Свет под фейерверками. (Шото Тодороки × Ожп)

Общежитие класса 1-А было наполнено шумом и светом. В коридорах висели гирлянды, в комнате — запах мандаринов и какао. Камин потрескивал, и даже Бакуго, хоть и ворчал, не выглядел злым — просто громким. Все смеялись, болтали, кто-то уже танцевал. Каминари и Джиро включили музыку, Киришима с Миной пытались уговорить Тодороки поучаствовать в играх, но он, как обычно, отказался — спокойно и без обиды. Он сидел на диване у окна, глядя на суету вокруг. Тихий свет гирлянды отражался в его гетерохромных глазах, а выражение лица оставалось таким же спокойным, как всегда. Но внутри он чувствовал лёгкое одиночество — не тягостное, просто тихое. Словно наблюдал за жизнью со стороны, не умея вписаться в эту лёгкость, которая давалась другим так просто. Он не думал, что кто-то заметит. Она подошла, держа в руках кружку горячего шоколада. — Ты не любишь праздники? — спросила она мягко, садясь рядом. Шото чуть повернул голову. — Люблю. Просто… не умею веселиться, как они. Она улыбнулась. — Я не думаю, что для того чтобы веселиться, нужно обязательно шуметь. Он посмотрел на неё внимательнее, и в её взгляде не было жалости — только доброта. Не обязательно шуметь… — подумал он про себя. Может, именно поэтому рядом с ней было спокойно. Она протянула ему кружку. — Попробуй. Сладкий. Я сама делала. Он взял её осторожно, чувствуя, как тёплая керамика греет ладони. Сделал глоток. — Горячий, — сказал просто, потом чуть тише: — Вкусный. Она тихо рассмеялась. — Это, наверное, лучший отзыв, который я получала сегодня. Он посмотрел на неё чуть дольше, чем собирался. И в этом взгляде было что-то новое — лёгкое, почти неуловимое чувство, от которого становилось немного теплее внутри. — Спасибо, — произнёс он спокойно, — ты сделала вечер теплее. Она смутилась, опустив глаза, а он отвёл взгляд к окну, скрывая лёгкую улыбку, которая сама появилась на губах. Он молчал какое-то время, держа в руках кружку, пока аромат шоколада медленно остывал. Тишина между ними была не неловкой — просто спокойной. Потом он тихо сказал: — Когда я был маленьким.. мы тоже праздновали Новый год. — Он говорил негромко, почти задумчиво. — Мама, брат, сестра и я. Она повернулась к нему, не перебивая. — Мама всегда старалась сделать всё по-особенному. Мы украшали ёлку вместе, и она говорила, что главное — это не блеск игрушек, а то, что мы рядом. Нацуо спорил, где повесить гирлянду, а Фуюми пыталась всех примирить. Мама смеялась. Он замолчал на мгновение, взгляд потускнел. — Тогда всё казалось простым. Тёплым. Пока отец не начал превращать дом в место, где о праздниках никто не вспоминал. — Пальцы чуть сильнее сжали кружку. — Потом всё исчезло. Она тихо опустила глаза, но не сказала ни слова. Просто была рядом. И это молчание почему-то не тяготило. — Долгое время я думал, что просто не люблю такие дни, — продолжил он спокойно. — Но, наверное… я просто не хотел вспоминать. Он посмотрел на неё — взгляд спокойный, но искренний. — Сегодня всё было по-другому. Тихо. Просто. И впервые за долгое время… приятно. — Он чуть опустил глаза. — Спасибо тебе. Она улыбнулась — мягко, без притворства. — Думаю, такие моменты нужно возвращать. Потихоньку. Даже если больно. И я постараюсь, чтобы у тебя появились ещё больше таких же приятных воспоминаний. Он посмотрел на неё дольше обычного. Эти слова задели что-то внутри. Тепло от её слов будто разлилось из груди по всему телу, и он впервые за долгое время позволил себе просто… чувствовать. Она тихо добавила: — Ты ведь заслуживаешь тёплые воспоминания, Шото. Он не ответил сразу. Только кивнул. Она немного помолчала, всё ещё глядя на снег за окном. Чтобы разрядить настроение, она улыбнулась и прокричала: — Знаешь, если бы Бакуго услышал, что ты любишь тёплые воспоминания, он бы решил, что у тебя жар под сорок. Шото чуть приподнял бровь. — Думаешь, он бы стал измерять температуру криком? Она рассмеялась. — Да, и, наверное, обвинил бы в этом Деку. Шото тоже не удержался: уголки его губ приподнялись, и он вдруг коротко, но по-настоящему рассмеялся. Это был редкий, чистый звук — лёгкий и настоящий, без напряжения. Он посмотрел на неё, и в глазах мелькнул тёплый свет, тот, что бывает у него крайне редко. — Ты и правда забавная. — произнёс он с лёгкой улыбкой, всё ещё глядя прямо ей в глаза. Она замерла, не ожидая такой реакции. Сердце словно пропустило удар. Он… улыбнулся. Искренне. Не просто из вежливости — по-настоящему. Щёки мгновенно залились теплом. Она отвела взгляд, пряча лёгкое смущение, но тут же снова рассмеялась — чуть неловко, чтобы скрыть, как сильно сбилось дыхание. — Эм… ну… я стараюсь, — пробормотала она, глядя в сторону. Он всё ещё смотрел на неё, мягко, с тем редким спокойствием, которое согревает сильнее любого огня. А она не могла избавиться от мысли, что этот вечер запомнится ей навсегда — именно из-за этой его улыбки, тихой, тёплой и редкой, как первый снег. — Эй! — вдруг раздалось с другой стороны. Они оба обернулись: к ним, шёл Каминари. На его лице сияла довольная ухмылка. — А вот вы где! Мы уже думали, вы потерялись! — сказал он громко, остановившись в паре шагов. — Голубки, вы хоть знаете, сколько вас уже нет? Она моментально покраснела. — Эй! Мы просто разговаривали! — поспешно возразила она, чувствуя, как голос выдал смущение. Каминари приподнял брови. — Ага, конечно, просто разговаривали, — протянул он с хитрым видом. — Очень романтично разговаривали. Она вспыхнула ещё сильнее, закрывая лицо рукой. — Ты невозможен, Денки, — пробормотала она, отворачиваясь. Шото всё это время молчал, наблюдая за этой сценой. — У тебя слишком богатое воображение, Каминари, — спокойно сказал он, вставая. — Да ладно тебе, Тодороки, я же пошутил! — засмеялся тот, отступая на шаг. — Всё равно, — тихо ответил Шото, и его голос прозвучал так ровно, что Каминари лишь поднял руки в притворной капитуляции. Когда он ушёл, оставив их снова наедине, она украдкой взглянула на Шото — и заметила, что уголки его губ едва заметно дрогнули. — Что? — смущённо спросила она. — Ты покраснела сильнее, чем гирлянды у Мины, — спокойно ответил он, и на секунду в его голосе прозвучала мягкая насмешка. Она фыркнула, отворачиваясь, но на лице не удержалась от улыбки. — А ты, оказывается, умеешь шутить, — тихо сказала она. — Иногда, — ответил он. — Только для тех, кто смеётся искренне.

***

Когда они вошли, все взгляды невольно обратились на них. — А вот и наши потеряшки! — воскликнула Мина, подбегая с тарелкой сладостей. — Мы уже думали, вы ушли встречать Новый год вдвоём! — Они просто болтали, — успел вмешаться Каминари, но в его голосе сквозило довольство. Она хотела что-то сказать в ответ, но только смущённо улыбнулась и поспешно взяла у Мины печенье, чтобы скрыть растерянность. Шото сел рядом, чуть поодаль от остальных. Казалось, он снова стал таким же спокойным, как обычно, но теперь в его взгляде было что-то другое — лёгкость, которой не было раньше. Даже Бакуго, бросив на него быстрый взгляд, нахмурился: — Чего ты такой довольный? Шото спокойно посмотрел на него. — Просто хороший вечер. — ответил он коротко. Киришима усмехнулся: — Ну, раз сам Тодороки признал, что вечер хороший, значит, праздник удался! Смех друзей снова наполнил комнату. Она взглянула на Шото — и заметила, как он, едва заметно, снова улыбнулся. И в этот момент ей показалось, что от всех огней, гирлянд и смеха вокруг теплее стало не столько в комнате, сколько внутри — у них обоих. Часы на стене пробили полночь, и из-за окна послышались первые хлопки фейерверков. — Пора на улицу! — крикнул Киришима, вскакивая с места. — У нас же есть свои! — Да! Пошли! — поддержала Мина, уже таща за собой Урараку и Яойрозу. Буквально через пару минут весь класс высыпал во двор общежития. Небо было тёмным, усыпанным звёздами, а снег под ногами тихо хрустел. — Кто держит зажигалку? — раздался голос Серо. — Только не давайте её Бакуго! — крикнул Каминари, — иначе взорвёт раньше времени! — Что ты сказал, придурок?! — взорвался Бакуго, резко обернувшись, — Да я тебя самого сейчас запущу вместо ракеты! — Э-эй, Каччан, пожалуйста, не ругайся.. — осторожно вмешался Мидория. Бакуго тут же рявкнул: — Заткнись, Деку! Я вообще молчу, а ты уже вмешиваешься! Мидория виновато улыбнулся, а весь класс дружно рассмеялся. Она засмеялась, поджигая фитиль, но пламя чуть дрогнуло от ветра. В тот же момент рядом появился Шото — тихо, будто из ниоткуда. Он слегка прикрыл её руку своей, направляя фейерверк чуть в сторону, чтобы пламя не задело пальцы. — Осторожно. — спокойно сказал он. Она кивнула, чувствуя, как его ладонь едва касается её пальцев. В следующую секунду фейерверк взвился вверх и взорвался над их головами — ослепительно, разноцветно, с долгим шлейфом искр. Фейерверки взрывались один за другим — небо горело вспышками, снег сверкал под светом искр. Все вокруг смеялись, кричали и веселились. Она стояла рядом с Шото, запрокинув голову, и от восторга не удержалась: — Смотри, как красиво! — крикнула она, перекрывая шум фейерверков. Её голос прозвучал звонко, искренне, будто в нём было всё — радость, свобода, детское восхищение. Шото обернулся на звук. Несколько секунд он просто смотрел на неё — на её сияющие глаза, на улыбку, освещённую вспышками света. Его взгляд стал мягким, почти тёплым, и на лице появилась улыбка. Она вдруг поймала его взгляд — и на мгновение растерялась. Сердце кольнуло, дыхание сбилось. Она быстро отвернулась обратно к небу, будто ничего не произошло. — Я... про фейерверки. — сказала уже тише, чувствуя, как щеки вспыхнули от смущения. Шото не отвёл взгляда. — Знаю, — ответил он спокойно, но с той мягкой интонацией, от которой в груди становилось ещё теплее. В небе разорвался очередной фейерверк — самый яркий, рассыпавшись золотыми искрами. Она смотрела вверх, стараясь сосредоточиться на нём, но ощущала, что его взгляд всё ещё на ней — тёплый, внимательный и чуть задумчивый. Он понял это не сразу. Чувства для него всегда были чем-то чужим — чем-то, что мешает сосредоточиться. С детства его учили сдерживать эмоции, не позволять им управлять. Но рядом с ней всё происходило иначе — естественно, спокойно, без борьбы. Сначала — просто любопытство. Он заметил, что она всегда здоровается первой. Что она может рассмеяться искренне, тем самым подбадривая ребят. Что у неё получается быть доброй — не из жалости, а потому что для неё это естественно. Потом — тишина. Он понял, что рядом с ней можно молчать, и это не давит. Она не спрашивает, если он не готов говорить. Просто сидит рядом — спокойно, будто понимает больше, чем говорит. И ему вдруг стало проще дышать. Потом — привычка. Он начал искать её взгляд в классе. Замечать, как она хмурится, когда сосредоточена. Как нервно прячет руки в рукава и отводит взгляд, когда смущается. Он ловил себя на том, что ждёт момента, когда она заговорит первой. Что хочет услышать её смех, особенно в свой адрес. А потом — тепло. Настоящее, простое, не обжигающее. Когда она улыбается ему — не потому, что хочет, чтобы он улыбнулся в ответ, а просто так. Когда она смеётся, а он вдруг понимает, что впервые за долгое время чувствует себя... спокойно. Без напряжения. Без тяжести. Он понял, что влюбился, задолго до того, как позволил себе это признать. Без драм, без осознания “момента”. Просто в какой-то обычный день — когда она принесла ему чай после тренировки, улыбнулась и сказала: — Осторожней, он горячий. Он тогда впервые заметил, как сильно её голос отличался от других. Он почувствовал, как весь шум мира будто перестаёт быть важным рядом с ней. С тех пор он больше не пытался это отрицать. Просто принял — как факт, как часть себя. Он давно понял, что влюбился. И если раньше знал лишь холод и огонь, то теперь внутри стало по-другому. Тепло. Настоящее. Фейерверки гремели один за другим, рассыпаясь в небе разноцветными огнями. Снег тихо падал. Она всё ещё смотрела вверх — глаза сияли в отблесках вспышек. Он стоял рядом, не отрывая взгляда. И в этот миг всё, что когда-то казалось запутанным — вдруг стало простым и ясным. Её смех, доброта, то, как она без слов понимала его тишину — всё сложилось в одно чувство, которое он давно носил в себе. Он понял: сейчас — не потому что праздник, не потому что фейерверки, а потому что больше не нужно держать это внутри. Он тихо сказал, почти не повышая голоса, но сквозь шум неба и смех друзей она всё равно услышала: — Я люблю тебя. Она резко повернулась к нему — глаза расширились, дыхание перехватило. На фоне вспышек его лицо освещали тёплые отблески, и он смотрел на неё спокойно, но с чувством, от которого хотелось верить каждому слову. Мир вокруг будто исчез. Она не знала, что ответить, просто стояла, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро. Он не ждал ответа — просто позволил словам остаться в воздухе, между ними, под звуки фейерверков и снегопада. Она застыла, глядя на него. Фейерверк вспыхнул прямо над ними — яркий, золотой, и в его свете он ясно увидел, как её щёки вспыхнули ещё сильнее, чем небо. Она быстро опустила взгляд, будто пыталась скрыться от самого воздуха, от слов, что только что прозвучали. — Я… — начала она, но голос дрогнул, и она тут же замолчала, прикусив губу. Сердце стучало так громко, что казалось — он тоже должен слышать. Она не знала, куда смотреть: на него, на небо, на снег под ногами. Шото молчал, просто наблюдая. Он не ожидал увидеть такую реакцию. Привык к сдержанности, к осторожным ответам, к тому, что слова редко вызывают что-то заметное. А тут — вся она будто вспыхнула от одного его признания. Она правда смутилась… из-за меня? — мелькнуло в его голове. Это удивило его — не потому что он не верил в её чувства, а потому что не привык быть причиной чьего-то такого чистого, неприкрытого волнения. Он почувствовал, как уголки губ чуть дрогнули — не осознанно, просто от того, что это было… приятно. Она наконец подняла глаза. В них всё ещё было смущение — и что-то ещё, едва уловимое, но очень тёплое. Он посмотрел на неё и тихо произнёс: — Не нужно отвечать сейчас. Она моргнула, удивлённо. — Но… — Просто знай, — сказал он мягко. — Я не хочу, чтобы ты чувствовала давление. Она кивнула, улыбнувшись чуть дрожащими губами. А фейерверки продолжали освещать небо — яркие, короткие, но красивые, как и этот миг, что, казалось, останется у них обоих надолго.

***

Она не могла выбросить из головы его слова. Даже когда ребята уже почти закончили убирать комнаты, она всё время повторяла в уме: “Я люблю тебя”. Каждый раз, когда протягивала руку за тарелкой, взгляд невольно искал его. Она ловила себя на том, что чаще смотрит туда, где он находится — как будто его присутствие вдруг стало опорой, которую она не хочет терять. Но девочки всё равно заметили: — Ты какая-то странная сегодня, — с лёгкой улыбкой сказала Очако, вытирая стол. — Всё нормально? — Да, просто задумалась. — ответила она, стараясь говорить спокойно. На самом деле она думала о нём. О том, каким он был раньше — сдержанным, холодным, будто отгородившимся от всего мира. Ей тогда казалось, что до него невозможно достучаться. Но чем ближе она его узнавала, тем сильнее понимала: за этим спокойствием скрывалась доброта, глубокая, почти тихая, но настоящая. Она видела, как он заботится о друзьях, как защищает их, как умеет слушать, не перебивая. И именно это — его искренность, спокойствие и внутреннее тепло — постепенно и заставило её влюбиться. Пока она стояла, погружённая в мысли, он прошёл мимо с тарелками в руках. Шото направился к Деку и Бакуго, которые тоже убирались неподалёку. Она едва сдержала улыбку, наблюдая за их перепалкой. Ей нравилось, как он ведёт себя — не старается быть центром внимания, не спорит, просто делает то, что считает правильным. Он стал мягче, увереннее, но не потерял свою суть. Да… я действительно люблю его. — подумала она, не в силах больше отрицать очевидное. Когда все наконец разошлись по комнатам, в доме воцарилась спокойная тишина. Где-то наверху слышались шаги и приглушённые голоса, но большинство уже пошли спать. Она стояла в коридоре, освещённом мягким светом ночника. Шото как раз закрыл дверцу шкафа и повернулся, заметив её. — Ты ещё не спишь? — спросил он спокойно. — Нет… — она чуть замялась. — Просто… хотела поговорить. Он кивнул, ожидая продолжения. Она подошла ближе, чувствуя, как внутри всё сжимается от волнения. — Я всё думаю о том, что ты сказал… — начала она. — Под фейерверками. Он молчал, не перебивая, только смотрел на неё — внимательно, немного настороженно, но мягко. — Это было… неожиданно, — призналась она, слабо улыбнувшись. — И… честно говоря, я не знала, что ответить. — Тебе не нужно было отвечать, — спокойно сказал Шото. — Я просто хотел, чтобы ты знала, что я чувствую. — Я знаю, — она кивнула, опуская взгляд. — Однако, ещё во время спортивного фестиваля.. всё стало по-другому. Я стала замечать всё — как ты улыбаешься, как помогаешь другим, даже как молчишь. Это всё… стало мне очень дорого. Пауза повисла между ними, лёгкая, но тёплая. Она сделала шаг ближе. — Знаешь… ты всегда кажешься спокойным, но рядом с тобой мне тоже становится спокойно. Мне нравится это чувство. Я люблю все твои качества... и люблю тебя. Он чуть удивился — не ожидал, что она скажет это прямо. Его глаза чуть расширились, а потом взгляд стал теплее. — Мне… нравится, как ты смотришь на мир, — тихо ответил он. — Ты не боишься быть доброй. Это… непросто. Она улыбнулась, чувствуя, как сердце бьётся сильнее. — Значит, мы оба… нашли в друг друге то, чего не хватало? — прошептала она. Он кивнул — почти незаметно, но достаточно, чтобы она поняла. И после короткой паузы он медленно, немного неловко, протянул руку. Пальцы нерешительно коснулись её ладони — осторожно, будто боялся спугнуть момент. Она вздохнула, чувствуя, как его холодные пальцы постепенно становятся теплее в её руке. Он не сказал ни слова, но взгляд говорил больше, чем любые фразы. В тишине они стояли рядом, и это прикосновение было простым, но полным смысла — как обещание, что теперь между ними что-то изменилось навсегда.