Отныне, я буду рядом. (Момидзи × Ожп)

Она родилась обычной — по крайней мере, так говорили. Никакого знака. Никакого превращения. Просто ребёнок в семье Сома, которых и так было слишком много, чтобы ещё один вызывал радость. Её родители поженились не по любви. Их союз был решением старших, необходимостью, давлением фамилии. Мать была тихой, будто старающаяся занимать как можно меньше места. У неё всегда были проблемы со здоровьем. Отец — резкий, напряжённый, с чувством, что у него отняли право выбора. Беременность проходила тяжело. Мать часто лежала, сжимая простыни, с белыми от боли пальцами. В доме говорили шёпотом — но девочка позже поймёт: они ждали сына. Наследника. Доказательство того, что этот брак был «не напрасен». Родилась она. Крик новорождённой не принёс облегчения. Отец даже не взял её на руки. Его лицо застыло, как будто он смотрел не на ребёнка, а на очередное разочарование. С того дня в доме стало холоднее. Она росла, слушая крики. Не каждый день — но достаточно часто, чтобы они отпечатались в памяти. Отец кричал. Мать плакала, срывающимся голосом умоляла остановиться. Он повторял одно и то же, словно это было заклинание: — Ты даже сына не смогла родить. Она пряталась за дверью, сжимая колени, стараясь быть как можно тише, будто её отсутствие могло что-то исправить. Тогда она решила: если нельзя быть сыном — можно быть лучшей. Она старалась во всём. Училась прилежно, помогала по дому, никогда не жаловалась. Делала всё аккуратно, точно, с напряжённой надеждой: если я буду достаточно хорошей, он посмотрит. Но отец не смотрел. Он проходил мимо, будто её не существовало. А мать… мать не могла на неё смотреть. В её взгляде была боль, смешанная с виной, будто каждый раз, видя дочь, она вспоминала всё, что потеряла. Однажды девочка принесла рисунок. На нём были цветы — неровные, но старательно раскрашенные. Она долго выбирала момент, стояла в дверях, сжимая лист двумя руками. — Мама, смотри! Мать посмотрела. И не выдержала. Слова сорвались резко, слишком честно, слишком больно: — Лучше бы ты никогда не рождалась. Это из-за тебя… из-за тебя меня все возненавидели. Листок упал на пол. Она побежала — в свою комнату, захлопнула дверь и сползла по ней вниз. Слёзы шли беззвучно, тяжело, так, что болела грудь. Она зажимала рот ладонью, чтобы никто не услышал, как её трясёт. Если бы меня не было… Эта мысль тогда впервые осталась с ней надолго. Мать заболела сильнее. Её здоровье и раньше было слабым, но теперь болезнь будто решила не отступать. Дом наполнился тишиной, пахнущей лекарствами. Отец почти не бывал рядом. Когда мать умерла, девочка стояла у кровати и не плакала. Слёзы пришли ночью, в подушку, когда мир вдруг стал слишком пустым. После этого отец начал срываться чаще. Его злость стала грубее, бесконтрольнее. А потом произошло то, что окончательно сломало остатки семьи. Открылось, что она — Петух. В семье Сома это не могло остаться незамеченным. Вопросы появились быстро. Слишком быстро. Ведь петух уже был. И никто — кроме Акито — не знал, что проклятие Курено разрушилось. Для всех это выглядело как ошибка. А для неё — как приговор, смысла которого она не понимала. Отец не смог этого принять и он стал исчезать. Сначала он задерживался. Но потом — приходил всё реже. В конце концов, почти перестал появляться дома. Она ждала. Училась готовить, ставила еду на стол, садилась и смотрела на дверь. Часы шли. Еда остывала. Она доедала в одиночестве, убирала и говорила себе, что в следующий раз он точно придёт. Но он не приходил. И всё, что у неё оставалось, — это пустой дом и чувство, что её существование — ошибка.

***

Её вызвал глава семьи. Имя Акито произнесли так, будто это было не приглашение, а приговор. Она всё равно выпрямилась. Сердце билось быстро, но где-то глубоко внутри теплилась мысль: если это глава семьи… если это Бог… может быть, он увидит во мне что-то. Когда она вошла, Акито уже был там. Он сидел расслабленно, почти лениво, словно всё происходящее его откровенно забавляло. Взгляд — холодный, оценивающий, без тени интереса. Она поклонилась, как учили, сжала руки перед собой и замерла. Тишина длилась слишком долго. А потом Акито рассмеялся. Не тепло. Не весело. Смех был резким, коротким, будто он увидел не человека, а нелепую шутку. — А… вот ты какая, — протянул он. — Теперь понятно. Слова вонзались спокойно, почти лениво. — Неудивительно, что тебя никто не любит. Ты же такая… слабая. Бесполезная. Её грудь сжалась. Она не ожидала похвалы — но не ожидала и этого. Всё, что она так долго боялась услышать, вдруг прозвучало из уст самого Бога. Акито поднялся и подошёл ближе. Он опустился перед ней, словно разглядывал что-то мелкое, незначительное. Пальцы скользнули по её волосам — не нежно, а собственнически, как проверяют вещь. — Знаешь, — сказал он почти задумчиво, — я и сам не понимаю, почему ты стала частью зодиака. У неё перехватило дыхание. Даже он… не знает? — Ошибка, — продолжил Акито. — Смешная, бесполезная ошибка. Ты так и останешься никому не нужной девочкой. Он усмехнулся. — Всё ждёшь чуда, да? Думаешь, однажды кто-то придёт и скажет, что ты важна. Акито наклонился чуть ближе. — Не будет чуда. И ты так и будешь ждать… пока не поймёшь, что ждать было нечего. В этот момент что-то внутри неё дрогнуло. Сначала — пустота. Холодная, липкая, как будто слова Акито нашли в ней всё самое больное и просто назвали это вслух. Она вспомнила отца. Вспомнила мать. Вспомнила пустой дом и остывшую еду. Если даже Бог говорит это… значит, правда? Голос дрожал, но она заговорила. — Это… это не так. Акито на мгновение замер. — Я… я не лишняя, — выдавила она. — Я стараюсь. Я… я могу быть полезной. Ты врёшь! И Акито снова рассмеялся. На этот раз смех был громче. Резче. — Слышал? — сказал он, словно обращаясь к пустоте. — Она отрицает очевидное. Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Глаза потемнели. В этот момент его другая рука схватила её волосы. Держал крепко, но не причиняя физического вреда — так, чтобы она почувствовала власть и угрозу одновременно. — Ты смеешь спорить со мной? С тем, кто знает тебя лучше, чем ты сама? В голосе появилась злость — жёсткая, нетерпеливая. — Ты ничего не стоишь, — процедил Акито. — И чем раньше ты это поймёшь, тем лучше. Он отдёрнул руки от её волос, будто они вдруг стали неприятны. — Запомни это. Потому что я — Бог. И если я говорю, что ты никому не нужна, значит, так и есть. Она стояла, не двигаясь. Руки дрожали. Горло жгло от слёз, которые она не позволяла себе пролить здесь.

***

Она сидела на земле под тенистым деревом, руки обхватили колени. Мысли нависли над ней: отец, который всё реже появлялся, холодный и раздражительный; мать, которую она больше никогда не увидит; слова Акито, будто вбившиеся в память гвоздями — «ты никому не нужна… бесполезная». Она снова ощущала себя лишней, будто весь мир убедился, что её существование — ошибка. И тогда кто-то подошёл. — Привет! Ты в порядке? — раздался мягкий, светлый голос. Она подняла взгляд и увидела светловолосого мальчика, который стоял, слегка наклонившись, с искренним интересом в глазах. Он смотрел на неё без осуждения, без насмешки. Просто пытался понять. Она открыла рот, хотела ответить, но сначала только глядя на него, заметила что-то странное в его чертах: мягкая форма лица, большие глаза, слегка наклонённые плечи. И внезапно мысль промелькнула в голове: кролик… Слова вырвались наружу прежде, чем она осознала: — Кролик… — сказала она вслух, будто сама удивилась своему признанию. Он посмотрел на неё, нахмурившись на мгновение, а потом рассмеялся звонко и весело. Она мгновенно осознала, что сказала это вслух, и резко поклонилась: — Извини! — голос дрожал, а щеки пылали. — Ничего страшного, — улыбнулся он мягко. — На самом деле… я ведь действительно кролик. Меня зовут Момидзи. Её глаза расширились. Сначала из удивления, потом из осознания: она уже видела его. На собраниях зодиака, где присутствовали только члены семьи с проклятием. Но она никогда не думала, что встретит его здесь, так близко. — А ты… — его взгляд мягко зафиксировался на ней. — Ты ведь тоже часть зодиака? Петух, да? Она чуть кивнула: — Наверное… — Почему «наверное»? — слегка нахмурился он, но без злости. — Это ведь факт, да? Она опустила глаза, пальцы нервно теребили края платья: — Курено… он петух… но не я. Я… лишняя. Момидзи смотрел на неё спокойно, с улыбкой, которая была одновременно мягкой и честной. После короткой паузы, он сказал: — Я так не думаю. Ты не лишняя. Да, два петуха… это странно. Но это не отменяет того, что ты часть зодиака. Ты здесь, значит, тебе есть место. Ты важна. Её грудь сжалась — слова были простыми, но… Тепло, которое она впервые почувствовала от кого-то, кто действительно не смеётся над её болью, начало расплавлять холод внутри. Он сидел рядом, не навязываясь, но с вниманием, которое говорило: «Ты существуешь, и это важно». И впервые за долгое время она не чувствовала себя лишней. И вдруг слёзы потекли сами. Момидзи моргнул, слегка отшатнувшись, удивлённо: — Я… я сказал что-то не так? — спросил он тихо, почти робко, настороженно смотря на её лицо. Она покачала головой, пытаясь сдержать рыдания. Момидзи растерянно замахал руками, не зная, как реагировать. — Прости пожалуйста, я… не хотел тебя обидеть. — Нет, всё хорошо. Просто… ты первый человек, кто сказал мне такое. И впервые… впервые я чувствую радость. Он глубоко вздохнул и, словно решив действовать осторожно, аккуратно положил руку ей на голову, провёл ладонью по волосам. — Давай станем друзьями? — Друзьями? — Да! Ну... друзья, они держатся вместе. Когда кому-то грустно — они рядом, а когда больно — обнимают. И даже если ничего нельзя исправить, они всё равно не уходят. Через секунду он добавил мягко, почти шёпотом: — Потому что быть одному — страшно. А вместе уже не так! — сказал он с улыбкой. — Отныне, ты больше не одна. Я буду рядом. Её плечи дрогнули, слёзы постепенно прекратились. Внутри всё ещё было страшно и ранимо, но впервые за долгое время она ощутила: кто-то рядом действительно заботится, кто-то видит её боль и принимает её такой, какая она есть.

***

Со временем они стали видеться всё чаще. Момидзи почти всегда сам находил её. Он появлялся внезапно — с улыбкой, с каким-нибудь пустяком в руках, будто просто шёл мимо, но на самом деле искал именно её. — Пойдём! — говорил он легко, будто это самое естественное решение. Иногда он предлагал поиграть в догонялки, в странные, придуманные им игры, правила которых менялись прямо по ходу. Он смеялся громко и искренне, особенно если ей удавалось его обхитрить. А если она сердилась, он только смеялся ещё больше, но всегда останавливался, если чувствовал, что ей действительно неприятно. Иногда он мог прислониться плечом, положить голову ей на плечо или взять её за руку. Однажды она приготовила еду и протянула ему тарелку. Момидзи попробовал, и глаза его засияли от удовольствия: — Это очень вкусно! Она ощутила лёгкое тепло в груди. Он действительно оценил её старания! С того дня она стала готовить для него чаще, пробуя новые рецепты, придумывая мелочи, чтобы видеть его улыбку. Позже Момидзи познакомил её с остальными зодиакальными членами семьи: с Хацухарой, с Хатори, с Хиро и Кисой, с которой она быстро нашла общий язык. Она впервые почувствовала, что действительно принадлежит семье зодиака, и понимала, что это стало возможным только благодаря Момидзи. Однажды он рассказал ей о своём прошлом — о матери, которая не смогла его принять, о пустом доме, о том, как ему приходилось скрывать свои чувства. Она слушала молча, но сердце её сжималось от боли, и вскоре слёзы потекли сами. Она обняла его крепко, почти не думая о мире вокруг. Они просто сидели так в тишине, плечо к плечу, позволяя друг другу быть настоящими. — Ты не один, — тихо сказала она, всё ещё обнимая его. — Ты всегда можешь на меня положиться. Через некоторое время она рассказала ему и о своём прошлом — о холодном доме, о матери, которую она потеряла, о словах Акито и отца, о том, как долго чувствовала себя лишней. Момидзи крепко обнял её в ответ, словно сказал: «Я здесь. Всё будет хорошо». С каждым днём она всё чаще хотела видеть его, быть рядом, поддерживать и заботиться о нём. Она хотела, чтобы он чувствовал себя так же безопасно, как и она рядом с ним. И постепенно это чувство стало чувством глубокой привязанности, которое уже нельзя было назвать просто дружбой. Она влюбилась в него, и с каждым днём это чувство становилось сильнее.

***

Со временем Момидзи заговорил о ней — Тору Хонда. — Вы похожи, — сказал он. — Вы обе добрые. И обе всегда думаете о других раньше, чем о себе. Мне кажется вы точно поладите! Он улыбнулся — той самой открытой, тёплой улыбкой, которой делился только с теми, кому по-настоящему доверял. — Я правда хочу, чтобы ты с ней познакомилась, — повторил он. — Думаю, тебе будет с ней хорошо. Она кивнула, немного смущённо, но не была против. Интуитивно чувствовала, что это знакомство будет другим — не страшным, не напряжённым. Она подружилась с Тору почти незаметно. Всё началось с её искренней улыбкой. — Рада познакомиться! — сказала Тору тогда мягко, чуть смущенно, но с тёплой улыбкой. И этого оказалось достаточно. Тору слушала её так, как будто у неё не было ничего важнее. Она кивала, задавала осторожные вопросы, иногда извинялась слишком много, даже когда не была виновата. И каждый раз, когда она улыбалась, в этом не было ни тени фальши. Со временем Тору стала появляться рядом всё чаще. Она приносила что-нибудь простое — чай, сладости, еду, приготовленную своими руками. Садилась рядом, предлагала помощь, даже если о ней не просили. Постепенно рядом с Тору становилось легче дышать. С ней не нужно было притворяться сильной, не нужно было заслуживать внимание. Тору принимала её такой, какая она есть, без условий, без ожиданий. В трудный период Хонда оказалась рядом. Она поддерживала словами, но ещё больше — поступками: готовила вместе с ней, слушала даже самые запутанные мысли, не перебивая и не осуждая. И самое главное, она помогла ей почувствовать себя увереннее. Благодаря Тору, ей, хоть и немного, но удалось побороть свой страх. И именно тогда она поняла: Тору стала для неё не просто подругой, а чем-то большим. Старшей сестрой, той, к кому можно прийти с любыми мыслями, страхами и чувствами, и быть уверенной, что тебя не отвергнут. Так она и подружилась с Тору.

***

Прошло время. Она и Момидзи немного подросли. Раньше они были почти одного роста, легко смотрели друг другу в глаза. Теперь он стал заметно выше, и это добавляло ощущение, что он стал чуть взрослее, чуть серьёзнее, но при этом всё такой же мягкий и заботливый. Они по-прежнему проводили много времени вместе, только теперь их прогулки, игры и разговоры приобрели чуть более спокойный, осознанный ритм. Они могли молчать, просто сидя рядом, и это было так же комфортно, как и разговоры. Однако кое-что изменилось в нём. Она видела, как он смотрит на Тору чаще, чем на кого-либо другого. Иногда эта мысль жгла внутри — ревность, которую она не хотела признавать даже самой себе. Когда Кё появлялся рядом, она замечала, как Момидзи слегка напрягался. Его взгляд становился более сосредоточенным, а улыбка — чуть короче, не такой лёгкой, как обычно. Он не показывал злости, но в нём чувствовалось тихое смятение, которое она, казалось, могла читать без слов. Этим же вечером Момидзи заговорил: — Знаешь, честно говоря... мне нравится Тору. Она поняла это мгновенно. Внутри что-то дернулось, как будто её сердце схватили руками и слегка сжали. Я была права… — подумала она, молча наблюдая за ним, не в силах вымолвить ни слова. Но слова Момидзи продолжали резать тишину: — Но… она любит другого, — сказал он с чуть грустной улыбкой, — поэтому вряд ли у нас что-то получится. Боль прошла по ней волной. Сердце сжалось, горло пересохло, а в глазах подступили слёзы. Её собственные чувства к нему — любовь, которую она пыталась держать внутри, казалась невидимой клеткой, из которой нет выхода. Сначала она просто молчала, сжимая руки в кулаки на коленях, пытаясь собраться. Её дыхание стало ровным, но в груди всё ещё бурлила боль. Несмотря на дрожь в руках и слёзы на ресницах, она обняла Момидзи. Тёплое, тихое объятие. Без слов, без требований. Только поддержка. — Всё будет хорошо… — прошептала она почти себе, но Момидзи почувствовал это тепло. Его плечи слегка расслабились, и в его взгляде мелькнула мягкая растерянность, но он обнял её в ответ.

***

— Неблагодарная! — крикнул он. — Хватает наглости меня обвинять? Всё, что произошло с нашей семьёй, это твоя вина, твоё рождение. Она схватила свою щеку, где чувствовалась боль от удара. Сердце стучало так сильно, что казалось, оно сейчас выскочит из груди. Её дыхание сбилось, слишком сильная смесь обиды, страха и пустоты сжимала грудь. Отец ушёл так резко, как появился, оставив её одну среди холодных стен. Она опустилась на пол, спиной прижавшись к стене, щёка ещё пылала от боли, а внутри разливалась пустота. Почему всё так? Почему он пришёл именно сейчас, когда я его совсем не ждала? Я ведь просто пыталась поговорить с ним. Что я сделала не так? Мысли путались, словно клубок, который невозможно распутать. Каждое слово отца звучало в её голове эхом. Она вспомнила слова Акито, слова мамы. Все эти слова переплетались с болью и с ужасом, что всё, что она делала, было недостаточно. Она резко вскочила и выбежала из дома. Ноги сами несли её по улице, не глядя, куда она бежит, не думая ни о чём, кроме как уйти подальше от всего этого. Ветер и дождь били по лицу, мешая сосредоточиться, но она не замечала ни мокрого асфальта, ни машин, ни прохожих. Внезапно она столкнулась с кем-то — чьи-то руки, чьё-то лёгкое удержание, чьи-то слова, но она только отдернула свою руку и продолжила бежать. Ей не хотелось, чтобы кто-то видел её, чтобы кто-то мог остановить. Она не хотела никого видеть, не хотела объяснений, не хотела жалости. Она, наконец, остановилась, чувствуя, как сердце всё ещё колотится, дыхание сбилось, а ноги подкашиваются от усталости и эмоций. Смотрела в одну точку на земле, не двигаясь, не думая, просто оставаясь там, где она могла быть одна. Дождь лил на неё, стучал по плечам и волосам, смывая, казалось бы, всё, что осталось внутри. Вдруг раздались тихие, но быстрые шаги. Она не хотела никого видеть, но всё же подняла глаза и увидела его — Момидзи, весь промокший насквозь. Он остановился рядом, тяжело дыша, но взгляд был мягким, внимательным, наполненным тревогой. Он смотрел на неё так, словно хотел понять, в порядке ли она, и это тепло в его глазах заставило сердце немного замереть. И в тот же миг в её голове мелькнула мысль: тогда, наверное, это он пытался остановить меня… — Что случилось? — тихо спросил он, голос спокойный, но с явной заботой. Она молчала, всё ещё глядя вниз, и дождь сливался со слезами, будто скрывая их. Момидзи осторожно наклонился, его взгляд скользнул на щёку, и он заметил синяк. Он чуть нахмурился, но не сказал ни слова, лишь тихо продолжил: — Это Акито? Она снова молчала, слыша только шум проезжающих машин и стук дождя. Молчание растянулось на секунды, которые тянулись вечностью. Момидзи сделал глубокий вдох, затем медленно снял с себя куртку. Он накинул её ей на плечи, и тепло, исходящее от него, сразу проникло через промокшую одежду, создавая ощущение защищённости. — Ты простудишься… — тихо сказал он, почти шёпотом. — Если тебе больно, скажи. Пожалуйста, не держи всё в себе. Мне больно смотреть на то, как ты страдаешь. После этих слов, ей стало невыносимо больно. Всё это время она прятала свои чувства, всю ту любовь к нему, которая росла внутри неё с детства. И теперь, глядя на него, ощущая его тепло и внимание, эта любовь словно обрушилась на неё с новой силой. Почему он такой добрый? Почему он всегда рядом, даже когда весь мир кажется против меня? Она подняла голову и встретилась с его взглядом. В его глазах не было осуждения, только мягкая тревога и забота. И вдруг, словно сама не контролируя свои движения, она резко обняла его. Он почувствовал её тепло, ощутил, как её тело дрожит, как в этих объятиях таится весь её страх, вся её боль. Впервые он почувствовал, что в этих объятиях есть что-то большее, что-то трогательное и особенное, что нельзя назвать просто дружбой. Она прижалась к нему так крепко, что казалось, если отпустит, всё может разрушиться. Её руки сжались на его спине, плечи дрожали, но она держала его, держала крепко, и это было её единственное спасение в этот момент. Момидзи осторожно обнял её в ответ, его руки слегка дрожали, но он позволил себе быть рядом, ощущая её тепло, её боль, её доверие. Она медленно отпустила его, руки всё ещё дрожали, словно каждая секунда объятий оставила след внутри. Подняв глаза, она встретилась с его взглядом. Он смотрел прямо на неё, молчаливо, глаза его были мягкими, но в них уже читалась печаль, тихое осознание невозможности сделать что-то иначе. Дождь лил всё сильнее, а шум проезжающих машин казался далеким, почти неслышным. Почему твоё сердце занято другой? Тору, которая уже давно занимает твои мысли, твои чувства. Ты любишь её, а я всего лишь здесь, рядом, и даже близость, объятия, доверие не могут заставить тебя ответить взаимностью. Прости меня, Момидзи, прости за то, что я сейчас сделаю. Она слегка приподнялась на носочки, сомкнув руки на его груди, и тихо, но решительно коснулась его губ своими. Он замер. Глаза широко раскрылись, а дыхание сбилось. Он не мог ответить на поцелуй, ведь его сердце давно было занято другой. Она ощущала его нерешительность, и внутри что-то сжалось. Сердце болело. Она дарила ему себя, а он не мог ответить взаимностью, потому что любил Тору. Боль была такой острой, но она стиснула зубы и удержалась. Когда она отошла, их взгляды снова встретились. В его глазах она увидела сожаление и невозможность что-то сказать, а внутри неё росло чувство пустоты, смешанное с нежностью к человеку, которого она любила. — Прости… за эгоизм, — тихо сказала она, голос дрожал. — Я люблю тебя, Момидзи. С самого детства, я хранила эти чувства в себе, но не могла признаться, чтобы не испортить нашу дружбу. Но, как видишь, я не сдержалась. Я всё испортила. Он молчал. В его взгляде была тихая печаль. Ничто не позволяло ему ответить на её чувства, и она это почувствовала. Она быстро вернула ему куртку, чуть улыбнувшись сквозь слёзы: — Я лучше пойду обратно. Прежде чем он успел поднять руку, чтобы остановить её, она уже побежала прочь. Его рука, поднятая в попытке догнать её, опустилась сама собой. Мокрый, с курткой в руках, он остался стоять под дождём, наблюдая за её спиной. Внутри было горькое, тихое понимание: между ними никогда не может быть того, чего она хочет, но её смелость, решимость и любовь оставили в нём след — мягкий и болезненный одновременно.