — Открывала, — эхом повторил Годжо. — Изучала. Вникала. А потом, конечно, закрыла и положила на видное место, чтобы утром не забыть. И положила ведь? На видное место?              Акира стиснула зубы.              — Годжо...              — Нет-нет, я пытаюсь понять логику, — перебил он с откровенным весельем, приподнимаясь в кресле и небрежно одёргивая брюки. — Ты вчера, значит, приходишь к Сёко. Пьёшь виски. А папочка с заданием тем временем мирно лежит в комнате и ждёт. Ждёт, когда же ее прочитают. Ждёт и не дожидается. Потому что Акира Одзаки, великий тактик и стратег, просто...              Он изобразил руками жест, который мог означать что угодно — от «выпила лишнего» до «забила на работу».              — ...увлеклась светской беседой.              — Заткнись, — процедила она.              — И теперь мы едем на задание, — продолжил он с наслаждением. — Без оружия, без информации, без плана, с похмелья и с менеджером, который уже успел испугаться за свою жизнь. Я ничего не упустил?              — Заткнись, Сатору.              — А ещё, — он приложил ладонь к подбородку, делая вид, что задумался, — ты ведь даже не знаешь, куда мы едем, верно? И с кем предстоит иметь дело? И какой уровень угрозы? И что вообще происходит?              Акира молчала. Потому что он был прав. Во всём. И это бесило вдвойне.              — Боже, — Годжо картинно прижал руку к сердцу. — Я думал, что никогда не доживу до этого дня. Акира Одзаки — не готова. Акира Одзаки — импровизирует. Акира Одзаки — плывёт по течению, надеясь на лучшее. Это исторический момент. Иджичи, — щелчок пальцами, и указательный выстрелил в сторону переднего сиденья, — ты это записываешь?              — Я за рулём, Годжо-сан, — деревянным тоном отозвался менеджер.              — Запиши потом. На диктофон. Я хочу сохранить это для потомков.              — Годжо, — прозвучало ровно, но где-то в глубине уже закипала ярость. На него. И на себя. — Ты закончил?              — Почти, — он снова откинулся на спинку и скрестил руки на груди, возвращаясь к своей обычной насмешливой манере. — Просто хочу убедиться, что ты усвоила урок. Нельзя пить перед заданием. Нельзя оставлять папки непрочитанными, только если ты — не я. Нельзя надеяться, что Сатору Годжо не заметит твоего провала. Я всё замечаю. Я вообще очень внимательный.              — Я тебя сейчас ударю, — предупредила Акира.              — Будешь бить кулачками? — ласково уточнил он, слегка повернувшись к ней. — Или головой, как обещала? Кстати, как твоя голова? Не треснет при столкновении с моей Бесконечностью?              — Я тебя ударю Иджичи, — поправилась она.              Иджичи дёрнулся. Снова.              — Не волнуйся, Иджичи, — бросил Годжо, не глядя на него. — Она шутит. Кажется.              — Я не шучу, — серьёзно сказала Одзаки. — Я ищу варианты.              Иджичи, судя по тому, как побелели его костяшки на руле, искал вариант уволиться прямо сейчас и уехать в другую страну. Годжо же в ответ лишь откровенно расхохотался.              — Ладно, — сказал он, отсмеявшись. — Будем считать, что ты отыгралась. Но, знаешь, в чём твоя главная проблема, Одзаки? Ты слишком серьёзно к себе относишься. Думаешь, что, если что-то пойдёт не по плану — всё, катастрофа. А жизнь, она... ну, знаешь, иногда подкидывает сюрпризы. И не всегда приятные. Но это не повод расклеиваться.              — Я не расклеиваюсь.              — О, правда? — Годжо склонил голову набок, рассматривая ее с напыщенным интересом. — А кто сейчас сидит с таким видом, будто его только что уличили в государственной измене? Расслабься. Ну забыла папку. Ну не прочитала. Ну нет оружия. Подумаешь. Я же здесь.              — И что это меняет?              — Всё, — ответил он. — Помнишь, ты вчера так красиво рассуждала про запасные планы? Так вот, я — план «Б», «В», «Г» и вообще вся азбука. Поэтому, когда моя подопечная оказывается не готова, я... подстраховываю, — он помолчал немного, наслаждаясь эффектом, а затем добавил чуть тише, — но в следующий раз, Одзаки, готовься лучше. Иначе твоя забывчивость станет твоей последней ошибкой.              Пространство между ними растянулось, став вязким и неповоротливым. Девушка смотрела на него, пытаясь понять — это что? Угроза? Предупреждение? Забота в его извращённом стиле? С ним никогда нельзя было знать наверняка.              — Иджичи, — неожиданно сказал блондин, — останови машину.              — Что? — переспросил менеджер, думая, что ему послышалось.              — Останови. Здесь. У обочины.              Иджичи бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, но спорить не стал. Машина плавно прижалась к краю дороги, и Годжо упорхнул наружу, даже не пояснив, зачем. Дверь за ним закрылась с мягким, почти ласковым щелчком.              Акира же осталась сидеть, смотря в тонированное стекло, за которым белая фигура удалялась к багажнику. Похмелье, злость на саму себя и смутное, липкое чувство вины смешались внутри в один гремучий коктейль. Это был позор. Её позор. И она понимала это всем своим нутром.              — Одзаки-сан... — начал было Иджичи, заметив ее физиономию, но тут же передумал и уставился на приборную панель с видом человека, который решил, что чем меньше он знает, тем дольше проживёт.              Минута. Другая. Дверь снова распахнулась, и на сиденье рядом с ней легло нечто длинное, завёрнутое в тёмную ткань.              — Держи, — сказал он легко, будто не совершал никакого жеста. — Из арсенала. Я распорядился с утра, пока ждал, чтобы некоторые проспались.              Он уселся обратно, захлопнул дверь, и Иджичи, не дожидаясь команды, тут же влился в поток, продолжая движение.              Медленно подтянув к себе сверток, девушка развернула ткань и нащупала застёжку. Чехол соскользнул, открывая простые, но добротные ножны из тёмного дерева.       — Это... — начала она.              — Временная замена, — перебил Годжо, откидываясь на спинку и снова складывая руки на груди. — Пользуйся, пока своя не придёт. Но учти — вернёшь в идеальном состоянии.              Несколько мгновений Акира смотрела на клинок, лежащий у неё на коленях. В свете пробивавшегося солнца тот тускло поблёскивал. Простые ножны, чёрная оплётка рукояти — ничего примечательного, только аккуратная, ухоженная сталь. Не её, конечно, с привычной потёртостью и знакомым балансом, но добротная. Раз из арсенала, можно было даже не проверять: чувствовалось, что за ней следили, точили, хранили в правильных условиях.              Стоп.              Не торопясь, она оторвалась от катаны и посмотрела на Годжо. Тот уже сидел с видом благодетеля, свершившего очередной акт милосердия, и снова погрузился в расслабленную апатию.              И в этот момент в её голове что-то щёлкнуло.              Не резко — скорее, как последняя деталь, которая со скрежетом встаёт на место, замыкая цепь. Пазл, который она даже не осознавала, что собирает, вдруг проявился целиком — чёткий, холодный, безупречный в своей логике.       «Он знал. Знал с самого начала».              Она прокрутила все события вчерашнего вечера заново, словно перематывая видео на поиске нужного кадра.              Днем, когда она заселялась, Годжо обронил что-то про попытку Сёко его напоить. Она тогда оборвала его на полуслове, даже не придав значения. А он — придал. Ничего не сказал, да и не нужно было. Зачем? Ему хватило её реакции. Если она так живо отреагировала на рассказ о пьянке — значит, знает о «посиделках с Сёко» не понаслышке. Значит, они не только обменивались редкими сообщениями. Значит, все эти двенадцать лет они периодически встречались. Пили. Говорили. Молчали.              К тому же, в принципе, её состояние и настроение, которые уж точно не укрылись от его внимания. Девятнадцать часов дороги. Она сама об этом сказала. Уставшая — это мягко сказано. Потом ужин, где она ела так, будто не ела неделю — быстро, жадно, но при этом успевала язвить и анализировать. Значит, силы ещё есть, но баланс на грани.              Но как он понял, что она вообще пошла к Сёко?              Тут ответ простой — расположение комнат. Его, видимо, этажом выше, прямо над комнатой Иейри, или где-то по соседству. Старое здание, тонкие перекрытия, плохая звукоизоляция. Не будем ещё забывать про Шесть Глаз, которые могли увидеть две знакомые сигнатуры проклятой энергии вместе.       Ну а дальше — два плюс два.              Ему не нужно было даже гадать, чем это всё закончится. После столь насыщенного дня, после сытного ужина, а потом встречи с Сёко под алкогольным шлейфом — достаточно логики, чтобы понять: она не подготовится.              Не разберет вещи. Не откроет папку. Не подготовит оружие. И вообще ничего не сделает просто потому, что не останется ни сил, ни времени. В итоге, утром, она будет злой, помятой и — что важнее — абсолютно безоружной во всех смыслах.              Именно поэтому он распорядился о клинке с утра. Именно поэтому в кои-то веки не опоздал сам — чтобы наблюдать представление с первого ряда. И специально не сказал ни слова с самого начала, чтобы поиграться и посмотреть, как она будет выкручиваться.              Он знал, что она облажается, и не предупредил. Не напомнил. Не сказал накануне: «Кстати, папку не забудь» или «Возьми в арсенале что-нибудь на время». Нет, он позволил ей провалиться, чтобы потом, в своём репертуаре, вытащить её, как котёнка из лужи, и скромно пожав плечами, ожидать аплодисментов.              Внутри Акиры что-то закипело, однако, внешне она осталась невозмутимой. Только лёгкое, почти неуловимое расширение зрачков за тёмными стёклами выдавало ее озарение (и то, если бы кто-то специально всматривался).              «Он думал, что я не пойму?»              Вот что выбесило больше всего. Не потому, что он оказался умнее — чёрт возьми, она и сама могла бы это предвидеть, если бы не была такой идиоткой. Не сам факт манипуляции — к этому она привыкла. Не то, что он устроил всё это представление. А то, что он посчитал её… дурой?              Он ожидал, что она… что? Растает? Покраснеет, опустит глазки и залепечет: «Ой, Сатору, какой ты предусмотрительный»?              Или, может, скажет: «Боже, Сатору, как ты понял? Ты мой герой!» — и бросится ему на шею?       Акиру мысленно передёрнуло.              Он ждал благодарности. Смущения. Растерянности. Признания его гениальности. Маленькой победы, которая потешила бы его самолюбие.              «Ну уж нет».              Она не станет играть по его правилам. Не станет оправдываться. Не станет извиняться за вчерашний виски. И уж точно — ни за что — не скажет «спасибо» так, как он этого хочет.              Но ответить она должна, вопрос только в том — как?              Вариантов, в общем-то, немного.              Первый, самый очевидный: сделать вид, что она ничего не поняла. Взять катану, сухо кивнуть и уткнуться в окно. Сыграть «благодарную идиотку». Это безопасно. Это не даст ему новой пищи для игр. Но это же и самое унизительное — притворяться глупее, чем ты есть. Ради чего? Чтобы он подумал, что провёл её?              «Нет. Не подходит».              Второй: взбеситься. Устроить сцену. Высказать всё, что она думает о его методах, о его высокомерии, о его дурацком представлении. Это было бы честно. И очень приятно. Но это именно то, чего он ждёт. Эмоции — топливо для Годжо. Он питается чужой реакцией, как проклятие — страхом. Если она взорвётся — он выиграет. Снова. И будет прав. А потом еще добавит: «Ай-яй-яй, Одзаки, какие нервы, а ещё шаман первого ранга».              «Нет. Нельзя».              Третий: переиграть его. На его же поле. Его же оружием.              «Но как? Что может сбить с толку человека, который привык контролировать всё и всех? У которого на любой ход заготовлен ответ? Который уже выиграл этот раунд, даже не начиная?»              Акира замерла, перебирая варианты. Мысли крутились с холодной, лихорадочной быстротой — одна за другой, как карты в колоде, которую тасует шулер.              Вся эта логическая цепочка с последующим вскрытием — от первого осознания до последнего вывода — заняла не больше тридцати секунд. Катана ещё не успела остыть на её коленях, а она уже перебрала все возможные ходы, взвесила риски и отмела неподходящее. Три десятка ударов сердца. Меньше, чем потребовалось бы, чтобы заварить чай.              Идея пришла внезапно. Дерзкая. Почти безумная. Такая, что Акира сама на секунду усомнилась — не перегибает ли она?              «Ладно. Плевать. Хочет поиграть? Давай поиграем».              Медленно, очень медленно она повернулась к нему.              Тот не шевелился. Только лёгкое, почти неуловимое ожидание во всей его расслабленной позе. Он чувствовал, как в её голове щёлкают шестерёнки. Видел этот процесс — от непонимания к догадке, от догадки к осознанию. И ждал. Спокойно, даже лениво, как кот, который уже знает, что мышь побежит именно туда, куда нужно.              Акира невесело усмехнулась про себя.              «Конечно. Ему весело».              Катана бесшумно опустилась на пол, пристроившись у ног, рядом с ботинками. Она положила её аккуратно, без лишней сентиментальности, но и без пренебрежения — ровно так, как кладут вещь, к которой привыкли, но не считают своей.              Затем, не дав себе ещё хоть секунды на раздумья, она положила ладонь ему на колено. Ласково, почти невесомо. Её пальцы слегка согнулись, касаясь дорогой ткани его брюк. Она не давила, не сжимала. Лишь держала руку там, где ей, по идее, быть не полагалось.              — Спасибо, Сатору, — произнесла она голосом, которого сама в себе не узнала: низким, тягучим, с хрипотцой фальшивой нежности. Для пущей убедительности даже склонилась к нему, сокращая расстояние. — Это очень мило с твоей стороны. Позаботился.              Эффект превзошёл все ожидания.              Иджичи на переднем сиденье дёрнулся и тут же уставился в лобовое стекло еще усерднее. Казалось, он даже дышать перестал, стараясь стать невидимкой.              Сам Годжо… замер на секунду. Всего лишь на секунду. Под её ладонью мышцы бедра напряглись, словно стальные тросы, а потом так же быстро расслабились. Если бы кто смотрел со стороны, он бы даже не заметил перемен. Но она заметила. Почувствовала это застывшее мгновение, это мимолетное замешательство, эту микроскопическую потерю контроля.              Но Годжо был Годжо. Прежде чем она успела убрать руку или сделать что-либо ещё, его ладонь накрыла её сверху, прижимая к своему колену. Не больно, но так, чтобы она не смогла просто так отступить.              — О-о-о, — протянул он с той сладковатой, опасной нотой. — Когда это ты успела стать такой сентиментальной, Одзаки? Сначала «спасибо», теперь ещё и руку положила. Что дальше? Будешь носить мне завтрак в постель?              Акира даже бровью не повела. Вместо того чтобы вырываться, она позволила своей ладони расслабиться в его хватке и придвинулась ещё ближе.              — О, стать? — её губы растянулись в игривой, ядовитой ухмылке. — Почему «стать»? Может, я такой и была. Просто ты не обращал внимания, — она притворно нахмурилась, сделав голос скорбным. — Ой, прости. Кажется, я перешла какую-то черту? Мне так жаль, правда.              Она не выглядела сожалеющей. Она выглядела так, будто наслаждается каждым мгновением его замешательства.              Годжо изучал её пару ударов сердца, после чего его собственная улыбка вернулась, став шире и острее.              — Черту? — повторил он, и его большой палец медленно провёл по её костяшкам. — Одзаки, с тобой любые черты стираются. Это я тебе как эксперт по геометрии пространства заявляю, — он тоже подался ближе и заговорил так тихо, что никто, кроме неё, не разобрал бы ни слова. — Но, если хочешь поиграть в «кто кого смутит», я напоминаю: у меня неограниченный запас ходов. И я не играю на поражение.              Никакого испуга. Никакого желания отодвинуться. Наоборот, её черты исказились в ещё более фальшивой, почти слащавой гримасе.              — «Не играю на поражение»? — прошептала она в ответ, копируя его интонацию. — Да кто же говорит о поражении? Я благодарная коллега, наконец-то оценившая заботу своего… надзирателя. Разве ты не этого добивался?              — Допустим, — он небрежно пожал плечами, не разжимая хватки. — И что с того?              — Да так, ничего, — её пальцы на его колене едва заметно начали постукивать в такт мыслям. — Думаю. Но раз уж мы заговорили об играх…              Наклонившись почти вплотную — так, что разделявшее их пространство исчезло, — она продолжила:              — Тебе не кажется, что твои правила слишком предсказуемые, Годжо? Дразнилка, укол, проверка на прочность. Ты повторяешься. Ску-у-учно.       На его лице мелькнуло что-то похожее на неподдельное удивление, но тут же быстро сгинуло, уступив место короткому, хриплому смеху. Так смеются, когда ловкий фокус застаёт врасплох.              — А у тебя, выходит, появился новый геймплей? «Обнимашки как благодарность»? — он снова провёл по тыльной стороне её ладони, но теперь это было похоже на оценку материала, а не на ласку. — Интересно. Но, знаешь, я всё же предпочитаю классику.              В этот момент Акира переменилась. Всё притворное тепло испарилось, как будто его и не было. Маска «благодарной коллеги» растворилась, обнажив привычную ледяную отстранённость. Улыбка исчезла, глаза за очками снова стали плоскими и аналитичными.              Она перевела внимание на их соединённые руки, а затем попробовала убрать ладонь — он не отпустил. Не став настаивать, девушка лишь хмыкнула с лёгким, почти незаметным раздражением.              — И классика твоя, как вижу, тоже не меняется, — произнесла она своим обычным саркастичным тоном. — Физический контакт как демонстрация контроля. Прямо по учебнику для начинающих манипуляторов. Я думала, ты изобрёл что-то поинтереснее.              Она слегка прищурилась, изучая его с деланным любопытством.              — Позволь угадаю. Следующий ход — внезапно отпустить мою руку, чтобы я потерпела поражение? Мол, это ты решил, когда все заканчивается. Или, быть может, снова прочитаешь мне лекцию о важности доверия в команде? Чтобы я почувствовала себя и связанной, и обязанной одновременно. Очень изощрённо. Прямо душа радуется за твой прогресс.              В её интонации сквозила сухость лектора, разбирающего примитивный трюк перед аудиторией, которая давным-давно должна была всё понять. Ни страха, ни бравады, только усталое, почти профессиональное разочарование.              — И всё это ради чего, Сатору? — спросила она, наконец, глядя прямо на его тёмную повязку. — Чтобы доказать, что ты все контролируешь? Поздравляю, это так. Чтобы напомнить, кто тут главный? Не сомневаюсь. Или… — она сделала театральную паузу, словно задумавшись, — просто потому, что тебе скучно? И старые, проверенные способы получить эмоциональную реакцию всё ещё работают лучше всего? Так кто из нас по-настоящему сентиментальный, в таком случае?              Она позволила вопросам повиснуть в воздухе, а затем убрала руку и откинулась обратно на свое место. Годжо не пытался её удержать — его пальцы разжались, словно он сам только что принял это решение.              На миг в салоне стало так тихо, что девушка услышала, как менеджер сглотнул. Годжо же ничего не сказал, лишь отвернулся к окну и, подперев подбородок, уставился на проплывающие мимо здания.              Никто не нарушал это хрупкое перемирие. Акира тоже смотрела в своё окно, но ничего не видела — только собственное отражение, наложенное на бегущие за стеклом деревья. Где-то внутри всё ещё пульсировало то ли раздражение, то ли странное, неуместное спокойствие. Она решила не копаться в своих ощущениях.              Иджичи, тем временем, решил для себя, что чем меньше он подаёт признаков жизни, тем выше его шансы дожить до вечера или вообще выжить. Он вцепился в руль так, будто от этого зависела судьба мира, и делал вид, что его не касается ни напряжение в салоне, ни два шамана, устроивших турнир по молчаливой войне на заднем сиденье.       А вот профиль Годжо, подсвеченный солнцем, казался расслабленным, почти безмятежным. Но Одзаки знала: это не так. Он взял паузу. Перегруппировывался. И когда в его пальцах, лежащих на колене, мелькнуло едва заметное движение — короткий, беззвучный перебор, будто он мысленно стучал по клавишам, — она поняла, что раунд действительно окончен.       — Неплохо, Одзаки, — обронил он наконец, не оборачиваясь.              Акира промолчала. Только плотнее сжала губы и снова прикрыла веки, позволяя гулу мотора заполнить пустоту между ними. Победа не пахла. Или пахла — бензином, нагретой кожей сидений и чьим-то коротким «неплохо». Спорить с этим, в общем, не очень-то и хотелось.