Твоя ложь была слишком прекрасна, чтобы я позволил ей остаться просто выдумкой. (Дазай × Ожп) Часть первая.

Ночной город дышал прохладой, которая приятно покалывала разгорячённое после долгой смены лицо. Она медленно шла по тротуару, чувствуя привычную тяжесть в ногах — результат двенадцати часов на ногах, бесконечных заказов и натянутой «сервисной» улыбки. Коллега, с которой они только что закрыли смену, уже скрылась за поворотом, и теперь тишина пустых улиц казалась ей лучшей наградой. В голове короткими вспышками проносились мысли о завтрашнем дне. Ещё пара месяцев таких смен — и заветная сумма на первый семестр в медицинском будет собрана. Это была не просто цель, а спасательный круг. Она помнила, как в детстве её маленькие пальцы дрожали, когда она пыталась остановить кровь из пореза на боку отчима. Тогда, среди запаха перегара и грохота разбитых бутылок, в ней зародилось это странное, почти упрямое желание: не дать жизни угаснуть, даже если эта жизнь кажется никчёмной. Она знала цену боли лучше многих сверстников, которые сейчас весело праздновали поступление в соцсетях. Своя квартира, пусть крошечная и с протекающим краном, была её крепостью. Местом, где никто не кричит и не требует денег на выпивку. Ради этого стоило спать по четыре часа и засыпать над учебниками по анатомии, пока за окном брезжил рассвет. Она поправила лямку рюкзака, в котором лежал толстый конспект. План на ночь был прост: двойной кофе, ледяной душ, чтобы прогнать сонливость, и три главы по биохимии. Здоровье потихоньку сдавало — тёмные круги под глазами не замазывались даже плотным консилером, а руки иногда подрагивали от избытка кофеина, но внутри горело тихое, ровное пламя веры в то, что она справится. Улица, по которой она шла, обычно была абсолютно пустой в этот час. До дома оставалось всего два квартала. Окна окрестных домов давно погасли, и единственным источником света служил редкий, моргающий фонарь вдалеке. Она уже представляла, как повернёт ключ в замке, как запахнет её собственной, пусть и крошечной, квартирой, как горячая вода смоет усталость этого бесконечного дня. Тишина. Абсолютная, если не считать её собственных шагов. Вдруг, сквозь гул в ушах от недосыпа, пробился чужеродный звук. Шуршание. Глухой удар. И голоса. Приглушённые, хриплые, злые. Они доносились из узкого прохода между домами, прямо по курсу её движения. Сердце, только что мирно отсчитывавшее ритм шагов, совершило кувырок и замерло где-то в горле. Холодная волна ужаса окатила с ног до головы, мгновенно стирая остатки сонливости. В голове вихрем пронеслись самые жуткие сценарии, почерпнутые из криминальных новостей: маньяки, насильники, пьяные банды. Мысль о том, что она — единственная живая душа на этой пустынной улице, сделала страх почти осязаемым. Если она пойдёт дальше, они её заметят. Поддавшись животному инстинкту, она, не рассуждая, метнулась в сторону и вжалась в кирпичную стену ближайшего здания. Шершавый камень холодил спину даже сквозь куртку. Дыхание перехватило. Звуки из переулка стали чётче. Глухой звук удара. Ещё один. Это не была драка. Это было избиение. Превозмогая парализующий ужас, ведомая каким-то болезненным любопытством, она чуть заметно, буквально на миллиметр, высунула голову из-за угла. Свет луны с трудом пробивался в узкий проход, но этого было достаточно, чтобы разглядеть силуэты. Трое мужчин. Крепкие, широкоплечие. Они стояли плотным кольцом, скрывая от неё того, кто находился в центре. Один из них замахнулся и с силой ударил невидимую жертву ногой в живот. — Ну что, добегался, тварь? — голос был полон яда. — Думал, всё тебе с рук сойдёт? Наконец-то ты получишь по заслугам. Глухой смешок. Тихий, неестественно спокойный, он прозвучал так контрастно на фоне грубых выкриков, что она вздрогнула. Парень, которого избивали, медленно поднял голову. Ей показалось, что она увидела блеск глаз в темноте. — По заслугам? — его голос был слаб, но в нём не было ни капли страха. Только бездонная, ледяная ирония. — Как предсказуемо. Вы, люди, такие скучные. Даже в своей злости вы… глупые. Придумали бы хоть что-то оригинальное, прежде чем дохнуть от собственной ограниченности. Она замерла. Этот парень… он был ранен, унижен, его убивали, а он смеялся над ними. Он унизил их в ответ, даже находясь на грани. Слова парня подействовали на нападавших как красная тряпка на быка. Они набросились на него с удвоенной силой. Град ударов посыпался на его тело. Звуки стали ещё страшнее — хруст, тяжёлые стоны, прерывистое дыхание. Она сжалась в комок за стеной, изо всех сил прижимая ладони к рту, чтобы не закричать. Слёзы ужаса застилали глаза. Это действительно были маньяки, звери в человеческом обличье. Они не просто били его, они наслаждались его болью. Они его убьют. Прямо сейчас, на моих глазах, они его убьют, — эта мысль билась в её сознании, как пойманная птица. Она хотела убежать, позвать на помощь, но ноги словно налились свинцом, а голос пропал. И в этот момент, в слабом лунном свете, что-то поблеснуло. Один из мужчин резким движением выхватил нож. Лезвие хищно сверкнуло, описывая дугу в воздухе, и с глухим звуком вонзилось в тело парня. Тихий, сдавленный, почти животный вскрик сорвался с губ жертвы. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Господи, почему именно я? Почему я стала свидетелем этого ужаса? Почему это происходит именно здесь, возле моего дома, где я должна чувствовать себя в безопасности? — безмолвный крик отчаяния рвался из её души. На улице не было ни души. Никого, кто мог бы вмешаться, спасти, остановить этот кошмар. Она была совершенно одна, запертая в этом моменте ужаса. Ей стало невыносимо жалко этого человека. За то, что он умирал так страшно и одиноко. И за этот его смех… В нём было столько боли, столько скрытого отчаяния. Ей вспомнились школьные годы. Косые взгляды, шёпот за спиной, жестокие насмешки одноклассниц. Они смеялись над её старой одеждой, над её бедностью, над тем, что её мама часто была не в себе от алкоголя. Вспомнилось это чувство беспомощности и несправедливости, когда весь мир кажется ополчившимся против тебя одного. Её мысли прервал звук удара — тело парня безжизненно рухнуло на грязную землю переулка. Нападавшие отступили на шаг. — Сдохнешь здесь, как собака, — выплюнул один из них, брезгливо вытирая нож о штанину. — Никогда и никому не нужная псина. Уходим. Она услышала, как они развернулись и пошли прочь из переулка. Шаги. Сначала громкие, потом всё тише, тише. Они удалялись в противоположную от неё сторону. Улицу снова начала заволакивать ночная тишина. И только тогда она наконец смогла сделать вдох. Долгий, судорожный выдох вырвался из её груди, смешиваясь с беззвучными слезами, которые теперь свободно катились по щекам. Её пальцы так сильно вцепились в лямки рюкзака, что костяшки побелели. Казалось, каждый удар сердца отдаётся в ушах набатом. Главное — они ушли. Главное — они не обернулись. В голове пульсировала единственная мысль: Если бы они меня увидели, я бы уже лежала рядом с ним. Она заставила себя сделать глубокий вдох, стараясь унять неконтролируемую дрожь в коленях. Ночной воздух, только что казавшийся освежающим, теперь отдавал металлическим привкусом крови. Выждав еще несколько секунд, пока звук шагов окончательно не растворился в пустоте кварталов, она медленно, почти по стеночке, вышла из тени. Он лежал на холодном асфальте, неестественно подогнув ногу. Тёмное пятно под его телом в свете луны казалось абсолютно чёрным. Он не двигается. Пожалуйста, пусть он не будет мёртв. Подойдя ближе, она опустилась на колени прямо в дорожную пыль. Перед ней был не просто «кто-то», а изувеченный человек. Лицо в ссадинах, одежда превращена в лохмотья. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает глухая ярость на тех троих. Какими бы ни были его грехи, никто не заслуживает того, чтобы его забивали толпой в грязном переулке, как ненужный мусор. Это было за гранью человечности. Дрожащими пальцами она прикоснулась к его шее. Секунда, вторая… Есть. Ритмичный, хоть и слабый толчок крови под кожей. Живой. Она выдохнула с облегчением. Её взгляд тут же переключился на рану. Нож вошел чуть ниже сердца. Идиоты, — подумала она с какой-то горькой усмешкой, — они даже не знают анатомии. Хотели убить, но промахнулись на пару сантиметров. Только сейчас она по-настоящему разглядела его. Даже сквозь кровь и грязь было видно, что парень необычный. Бинты. Они были везде: на шее, выглядывали из-под разорванных рукавов, тянулись по лицу. Это выглядело странно, почти пугающе, но в то же время вызывало у неё болезненное чувство узнавания. Она тоже прятала свои шрамы под одеждой годами. Рука автоматически нырнула в карман за телефоном. Пальцы уже зависли над кнопками вызова экстренных служб, но вдруг замерли. Стоп. Если я позвоню, приедет скорая. За ней — полиция. Будут протоколы, вопросы, требования опознать преступников. Моё имя занесут в базу. А если тех мужчин не поймают? Что, если они — часть какой-то банды? Они знают этот район. Они легко вычислят, кто «настучал». Она представила, как возвращается домой после смены, и из такой же тени выходят те же широкие спины. Страх за собственную жизнь, за ту хрупкую стабильность, которую она выстраивала по кирпичику, столкнулся с её детской мечтой спасать людей. Если я оставлю его здесь, он умрёт от потери крови или переохлаждения. Если я позвоню в полицию — я подставлю себя под удар. Если я… Она посмотрела на свои руки. Они всё ещё дрожали, но в голове начала появляться безумная идея. Она живет совсем рядом. У неё есть антисептики, бинты, нитки и те знания, которые она впитывала из учебников каждую бессонную ночь. — Была не была, — прошептала она в пустоту переулка. Она не могла позволить ему стать «сдохшей собакой», как обещали те люди. Она знала, каково это — когда тебя считают никем. И именно сегодня её мечта о медицине перестала быть строчкой в учебнике. Она стала вопросом жизни и смерти прямо здесь, на грязном асфальте. Собрав все силы, она потянула его на себя, пытаясь перекинуть его руку через своё плечо. Он был тяжёлым, гораздо тяжелее, чем казался, но упрямство и адреналин гнали её вперёд. Ей нужно было дотащить его до своей квартиры, пока улица окончательно не проснулась. Каждый шаг до подъезда казался вечностью. Вес его тела, навалившегося на её плечо, был почти невыносимым — он был неожиданно тяжёлым, словно состоял не из плоти и костей, а из какого-то плотного, свинцового груза. Она шла, согнувшись почти вдвое, чувствуя, как лямка рюкзака врезается в плечо, а собственные мышцы горят от напряжения. Каждый шорох листвы, каждый далекий звук автомобильных шин заставлял её вздрагивать и испуганно озираться. Только бы не встретить соседей... Когда впереди показался знакомый обшарпанный фасад, она почти всхлипнула от облегчения. Второй этаж никогда ещё не казался таким высоким. Каждая ступенька давалась с боем. Она чувствовала через одежду его прерывистое, горячее дыхание на своей шее и то, как его кровь — липкая и пахнущая железом — пачкает её одежду. У самой двери силы окончательно начали покидать её. Пальцы, онемевшие от тяжести и страха, никак не могли нащупать связку ключей в глубине кармана. Она прижала его тело к стене плечом, стараясь не дать ему соскользнуть на грязный пол. Наконец, металл звякнул. Ключ с трудом провернулся в замке, и дверь, жалобно скрипнув, поддалась. Она сделала шаг внутрь, в темноту прихожей, собираясь просто дотащить его до света, но запнулась о край коврика. Равновесие было потеряно мгновенно. С глухим звуком они оба рухнули на пол. Она не успела выставить руки, и парень накрыл её сверху всем своим весом, придавив к полу. Воздух с сипением вырвался из её легких. Он действительно был невероятно тяжелым для своего худощавого телосложения — эта плотность казалась какой-то неестественной. На секунду её охватила паника: она лежит в темноте, придавленная окровавленным незнакомцем, в своей единственной крепости, которая только что перестала быть безопасной. С трудом выбравшись из-под него, она первым делом рванулась к двери. Пальцы дрожали, когда она проворачивала замок — один раз, второй. Щелчок. Теперь никто не войдёт. Только после этого она включила свет. Тусклая лампочка озарила крошечную комнату. Её убежище, за которое она платила своим здоровьем и сном, теперь выглядело как место преступления. Посмотрев на лежащего на полу парня, она поняла, что медлить нельзя. Пол был холодным, а ему нужно было тепло и чистая поверхность для обработки ран. Схватив его под мышки, она, стиснув зубы до скрежета, потащила его по линолеуму к единственному дивану, который служил ей кроватью. Каждый сантиметр давался с трудом, она буквально выла от напряжения, но всё же смогла затащить его на матрас. Его голова безжизненно откинулась на подушку. В этом скудном свете он выглядел ещё более призрачным и надломленным. Она стояла над ним, тяжело дыша, а её взгляд уже лихорадочно перемещался от раны на его боку к кухонному столу, где лежали её медицинские справочники. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только его прерывистым дыханием и её собственным бешеным пульсом. Она знала: паника — это враг. Сейчас она не просто испуганная девушка, она — будущий врач, и её единственным союзником была аптечка, которую она методично пополняла с каждой зарплаты. Она включила настольную лампу, направив свет прямо на диван, и принесла таз с теплой водой, антисептики, стерильные бинты и хирургические зажимы, которые чудом удалось достать через знакомых. Первым делом нужно было обнажить рану. Её руки дрожали, когда она начала разрезать его пропитанную кровью рубашку. Под слоями ткани обнаружилось ещё больше бинтов — старых, пожелтевших. Она осторожно разрезала и их, стараясь не тревожить поврежденную кожу. Когда рана открылась, она ещё раз убедилась: нож прошел по касательной к ребру, не задев легкое, но рассечение было глубоким. Кровь продолжала сочиться, окрашивая его бледную кожу в пугающий алый цвет. Она взяла марлевый тампон, обильно смочила его перекисью водорода и начала аккуратно промывать края раны. Шипение пены в тишине комнаты казалось оглушительным. — Пожалуйста, только не приходи в себя сейчас, — прошептала она, прижимая чистую салфетку к порезу. Ей нужно было остановить кровотечение, прежде чем приступать к шитью. Она использовала гемостатическую губку, плотно прижав её к месту повреждения. Пока она ждала, её взгляд скользнул по его телу. Оно было покрыто старыми шрамами, которые скрывались под бинтами. Её сердце сжалось от странного чувства: этот парень был соткан из боли, и сегодняшнее нападение было лишь очередной главой в его темной истории. Когда кровотечение замедлилось, она поняла, что без швов не обойтись — края раны расходились слишком сильно. Она достала тонкую иглу и специальную нить. Руки всё ещё подрагивали, но как только игла коснулась кожи, сработала мышечная память. Она вспоминала каждое слово из учебника хирургии, каждую схему, которую зарисовывала в тетрадь. Первый стежок. Он вздрогнул во сне, его брови болезненно изломились, но он не проснулся. Она затаила дыхание, накладывая аккуратные, ровные стежки. Один, второй, третий... Она старалась делать всё максимально профессионально, представляя, что находится в операционной лучшей клиники, а не в своей крошечной каморке. Закончив со швами, она обработала всё вокруг йодом и наложила плотную стерильную повязку. Затем она переключилась на его лицо и руки — ссадины от ударов требовали обработки мазью от ушибов. Она осторожно стирала грязь и запекшуюся кровь с его лица, поражаясь тому, насколько тонкими и почти аристократичными были его черты в этом болезненном покое. Закончив, она обессиленно опустилась на пол рядом с диваном. Её одежда была в крови, руки пахли спиртом, а в голове стоял туман от усталости. Она накрыла его своим единственным чистым одеялом, следя за тем, чтобы он не переохладился. Теперь оставалось самое сложное — ждать. Усталость была подобна вязкому болоту — она тянула вниз, в сон, который обещал забвение, но она заставила себя встать. Оставлять окровавленные вещи было нельзя: если кровь въестся в волокна, отстирать её будет невозможно, а лишних денег на новую одежду, тем более мужскую, у неё просто не было. Она осторожно взяла его изорванное пальто и рубашку, чувствуя себя крайне неловко от этой вынужденной близости. Мысленно попросив прощения, она начала проверять карманы. Пальцы наткнулись на плотную обложку. Она вытащила документ и раскрыла его под тусклым светом лампы. Дазай Осаму. Имя прозвучало в её мыслях как странное эхо. Она скользнула взглядом по дате рождения и замерла. Они были ровесниками. Эта деталь почему-то ударила сильнее, чем вид его ран. Пока она боролась за каждую копейку, работая в кафе и мечтая об университете, этот парень с тем же возрастом в паспорте уже тонул в такой беспросветной тьме, что его пытались убить в подворотне. Разные миры, но одна и та же юность, искалеченная обстоятельствами. В ванной она яростно тёрла ткань. К счастью, кровь ещё не успела окончательно запечься. Холодная вода окрашивалась в розовый, смывая следы ночного кошмара. Она развесила мокрые вещи на сушилке. Его брюки она решила не трогать: во-первых, лезть туда было выше её моральных сил, во-вторых, рана на боку была важнее, а лишние движения могли только навредить швам. После быстрого, почти ледяного душа, который едва помог разогнать туман в голове, она вернулась в комнату. Дазай выглядел неважно. Его брови были мучительно сдвинуты к переносице, губы что-то беззвучно шептали, а на бледном лбу выступила испарина. Он метался в тисках то ли лихорадки, то ли тяжёлого сна. Преодолевая смущение, она приложила ладонь к его лбу. Кожа была сухой и горячей. Начался жар — естественная реакция организма на травму и потерю крови. — Потерпи ещё немного, — едва слышно прошептала она, погладив его по краю волос, не задетому бинтами. — Самое страшное ты уже пережил. Ты живой, слышишь? Ты живой. Она не знала, слышит ли он её, но от своих же слов ей самой стало чуть спокойнее. Она опустилась на пол рядом с диваном, прижавшись плечом к его краю. Сон накатывал тяжёлыми волнами. В голове роились тревожные вопросы. Что будет, когда он откроет глаза? Испугается ли он? Станет ли угрожать? Ведь люди, которых так избивают, редко бывают простыми прохожими. Но, несмотря на неопределённость и страх перед завтрашним днём, где-то глубоко в душе она чувствовала странное умиротворение. Впервые её мечта не была теорией. Впервые она не просто «хотела помочь», а реально вырвала человека из лап смерти. Это чувство собственной полезности было лучшим лекарством от её собственной боли. Облокотившись на диван и чувствуя исходящее от него тепло, она наконец закрыла глаза.

***

Сон был чутким, прерывистым, похожим на зыбкое марево. Сквозь него, как через слой ваты, до неё донесся едва уловимый шорох — звук трения ткани о поверхность дивана. Резкий всплеск адреналина прошил тело, заставляя веки тяжело разомкнуться. Она медленно повернула затекшую шею, пытаясь сфокусировать зрение. В комнате царил густой предрассветный сумрак, лишь синеватый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в занавесках. На часах, стоявших на столе, тускло светились цифры: 04:12. Она перевела взгляд на диван и... сердце пропустило удар. Пусто. Одеяло было откинуто в сторону, подушка всё еще хранила вмятину, но человека на ней не было. Холодный пот мгновенно выступил на спине. В голове забился испуганный пульс: Где он? Как он мог встать с такой раной? Неужели я так крепко уснула, что не слышала, как он поднялся? Она осторожно, борясь с желанием закричать от неопределенности, поднялась на ноги. Тишина квартиры стала казаться зловещей. Каждый предмет — её старый комод, учебники, кухонный стол — вдруг приобрел пугающие очертания. Зачем я притащила его сюда? Дура, какая же я дура... Он ведь может быть кем угодно, — билась в висках паническая мысль. Она сделала шаг в сторону кухни, прислушиваясь к темноте. Внезапно тень за её спиной пришла в движение. Всё произошло за доли секунды. Сильная рука резко перехватила её, и она, не успев даже вскрикнуть, оказалась прижата спиной к краю дивана. Хватка была стальной, несмотря на то что этот человек еще пару часов назад был при смерти. Она вскинула голову и встретилась с его взглядом. Тёмно-карие, почти чёрные в этой тени глаза смотрели на неё не с благодарностью, а с леденящей кровь проницательностью. В них не было ни капли тепла или слабости — только холодный, расчётливый интеллект хищника, который оценивает угрозу. — Где я? — прозвучал хриплый и тихий голос. — И кто ты такая? Она почувствовала, как её губы задрожали. Воздуха катастрофически не хватало. — Т-ты... ты у меня в квартире, — заикаясь, вытолкнула она из себя слова, стараясь не смотреть в эти пугающие глаза. — Всё хорошо... Я помогла тебе, я зашила рану... Пожалуйста, тебе нельзя делать резких движений. В её голове в этот момент разыгрывался настоящий шторм из самобичевания. Какая же ты наивная идиотка! Ты думала, это просто пострадавший парень? Ты привела в свой дом монстра! Но настоящий ужас накрыл её через мгновение. Она почувствовала холод металла у своего ребра. В его свободной руке, которую он, по-видимому, извлек из-под дивана или припрятал ранее, тускло блеснул ствол пистолета. Зрачки девушки расширились от шока. Она замерла, боясь даже дышать, чувствуя, как внутри всё обрывается. Мысль о том, что она сама, своими руками, вытащила его из лап смерти, чтобы теперь, возможно, принять смерть от его руки, казалась чудовищной насмешкой судьбы. Она проклинала свою осторожность: почему она не обшарила карманы брюк? Почему не проверила всё до последнего сантиметра? Теперь её жизнь висела на волоске, и этот волосок сжимал в руке человек по имени Дазай Осаму, чей взгляд не обещал ей никакого милосердия. Холод, исходивший от него, был почти физическим. Ствол пистолета, прижатый к ее ребрам, казался ледяным клеймом. Дазай смотрел на неё без тени узнавания, его взгляд сканировал ее лицо, словно расшифровывал сложный код. — Что я здесь делаю? — его голос был тихим, лишенным эмоций, но в этой пустоте крылась смертельная угроза. — Что со мной произошло? Говори. Она невольно моргнула, чувствуя, как по спине пробежал озноб. — Ты... ты не помнишь? — сорвалось с ее губ прежде, чем она успела подумать. Его глаза сузились, превратившись в две тёмные щели. — Стал бы я спрашивать, если бы помнил? — отрезал он. Амнезия? Нет, от ножевого ранения память не теряют. Но те люди... они били его по голове. Сотрясение? Гематома? Шоковый провал? — мысли лихорадочно сменяли друг друга. Она видела, как напряглись его пальцы на рукояти оружия. — Я не буду повторяться, — предупредил он, и в его голосе проскользнула опасная нотка нетерпения. — Несколько часов назад... в переулке, — начала она, заикаясь и стараясь не делать резких движений. — На тебя напали. Трое мужчин. Они избивали тебя, а потом... один вонзил нож. Я была там, я всё видела. Я пряталась за стеной, пока они не ушли. А потом... я не могла оставить тебя там. Я принесла тебя сюда, в свою квартиру. Я оказала тебе первую помощь, зашила рану. Твоей жизни больше ничего не угрожает. Я даже... я постирала твою одежду, она сушится. Я не враг, честно. Наступила гнетущая тишина. Дазай не шевелился, продолжая сверлить её взглядом, словно пытался заглянуть в самые потаенные уголки её души. Она чувствовала себя абсолютно беззащитной под этим рентгеновским взором. — Странная история, — наконец произнёс он, и на его губах появилась едва заметная, пугающая усмешка. — Почему я должен верить, что ты не враг? Втиснуться в доверие, разыграть спасительницу... Это классический ход. — Я говорю правду! — она отчаянно покачала головой, чувствуя, как к горлу подступает комок. Дазай слегка наклонил голову набок, и этот жест был странно расчётливым. — И зачем незнакомке так рисковать? Тащить окровавленного мужчину домой, лечить его, стирать вещи... Это не просто «помощь». Это либо глупость, либо план. Так почему? Она замялась. Если она сейчас начнет рассказывать про мечту стать врачом, про сентиментальное желание спасать жизни, про то, как ей стало его жалко — он рассмеётся ей в лицо. Или, что хуже, решит, что она слишком подозрительно «святая». Такие люди, как он, не верят в бескорыстие. — Потому что... — она запнулась, чувствуя, как дуло пистолета сильнее вдавилось в её плоть. — Потому что — что? — надавил он, его лицо оказалось в опасной близости от её. Паника, недосып и страх смерти сплавились в один безумный порыв. Мозг, пытаясь найти кратчайший путь к спасению, выдал самую нелепую ложь, которую только можно было вообразить. — Потому что я твоя девушка! — выпалила она. Мир словно замер. Тишина, воцарившаяся в комнате, стала оглушительной. Внутренний голос тут же начал орать: Что ты несёшь?! Какая девушка?! Ты только что подписала себе смертный приговор! Если он вспомнит правду через час, он убьет её за эту ложь прямо здесь... Но реакция Дазая была неожиданной. Он замер. Пистолет на долю миллиметра дрогнул, а в его глазах, до этого холодных и пустых, промелькнуло искреннее, неподдельное удивление. Это было первое человеческое выражение, которое она увидела на его лице. — Девушка? — переспросил он, словно пробовал это слово на вкус, находя его совершенно абсурдным. Она заставила себя медленно кивнуть, чувствуя, как лицо заливает жар. — Да... — её голос дрожал, но она продолжала играть эту безумную роль. — Неужели ты... ты и меня не помнишь? Мы уже полгода вместе. Она смотрела на него, затаив дыхание, понимая, что сейчас либо случится чудо, либо эта ложь станет последним, что она произнесла в своей жизни. Дазай молчал, и в его взгляде удивление начало медленно сменяться чем-то другим — глубоким, задумчивым сомнением, от которого ей стало еще страшнее. — Почему я ничего не помню? — его голос стал тише, в нём проскользнула едва уловимая растерянность, которую он пытался скрыть за маской угрозы. Она сглотнула, чувствуя, как по шее стекает капля холодного пота. — Тебя били... очень сильно, — прошептала она, стараясь, чтобы голос звучал убедительно, как у заботливой подруги. — Они повалили тебя на землю. Скорее всего, ты ударился головой об асфальт. При травмах головы такое случается... память просто блокируется. Она сделала паузу, собирая остатки мужества, и заглянула в его пустые, тёмные глаза. — Ты... ты и своё имя не помнишь? Дазай промолчал. Он смотрел сквозь неё, словно пытался зацепиться за какую-то деталь в её комнате, за какой-то обрывок воспоминания, который подтвердил бы или опроверг её слова. Его брови снова мучительно сошлись у переносицы. Наконец, он едва заметно качнул головой. — Нет. Не помню. Ну всё, приплыли, — мелькнуло в её голове. Сердце забилось где-то в районе пяток. Она оказалась в ловушке собственного вранья. Теперь она — заложница ситуации: если это временная амнезия и память скоро вернётся, он поймёт, что она нагло солгала, и пристрелит её за попытку манипуляции. А если она признается сейчас... он решит, что она враг, который пытается его запутать, и конец будет тем же, только быстрее. Она чувствовала себя канатоходцем над бездной, где каждый шаг — смертельный риск. Внезапно выражение его лица изменилось. Холодная сосредоточенность сменилась резкой бледностью, а зрачки на мгновение расширились и помутнели. Дуло пистолета, до этого твёрдо упиравшееся в её ребра, дрогнуло и медленно опустилось. Дазай покачнулся. В его глазах буквально потемнело. Весь тот запас адреналина, который заставил его тело подняться и напасть, иссяк так же внезапно, как и появился. Потеря крови и тяжелая травма взяли своё. Он навалился на неё всем весом, и его голова тяжело упала ей на плечо. Она инстинктивно подхватила его, чувствуя, как его тело обмякло. Оружие со стуком выпало из его ослабевших пальцев на диван. Она услышала его глубокий, рваный выдох, который перешёл в ровное, тяжёлое сопение — он провалился в глубокое забытье, вызванное истощением организма. Она замерла, боясь шевельнуться, хотя её плечо уже начало затекать под его тяжестью. В комнате снова стало тихо. Она перевела взгляд на упавший пистолет, потом на его лицо, которое теперь, во сне, снова казалось беззащитным и почти детским. — Боже... как же мне страшно, — выдохнула она в пустоту, чувствуя, как по щеке всё-таки скатилась слеза. Она сидела в темноте, обнимая человека, который минуту назад угрожал ей смертью и которого она теперь официально назвала своим «парнем». Рассвет неумолимо приближался, а с ним и момент, когда ей придётся либо продолжать эту безумную игру, либо встретиться с последствиями своей лжи. Но сейчас, в четыре утра, она просто сидела, прижимая к себе этого странного, опасного незнакомца, и молилась только об одном — чтобы он не проснулся слишком скоро.

***

Сон окончательно покинул её, оставив после себя лишь жгучую сухость в глазах и свинцовую тяжесть в затылке. В 06:30 утра комната наполнилась холодным, серым светом рассвета. Город начинал просыпаться, но внутри её маленькой квартиры время словно застыло в густом, липком ожидании. Ей стоило огромных усилий переложить Дазая обратно на диван. Она двигалась медленно, затаив дыхание, чувствуя каждое его тяжёлое движение. Когда его голова наконец коснулась подушки, она аккуратно взяла пистолет. Оружие было холодным и пугающе увесистым. Рука так и тянулась выбросить его в окно или смыть в канализацию, но здравый смысл победил: если он проснется и не найдет свою «игрушку», его ярость сотрет её в порошок. Она спрятала пистолет в шкаф, за стопки старых учебников, надеясь, что это даст ей хотя бы призрачное преимущество во времени. Она снова открыла его паспорт. Дазай Осаму. Тот же год рождения, что и у неё, но между ними — пропасть. Она смотрела на его бледное лицо и не знала, как ей быть. Через час нужно выходить на смену в кафе. Каждая пропущенная минута — это минус из её фонда на учёбу. Но оставить парня с амнезией и пистолетом в шкафу одного в своей квартире? Или, что хуже, остаться с ним и ждать, когда он снова приставит ствол к её голове? Тишину комнаты внезапно разрезал резкий, чужой звук. Она подпрыгнула на месте, едва не вскрикнув. Это была не её мелодия. Вибрация и приглушенный, ритмичный звонок доносились прямо от дивана. Она замерла, вцепившись в край стола. Телефон. Глупая, какая же я глупая... Я ведь в тот момент не проверила карманы брюк! Экран телефона, лежавшего в кармане его брюк, вспыхивал, подсвечивая ткань изнутри. Звук казался оглушительным в утренней тишине. В голове запульсировали панические мысли: Кто это? Те люди, что его избили? Или его сообщники? А если я отвечу, они вычислят меня по геолокации? Если не отвечу — они придут его искать. Телефон затих на мгновение, но тут же начал вибрировать снова. Настойчиво. Требовательно. Видя, что Дазай не реагирует, она, движимая смесью страха и необходимости прекратить этот шум, медленно подошла к дивану. Она затаила дыхание, протягивая дрожащую руку к его карману. Ей нужно было просто выключить звук. Просто сделать так, чтобы этот механический крик из «другого мира» не выдал её местоположение. Её пальцы едва коснулись ткани брюк, как воздух в комнате словно похолодел. В мгновение ока, прежде чем она успела даже моргнуть, его рука метнулась вверх. Пальцы Дазая, железной хваткой сомкнулись на её запястье. Это не было движением проснувшегося человека — это был выверенный, молниеносный рефлекс хищника, который не спит, а лишь выжидает. Она вскрикнула, дёрнувшись назад, но он держал крепко, до боли вдавливая пальцы в её кожу. Дазай медленно открыл глаза. В них не было и следа ночного замешательства или слабости. В это утро его взгляд был острым и таким же холодным. Звук телефона оборвался так же внезапно, как и начался, оставив после себя звенящую, болезненную тишину. Она чувствовала, как пульсирует кровь в запястье под его пальцами. Его хватка не была грубой, но в ней чувствовалась абсолютная власть — он мог сломать ей руку в любую секунду, если бы захотел. — Ты... ты уже проснулся? — она выдавила из себя слабую, неестественно натянутую улыбку. Голос прозвучал выше, чем обычно, выдавая её предельное напряжение. Она старалась дышать ровно, хотя в груди всё сжималось от страха. — Как ты себя чувствуешь? — быстро добавила она, пытаясь перехватить инициативу и изобразить ту самую заботу, которую должна проявлять «любящая девушка». — Рана не болит? Может быть, принести воды? Или хочешь, я поменяю повязку? Дазай не ответил сразу. Он медленно отпустил её руку и начал подниматься. Она видела, как на его лбу выступила испарина, а челюсти плотно сжались — каждое движение отзывалось острой вспышкой боли в зашитом боку. Но он не издал ни звука. Он принял сидячее положение, игнорируя слабость, и посмотрел на неё в упор. В сером свете утра его лицо казалось высеченным из мрамора, а глаза — бездонными омутами, в которых не было и намёка на доверие. — Как тебя зовут? — спросил он внезапно. Вопрос ударил её под дых. На мгновение в комнате повисла пауза — то самое секундное замешательство, которое для такого человека, как он, могло значить больше, чем любые слова. Она быстро взяла себя в руки, сглотнула и произнесла своё имя. Она постаралась, чтобы оно прозвучало мягко, надеясь сгладить свою заминку. — А тебя... — она сделала небольшой шаг вперед, словно напоминая о близости, — тебя зовут Дазай. Дазай Осаму. Его брови едва заметно дрогнули. Он повторил своё имя про себя, беззвучно шевеля губами, словно примерял его на себя, как поношенный, но всё еще прочный костюм. — Дазай Осаму... — произнёс он вслух, и в его голосе послышалась странная, пугающая пустота. — Звучит знакомо, и в то же время — совершенно чуждо. Он перевел взгляд на свои забинтованные руки, затем на стопку учебников по медицине на её столе. В его голове явно шел сложный аналитический процесс. Даже лишившись памяти, он сохранил манеры и острый ум, который сейчас методично разбирал на части каждое её слово и жест. — Значит, мы вместе, — он снова посмотрел на неё, и на этот раз в его взгляде промелькнула искра опасного любопытства. — И ты спасла меня, рискуя собой, потому что любишь? Она замерла, понимая, что теперь каждое её действие должно подтверждать эту ложь. Ей нужно было не просто лечить его, а играть роль человека, который готов на всё ради него. — Конечно, — ответила она, стараясь придать голосу твёрдость, хотя внутри всё дрожало. — Я не могла иначе. Я сейчас принесу воды! Она поспешила на кухню, чувствуя его взгляд на своей спине. Теперь она знала: Дазай Осаму не просто раненый парень. Это человек, который даже не зная, кто он такой, заставляет её чувствовать себя добычей в капкане. Она быстро вернулась из кухни, стараясь не расплескать воду в стакане. Руки всё ещё предательски дрожали, но она заставила себя подойти вплотную. Дазай сидел неподвижно, бледный и осунувшийся, но в его позе чувствовалась скрытая сила. Когда она протянула стакан, он не взял его — он просто ждал, глядя ей прямо в глаза. Ей пришлось придержать стакан у его губ, помогая ему пить. На мгновение его взгляд смягчился удивлением, словно сама концепция того, что о нём кто-то заботится, была для него в новинку, но через секунду он снова стал непроницаемым. Она поставила стакан на тумбочку и замерла на краю дивана, чувствуя себя так, словно сидит на пороховой бочке. Молчание затягивалось, становясь невыносимо густым. Она рассматривала ворсинки на одеяле, корешки своих учебников — всё, что угодно, лишь бы не пересекаться взглядом с этим человеком. Она буквально кожей чувствовала, как он её изучает, как его глаза медленно скользят по её лицу, волосам, рукам. — Почему ты меня боишься? — его голос прозвучал внезапно, разрушив тишину, как выстрел. Она вздрогнула и резко подняла голову. — Я... я не боюсь. С чего ты взял? Дазай слегка усмехнулся, хотя эта улыбка не затронула его глаз. — Ты не смотришь мне в глаза. Ты сидишь на самом краю, готовая в любой момент сорваться с места. Если мы встречаемся, — он выделил это слово особой интонацией, — то ты сейчас должна была бы обнимать меня, плакать от счастья, что я жив, или хотя бы сидеть рядом. А ты выглядишь так, будто ждёшь, что я на тебя наброшусь. Воздух в лёгких словно закончился. Боже, он слишком проницателен, — в панике подумала она. Даже с потерей памяти его инстинкты и аналитический склад ума работали безупречно. — Я... я просто очень сильно испугалась, — она выдавила неловкую улыбку, стараясь придать голосу мягкость. — Когда ты очнулся... ты был сам не свой. Ты прижал меня к дивану, ты смотрел на меня так холодно... я правда подумала, что ты меня убьёшь. Дазай продолжал смотреть на неё, склонив голову набок. — Не волнуйся, — бросил он равнодушно, — я не убью тебя. Огромное спасибо за такое великодушие, — саркастично пронеслось у неё в голове, хотя сердце всё ещё колотилось в горле. Он начал медленно придвигаться к ней. Каждое его движение было грациозным, даже несмотря на ранение. Он сократил дистанцию до опасного минимума. — Раз мы вместе, я ничего тебе не сделаю. Она инстинктивно подалась назад, отодвигаясь к самому подлокотнику и снова отведя взгляд. — Это... это хорошо. Я рада. — Ты опять это делаешь, — констатировал он, и в его голосе промелькнуло опасное любопытство. — Почему ты снова отстраняешься? Загнанная в угол собственной ложью, она выпалила первое, что пришло в голову, пытаясь оправдать свою холодность: — Просто... у нас сейчас всё слишком тяжело. В наших отношениях... Дазай замер. Его брови поднялись вверх в искреннем удивлении. Он внимательно посмотрел на неё, словно пытался найти в её лице подтверждение этих слов. — Тяжело? — переспросил он, и в его голосе послышался неподдельный интерес. — И в чём же заключается эта «тяжесть»? Мы ссорились? Или, может быть, я сделал что-то, за что ты не можешь меня простить? Расскажи мне. Он подался вперед, заставляя её буквально вжаться в спинку дивана. Теперь ей нужно было придумать целую историю их «проблемных отношений», чтобы оправдать свой страх и дистанцию, при этом не разозлив его окончательно. Она поняла, что эта игра становится всё сложнее с каждой минутой. Она буквально чувствовала кожей холод, исходящий от него, когда он сократил расстояние между ними. Когда Дазай подался вперёд, она, не выдержав психологического давления, инстинктивно выставила руки перед собой. Её ладони уперлись в его грудь, прямо поверх бинтов. Под тонкими слоями ткани она ощутила твёрдость его тела и то, как сильно бьётся его сердце — ровно и уверенно, в отличие от её собственного, готового выпрыгнуть из груди. — На самом деле... — она сглотнула, лихорадочно выстраивая новую линию обороны, — на самом деле ты меня не любишь. Дазай замер. Его взгляд, до этого изучающий и острый, на мгновение стал абсолютно неподвижным. Руки, которые он уже готов был положить на её плечи, остановились в воздухе. — Как это так? — его голос прозвучал тише, в нём проскользнула странная, пугающая серьёзность. — Если мы встречаемся, почему я не должен тебя любить? Она поняла, что отступать некуда. Нужно было нагромождать ложь на ложь, превращая их «роман» в некое подобие сделки или принуждения — это лучше всего объясняло бы её холодность и его возможные приступы жестокости. — Нас... нас заставляют. Точнее, тебя, — она старалась не смотреть ему в глаза. — Я почти ничего о тебе не знаю. Ты никогда не делился своей жизнью, никогда не рассказывал, чем занимаешься. Ты всегда был словно за стеной. — Кто нас заставляет? — надавил он, и его пальцы всё-таки коснулись её запястий, медленно опуская её руки вниз, но не отпуская их. Она зажмурилась на секунду, проклиная свою фантазию. О чём я вообще несу? Какое общество? Какой лидер? Но пути назад не было. — Ты... ты состоишь в определённом обществе. Я не знаю его названия, ты не говорил. Но твой лидер... — она запнулась, — он заставил тебя вступить в эти отношения. Он считал, что так ты станешь... человечнее. Что близость с кем-то обычным «исправит» тебя, привяжет к этому миру. Но ты лишь злился из-за этого. Она чувствовала, как её собственная ложь начинает звучать подозрительно правдоподобно даже для неё самой. Это объясняло всё: и его пистолет, и его раны, и ту бездонную пустоту, которую она видела в его глазах. Дазай наклонил голову, и в его глазах блеснул опасный огонек. — Стать человечнее? — он повторил это слово с такой горькой иронией, что у неё пошли мурашки по коже. — Значит, мой «лидер» считал меня монстром, которому нужна домашняя зверушка для реабилитации? А ты... ты согласилась на роль этой подопытной ради чего? Он придвинулся ещё ближе, так что их дыхание смешалось. Теперь его взгляд был не просто изучающим — он был испытывающим. Дазай явно пытался нащупать в этой истории логическую дыру, а она молилась, чтобы её страх сошел за искреннюю обиду брошенной и нелюбимой девушки. — Я не могла отказать, Дазай, — прошептала она, и в её голосе прозвучала вполне реальная дрожь. — Ты же сам знаешь, что с такими людьми не спорят. Резкий, пронзительный звук её собственного телефона разрезал наэлектризованный воздух комнаты, как спасительный нож. Она буквально вынырнула из-под его тяжёлого, гипнотического взгляда, чувствуя, как лёгкие наконец наполняются кислородом. Не дожидаясь реакции Дазая, она почти бегом бросилась к столу. На экране светился незнакомый номер. Сердце зашлось в бешеном ритме: Неужели это они? Нашли? Вычислили? Руки дрожали так сильно, что она дважды промахнулась по кнопке принятия вызова. — Алло? — голос сорвался на шёпот. — Доченька? — раздался в трубке хриплый, слегка заплетающийся голос. Это была мама. Впервые за долгое время она испытала прилив почти истерической благодарности к женщине, от которой бежала без оглядки. Сейчас любая семейная драма была лучше, чем ледяной допрос от Дазая. Но радость была недолгой. Мать даже не спросила, как у неё дела. — Слушай, тут у нас с отцом... ну, проблемы возникли. Срочно деньги нужны, понимаешь? Там счёт пришёл, и вообще... Ты же работаешь там в своём кафе, подкинь матери, а? Прямо очень надо. Она прикрыла глаза рукой, чувствуя, как внутри всё выгорает от привычной обиды. — Мама, — она постаралась говорить тише, косясь на диван, где сидел Дазай, — я сама сейчас едва свожу концы с концами. Мне нужно за квартиру платить, и на учёбу... Сейчас я жду зарплату. У меня ничего нет, честно. Голос в трубке мгновенно преобразился. Вся напускная нежность испарилась, сменившись привычной ядовитой грубостью. — Ясно всё с тобой! — выплюнула мать. — Вырастили на свою голову... Неблагодарная! Как только хвост подняла, съехала в свою конуру, так и знать мать не хочешь? Радуешься, небось, что одна там жируешь, пока мы тут перебиваемся? Фиг на нас положила, да?! — Мама, перестань, пожалуйста... — она попыталась вставить слово, чувствуя, как щёки обжигает стыд. Ей было невыносимо от мысли, что Дазай сейчас слушает эту позорную перепалку. Короткие гудки оборвали поток оскорблений. Мать сбросила трубку, оставив её один на один с тишиной и нахлынувшим чувством опустошения. Она тяжело вздохнула, опуская голову. Едва она начала разворачиваться, как наткнулась на что-то твёрдое. Вскрик застрял в горле. Дазай стоял прямо за её спиной. На расстоянии одного шага. Она не слышала ни единого звука, ни шороха половицы, ни шелеста одежды. Как человек с такой тяжелой раной мог переместиться настолько бесшумно? Он казался призраком, материализовавшимся из самого воздуха. Его внезапное присутствие за спиной было настолько пугающим, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Она едва не выронила телефон из рук. Дазай стоял неподвижно, его лицо было бледным, но взгляд оставался цепким, пронзающим насквозь. — Кажется, в твоей семье тебя не очень-то ценят, — произнёс он, и в его голосе не было сочувствия, лишь сухая констатация факта. Для него этот позорный телефонный разговор стал еще одной деталью в пазле, который он собирал. Она судорожно вздохнула, пытаясь вернуть себе самообладание. — Всё... всё хорошо, — она постаралась отмахнуться, глядя куда-то в сторону его плеча. — Обычный разговор. Бывает и хуже. — Хм, — Дазай чуть прищурился, не сводя с неё глаз. — А они знают обо мне? О том, что у их дочери есть парень? В комнате повисла тишина. Она представила на секунду, что было бы, если бы мать и отчим узнали о Дазае, если бы они действительно встречались. В их понимании «парень» означал только одно — новый источник дохода. Они бы вытрясли из него всё до последней копейки, вламывались бы в квартиру и не дали бы им обоим спокойной жизни. Образ Дазая, приставившего пистолет к голове её пьяного отчима, промелькнул в её сознании так ярко, что ей стало дурно. — Нет, — быстро ответила она, покачав головой. — Они не знают. Я... я ничего им не рассказывала. Мы держим это в секрете. Дазай продолжал смотреть на неё, и в этом взгляде читалось сомнение. Он словно взвешивал её слова на невидимых весах, пытаясь понять, где заканчивается правда и начинается самозащита. Воздух между ними снова стал тяжёлым, и она поняла, что ей нужно срочно сменить тему, переключить его внимание на что-то бытовое и безопасное. — Слушай, — она нервно поправила волосы, — ты, наверное, ужасно голоден. Столько времени прошло... Я сейчас что-нибудь приготовлю! У меня есть немного риса и овощи. Тебе нужны силы, чтобы рана заживала быстрее. Она уже сделала шаг в сторону кухонного уголка, надеясь спрятаться за грохотом посуды, как он заговорил снова: — Я могу пойти в ванну? — его голос звучал ровно, но она заметила, как он слегка придерживает рукой бок, где под бинтами скрывались её швы. — Конечно! — она почти обрадовалась этой передышке. — Пойдем, я покажу. Она провела его по узкому коридору в крошечную совмещенную ванную комнату. Там было тесно, пахло её цветочным шампунем и немного — антисептиком. — Вот здесь чистое полотенце, — она указала на стопку, — только... пожалуйста, будь осторожен с водой. Швы нельзя мочить, иначе начнется воспаление. Если нужно, я могу помочь тебе обтереться или... Она осеклась, осознав, что предлагает «парню», которого видит первый день, интимную медицинскую процедуру. Неловкость накрыла её с головой, окрасив щеки в пунцовый цвет. Дазай посмотрел на неё, и на его губах снова появилась едва уловимая, загадочная усмешка. — Спасибо за заботу, — тихо сказал он, закрывая за собой дверь. — Я постараюсь не испортить твою работу. Оставшись одна в коридоре, она привалилась спиной к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось в горле. Она была в собственной квартире, но чувствовала себя запертой в клетке с раненым леопардом. Нужно было готовить завтрак, нужно было собираться на работу, но больше всего ей хотелось просто проснуться и обнаружить, что эта ночь была лишь плодом её воображения, вызванного хроническим недосыпом. Зайдя на кухню, она начала работать механически, стараясь заглушить панику звоном посуды. Руки привычно нарезали овощи, но мысли были далеко. Что мне делать? Сказать на работе, что я заболела? Но мне нужны эти деньги... Оставить его здесь? А если что-то произойдёт, пока меня не будет? Как я могу оставить незнакомого человека одного в собственной квартире, да ещё и с пистолетом? Она едва успела выложить рис на тарелки, когда за спиной послышался негромкий звук открывающейся двери. Дазай вышел из ванной, уже одетый в свою свежую, пахнущую порошком рубашку. Бледность всё еще не сошла с его лица, но двигался он с пугающей грацией, словно игнорируя боль. — Тебе лучше... — начала она, оборачиваясь к нему, — лучше не передвигаться слишком много. Рана глубокая, она ещё не зажи... Договорить она не успела. Воздух лёгких застрял, когда Дазай, проигнорировав её предостережения, подошел вплотную. Прежде чем она успела отступить, он мягко, но уверенно обнял её со спины. Его руки сомкнулись у неё на талии, а подбородок лег на плечо. Она замерла, как натянутая струна. От него пахло свежестью воды и чем-то неуловимым, горьковатым. Его близость была ошеломляющей: она чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки, чувствовала, как его дыхание касается её шеи. Сердце пустилось вскачь, выбивая бешеный ритм в грудной клетке. Никто и никогда не стоял к ней так близко, не обнимал её вот так — защищающе и одновременно властно. — Ч-что... что ты делаешь? — заикаясь, вытолкнула она из себя. Её руки, всё еще держащие лопатку для риса, мелко дрожали. — Просто захотелось, — тихо, почти шёпотом ответил он. Его голос вибрировал прямо у её уха, вызывая волну мурашек по всему телу. — Мы ведь встречаемся, верно? А пары должны проводить время вместе. Обниматься... держаться за руки... целоваться. После последнего слова она почувствовала, как лицо обдало жаром. Смущение было таким сильным, что ей захотелось провалиться сквозь землю. Это было слишком. Слишком реально для той лжи, которую она соткала. — Мы... мы никогда не делали ничего подобного! — резко выпалила она, пытаясь высвободиться из его захвата, но он лишь чуть крепче сжал руки, не давая ей уйти. — Не делали? — в его голосе прозвучало искреннее, почти детское удивление. Он чуть отстранил голову, чтобы заглянуть ей в лицо, но рук не убрал. — Совсем ничего из этого? — Совсем, — она наконец нашла в себе силы повернуться к нему вполоборота, хотя её глаза бегали по сторонам, избегая его пронзительного взгляда. — Я же говорила... ты меня не любишь. Ты всегда держал дистанцию. Ты даже не позволял мне подходить к тебе слишком близко, не то что... обнимать. Мы были скорее как... как люди, вынужденные жить в одной клетке. Она смотрела на его забинтованную шею, на бледные губы, и чувствовала, как её собственная ложь затягивает петлю на её шее. Дазай замолчал, изучая её лицо с таким выражением, словно видел его впервые. — Каким же странным человеком я был, — произнёс он наконец, и в его глазах блеснула опасная искорка. — Не любить тебя... и держать такую дистанцию, имея всё это под рукой. Значит, я был очень глуп. Или очень несчастен. Он не отпустил её. Напротив, он медленно перевел взгляд на её губы, и она поняла, что её попытка оправдать холодность отношений только что дала ему идеальный повод начать всё «с чистого листа». Она аккуратно высвободилась из его объятий, чувствуя, как на месте его рук всё еще горит кожа. Её сердце колотилось где-то в горле. — Это ты сейчас так говоришь, потому что ничего не помнишь, — тихо произнесла она, стараясь придать голосу уверенность. — Как только к тебе вернётся память, ты наверняка разозлишься на меня за эту близость и просто уйдешь, не оглядываясь. Ты всегда ценил свою свободу больше всего. Она быстро расставила тарелки с дымящимся рисом на небольшом столе. К её удивлению, Дазай не остался стоять на месте. Он молча взял два бокала с кофе и понес их следом за ней. Это выглядело так естественно и по-бытовому, что она на мгновение забыла, что перед ней опасный человек с провалами в памяти. Его помощь была неожиданной и какой-то… неправильной для того образа «холодного Дазая», который она сама же нарисовала. Они сели друг напротив друга. Маленькая кухня, освещенная утренним солнцем, казалась слишком тесной для двоих. — Неужели за всё это время мы ни разу даже нормально не разговаривали? — спросил он, помешивая кофе и глядя на неё сквозь пар. — Нет, — она покачала головой, сосредоточенно ковыряя вилкой в тарелке. — Ты был как закрытая книга. Поэтому я и говорю, что ничего о тебе не знаю. Ты приходил и уходил, когда хотел. Наступила тишина. Дазай попробовал еду и замер на секунду. — Вкусно, — констатировал он, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. — Спасибо, — она коротко улыбнулась, чувствуя, как внутри немного отпускает. — Я постаралась приготовить что-то быстрое. Рада, что тебе понравилось. Дазай отставил бокал и внимательно посмотрел на неё, его взгляд снова стал пронзительным. — Твой разговор с матерью… Ты работаешь в кафе, верно? Чтобы накопить на учёбу? Она кивнула, не понимая, к чему он клонит. — Почему ты работаешь с утра до ночи, если можешь просто попросить деньги у меня? — Он наклонил голову, и в его глазах блеснуло любопытство. — Или я нигде не работаю? У меня нет денег? Она чуть не подавилась рисом. Мысль о том, чтобы просить деньги у мафиози (пусть она и не знала точно, кто он, но пистолет говорил сам за себя), казалась ей абсурдной. — Работаешь, — быстро ответила она, откашлявшись. — Наверняка у того самого главаря, который… ну, который заставил тебя быть со мной. Уверена, твоя работа приносит тебе достаточно. — И я… — Дазай нахмурился, — я совсем не давал тебе денег? Даже видя, как ты убиваешь своё здоровье? Она замялась. Ей не хотелось превращать его в совсем уж законченного монстра. — Дело не в тебе, — она посмотрела ему прямо в глаза, и в этот момент её слова были чистой правдой. — Я сама хочу зарабатывать деньги. Я хочу прокормить себя и оплатить учёбу самостоятельно. Чтобы ни от кого не зависеть. Особенно от тех, кто может в любой момент уйти или… приказать тебе уйти. Дазай долго молчал, изучая её лицо. В его взгляде промелькнуло нечто похожее на уважение, смешанное с непонятной грустью. Он медленно обхватил бокал кофе забинтованными пальцами. — Самостоятельность — это хорошо, — тихо произнёс он. — Но если мы пара, разве я не должен заботиться о твоём будущем? Даже если я этого не делал раньше… сейчас мне кажется, что это чертовски неправильно. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Её ложь создавала нового Дазая — того, кто хотел исправить «ошибки» прошлого, которого на самом деле не существовало. И это пугало её больше всего. Она отвела взгляд, не в силах выносить его испытывающее внимание. Внутри всё сжималось от противоречий. — Я... я даже не знаю, — тихо пробормотала она. — Насчёт «заботы»... я не очень в этом уверена. Мы никогда так не жили. ​Дазай не стал давить. Он словно почувствовал, что она достигла своего предела в этой теме, и вернулся к еде, сохраняя задумчивое молчание. Но пауза была недолгой. Внезапно он замер, сжимая в руке кружку с кофе, и его глаза блеснули от новой мысли. ​— Слушай, — он посмотрел на неё с живым интересом, — а сколько тебе лет? ​Она неловко улыбнулась, чувствуя, как кончики ушей начинают гореть. — Мне восемнадцать. ​— А мне? — тут же последовал вопрос. — Мы с тобой ровесники, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. ​Дазай откинулся на спинку стула, и на его губах заиграла странная, почти мечтательная улыбка. — Вот оно как... Значит, мы оба в самом начале пути. ​В этот момент ей стало чертовски, невыносимо стыдно. Она смотрела на него — раненого, потерянного, искренне пытающегося собрать свою личность по крупицам её лжи — и чувствовала себя последним человеком на земле. Она нагло обманывала парня, который доверил ей свою жизнь просто потому, что у него не было выбора. Но тут же в голове всплыл голос здравого смысла, закаленный годами выживания с отчимом: Не смей. Сейчас не время для совести. Если ты скажешь правду, ты не знаешь, кто проснется в нём в следующую секунду. Хочешь жить — умей вертеться. Она напомнила себе, ради чего всё это: ради учёбы, ради тишины в этой квартире, ради того, чтобы больше никогда не быть жертвой. Закончив с завтраком, она резко встала, стараясь прервать этот момент опасной близости. — Я помою посуду, — бросила она, поспешно собирая тарелки. — Кстати... твой паспорт лежит на тумбочке в комнате. Когда я забирала твои вещи в стирку, я вытащила его, чтобы не испортить. ​Дазай кивнул, медленно поднялся и, слегка пошатываясь, направился в комнату. Она слышала, как он подошёл к тумбочке. Вода в раковине шумела, скрывая её тяжелые вздохи, но она всё равно прислушивалась к каждому шороху. ​Дазай взял маленькую книжечку в темной обложке, присев на диван. Его длинные пальцы, все еще испачканные запекшейся кровью по краям бинтов, осторожно перевернули страницу. Он долго всматривался в свою фотографию — холодный, почти мертвый взгляд того, другого Дазая из Портовой мафии, смотрел на него с бумаги. Он читал своё имя, дату рождения, проговаривая про себя каждый слог, словно пытаясь пробудить в мозгу искру узнавания. Она выключила воду и замерла, вытирая руки полотенцем. Из комнаты не доносилось ни звука. Эта тишина пугала её больше, чем его вопросы. Ей казалось, что паспорт может «рассказать» ему правду, которую она так тщательно пыталась скрыть за слоями выдуманных историй. Затем, она медленно подошла к дивану, наблюдая, как он неподвижно сидит, сжимая в руках свой паспорт. В комнате повисла тягучая атмосфера неопределённости. За окном город окончательно проснулся, наполняясь гулом машин, и ей действительно пора было уходить. Но внутри всё сжималось от противоречий: оставить раненого человека одного — безответственно, а оставить этого человека одного в своей квартире — попросту страшно. — Мне... мне, наверное, нужно на работу, — тихо произнесла она, стараясь придать голосу будничный тон. — Я и так задерживаюсь. Она начала аккуратно обходить диван, чтобы переодеться, но не успела сделать и пары шагов. Тонкие, длинные пальцы Дазая внезапно обхватили её запястье. Она вздрогнула, замирая на месте, и медленно повернула к нему голову, ожидая увидеть прежний холод или угрозу. Однако то, что она увидела, заставило её сердце пропустить удар. Дазай смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде не осталось ни капли льда. Его глаза, огромные и внезапно ставшие по-детски беззащитными, напоминали глаза брошенного щенка. — Тебе обязательно идти сегодня на работу? — спросил он. Его голос звучал приглушенно, с отчётливой ноткой грусти, которая казалась такой искренней, что у неё перехватило дыхание. — Да... понимаешь, там строго, и мне нужны деньги на... — она начала заикаться, пытаясь выстроить логические аргументы, но он не дал ей закончить. — Значит, — он чуть сильнее сжал её руку, и его голос стал совсем тихим, почти надломленным, — ты просто оставишь меня здесь одного? В таком состоянии? В этот момент вся её рациональность, все планы на день и страхи за будущее разбились о его немой призыв. Она видела перед собой не опасного незнакомца, а восемнадцатилетнего парня, который проснулся в чужом мире, не помня даже собственного имени. Ей стало невыносимо стыдно за своё желание сбежать. Эмоции, которые она так долго подавляла, взяли верх над здравым смыслом. Она тяжело вздохнула, чувствуя, как плечи опускаются под грузом ответственности, которую она сама на себя взвалила. — Ладно... — прошептала она, глядя в его ожидающие глаза. — Хорошо. Я... я напишу менеджеру, что плохо себя чувствую. Перемена в нём произошла мгновенно. Дазай буквально засиял. Тень меланхолии исчезла, уступая место мягкой, довольной улыбке, от которой на душе у неё стало одновременно теплее и тревожнее. — Правда? — переспросил он, не отпуская её руки, словно проверяя, не передумает ли она. — Значит, у нас будет целый день, — его глаза блеснули, и он слегка наклонил голову, — чтобы я мог понять, почему я был таким дураком и не любил тебя. Она замерла, поражённая тем, как ловко он перевернул её же ложь против неё. Дазай буквально засиял, и эта перемена была пугающей: из опасного раненого зверя он в мгновение ока превратился в обаятельного, почти невинного юношу. — Раз уж я ничего не помню, — продолжал он с мягкой, обезоруживающей улыбкой, — у меня есть отличный шанс всё исправить. Мы ведь можем начать сначала? Я посмотрю на тебя другими глазами, без приказов этого главаря. Ей стало не по себе. Она-то надеялась, что легенда о «нелюбви» создаст между ними безопасную дистанцию, но вышло наоборот — она дала ему повод для азартной игры. Теперь он смотрел на неё с живым, почти исследовательским интересом, и в этом взгляде читалось явное намерение сократить ту самую дистанцию, которую она так отчаянно пыталась сохранить. — Я... я пойду напишу сообщение менеджеру, — пробормотала она, поспешно высвобождая руку. Её ладонь всё ещё горела от его прикосновения. Отойдя к окну, она начала быстро печатать менеджеру, чувствуя на своей спине его пристальный, довольный взгляд. Она понимала, что совершила огромную ошибку. Оставить его здесь было опасно, но остаться с ним — это значило добровольно запереть себя в клетке с манипулятором, который даже с амнезией видел её насквозь. Боже, что я наделала? — думала она, глядя на экран телефона. Теперь ей предстояло провести целый день в этой маленькой квартире, играя роль «нелюбимой девушки» перед человеком, который, кажется, решил во что бы то ни стало стать её идеальным парнем. Она замерла над экраном телефона, и её палец нерешительно замер над кнопками. Один день? Этого мало. Рана слишком свежая, он всё еще слаб, а его взгляд... в нём было столько непривычной, почти пугающей надежды. Она сделала глубокий вдох и напечатала, что она плохо себя чувствует и не сможет выйти два дня. Отправив сообщение, она почувствовала, как внутри всё сжалось — работа была её единственным спасением, и если её уволят, её личный мирок рухнет. Но сейчас Дазай Осаму казался куда большей угрозой и одновременно — самой важной ответственностью. Она медленно подошла к нему и присела на край дивана. Между ними было добрых полметра пустоты, которые она старательно охраняла. Дазай, заметив это, чуть шевельнулся, сокращая расстояние всего на пару сантиметров. Она тут же, словно от удара током, отпрянула еще дальше, едва не потеряв равновесие и не соскользнув на пол. — Осторожнее, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала горькая нотка. Он не стал двигаться дальше. Вместо этого он опустил паспорт на колени и внимательно посмотрел на неё. В его взгляде больше не было лукавства, только тяжелое, давящее раздумье. — Послушай... — он замялся, подбирая слова. — Я хотел спросить. Неужели я тебя бил? Она замерла, широко распахнув глаза от изумления. — Что? С чего ты... с чего ты это взял?! — выпалила она, искренне возмущенная таким предположением. Она не ожидала, что её собственная ложь о «холодных отношениях» заведет его мысли в такие мрачные дебри. Дазай невесело усмехнулся, глядя на свои забинтованные руки. — Я просто больше ничего не могу придумать, смотря на твою реакцию. Стоит мне приблизиться хотя бы на сантиметр, и ты выглядишь так, будто я собираюсь тебя ударить. Если не физическая сила... тогда что? Я издевался над тобой? Повышал голос? Унижал? Его голос становился всё тише, и ей на секунду показалось, что он искренне презирает того «себя», о котором она ему рассказала. Чувство вины снова кольнуло её под рёбра. Она нарисовала образ монстра, и теперь этот «монстр» пытался осознать тяжесть своих грехов. — Нет, Дазай, — она заговорила мягче, стараясь успокоить его. — Ничего из этого не было. Не накручивай себя, пожалуйста. Ты никогда не поднимал на меня руку и не кричал. — Тогда почему ты так боишься меня? — он снова поймал её взгляд, не давая отвернуться. Она тяжело вздохнула и прижала колени к груди, обхватив их руками. — Мне просто... непривычно. Всё это. Твоё новое поведение, эти разговоры, знаки внимания... То, что ты вообще сидишь здесь и смотришь на меня так, будто я человек, а не просто предмет интерьера. Старый Дазай не обнимал меня со спины и даже не спрашивал ни о чём. Она отвела глаза к окну. — Ты был как лёд. А сейчас ты... другой. И я не знаю, как на это реагировать. Вот и всё. Дазай долго молчал, переваривая её слова. Она чувствовала его присутствие каждой клеточкой кожи. — Значит, я просто учусь быть тем, кем должен был быть с самого начала, — наконец произнес он. — Раз уж мне дали шанс начать с чистого листа, я не хочу возвращаться к тому холоду. Даже если это тебя пугает, я постараюсь... привыкнуть к тому, что я могу быть другим. Тишина в комнате стала вязкой и тяжёлой. Слова Дазая повисли в воздухе, и она не знала, как на них отвечать. Каждое её слово сейчас могло стать кирпичом в фундаменте новой лжи, но мозг отказывался работать. Весь ужас прошлой ночи, страх смерти, лихорадочное шитье раны, тяжёлый разговор с матерью и бесконечное напряжение последних часов наконец ударили по ней свинцовой волной. Зрение начало расплываться. Пятна солнечного света на ковре казались какими-то нереальными. Она отчаянно пыталась держать глаза открытыми, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль прогнала сон. Нельзя засыпать... он здесь... он опасен... он может найти пистолет... — билась в голове последняя здравая мысль, но она становилась всё тише и тише. Дазай, не замечая, что её веки становятся неподъёмными, продолжал смотреть прямо перед собой, на стену, увешанную её заметками и учебными графиками. Его голос звучал раздумчиво и непривычно мягко: — Так что ты скажешь? Если мы действительно оставим всё то, что заставлял нас делать тот человек... Если мы начнем всё заново, по-настоящему? Без этой дистанции? Он аккуратно, почти незаметно сократил расстояние между ними на диване. Он ждал ответа, ждал какого-то знака или возражения, но ответом ему стало лишь глубокое, прерывистое вздыхание. В следующую секунду её тело окончательно обмякло. Она не удержала равновесие и её голова тяжело, но мягко опустилась прямо ему на плечо. Дазай вздрогнул. Он замер, затаив дыхание, словно боясь, что любое движение спугнет этот момент. Он почувствовал кожей тепло её щеки и мягкость волос, от которых пахло цветочным шампунем. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял, что произошло. Её дыхание стало мерным и спокойным. Она не притворялась — она просто провалилась в глубокий, беспробудный сон, вызванный запредельным истощением. Её рука безвольно соскользнула на его колено. Дазай медленно повернул голову. С такого расстояния он видел тёмные круги под её глазами и то, как подрагивают её ресницы. Она выглядела такой хрупкой и беззащитной рядом с ним — человеком, который еще пару часов назад угрожал ей смертью. Он не отстранился. Напротив, он очень осторожно, боясь потревожить её сон, чуть склонил голову так, чтобы она оказалась ближе к нему. Его рана ныла, напоминая о реальности, но он не шевелился, позволяя ей использовать своё плечо как единственную опору в этом хаосе. Тишина в комнате была настолько глубокой, что едва уловимое жужжание в кармане брюк показалось Дазаю оглушительным. Вибрация была настойчивой и ритмичной. Осаму не вздрогнул. Его лицо, до этого казавшееся мягким и почти человечным, в мгновение ока преобразилось. Взгляд стал холодным, расчётливым и бесконечно пустым. Он осторожно переложил её голову со своего плеча на мягкую подушку дивана. Каждое его движение было бесшумным; он даже не поморщился от боли в боку, которая всё ещё терзала его тело. Убедившись, что она крепко спит и не проснется от шороха, он скользнул в ванную и прикрыл за собой дверь. Щелчок замка был едва слышен. Он достал телефон. На экране светилось имя: Ода. Дазай нажал на кнопку принятия вызова и поднес трубку к уху. Его голос, когда он заговорил, не имел ничего общего с тем растерянным и мягким тоном, которым он пытал её всё утро. — Слушаю, Одасаку, — произнес он легко, с той самой привычной долей меланхоличного изящества. — Дазай? — на том конце провода послышался низкий, спокойный голос Одасаку, в котором сквозило отчетливое облегчение. — Где ты пропадаешь? Тебя не было на связи слишком долго. Мы уже начали думать, что в том переулке всё закончилось хуже, чем планировалось. — О, ты же меня знаешь, — Дазай прислонился спиной к холодному кафелю, глядя на свое отражение в зеркале. В его глазах не было и тени амнезии. — То там, то здесь. Неужели ты и Анго так сильно соскучились, что решили оборвать мне телефон? Ода на мгновение замолчал, а затем тяжело вздохнул. — Твой голос звучит странно. Неужели там у тебя что-то произошло? Ты ранен? Дазай загадочно улыбнулся своему отражению. В его памяти всплыло её лицо в лунном свете — испуганное, отчаянное, и то, как она, задыхаясь от собственной дерзости, выпалила: «Я твоя девушка». Это была самая нелепая, самая глупая и самая очаровательная ложь, которую он когда-либо слышал. Она пыталась обмануть самого дьявола, не подозревая, что дьявол всё это время наблюдал за ней с интересом. — Произошло? — переспросил Дазай, и в его голосе проскользнула искра настоящего, живого азарта. — Одасаку, ты не поверишь. За всю эту мою серую, скучную и предсказуемую жизнь... впервые произошло кое-что по-настоящему интересное. — О чём ты? — не понял Ода. — О маленьком чуде в бетонных джунглях Йокогамы, — Дазай прикрыл глаза, всё еще чувствуя фантомное тепло её головы на своем плече. — Кажется, я нашел способ развлечься на ближайшие несколько дней. Не ищите меня. Я хочу посмотреть, как далеко она зайдет в своей игре. Он сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Дазай стоял в тесной ванной комнате, глядя в зеркало, но видел не только своё отражение. Он осторожно приподнял край чистой рубашки, рассматривая швы. Тонкая работа. Ровные, уверенные стежки. Рана была зашита на удивление профессионально для домашних условий. Он вспомнил горы учебников по анатомии, фармакологии, справочники практикующего хирурга, которые лежали у неё на полках. Врач, значит, — констатировал он про себя. Это объясняло техническую сторону вопроса, но не мотив. Люди не спасают окровавленных незнакомцев с огнестрельным оружием просто из альтруизма — по крайней мере, в его мире такие не выживают. Он вспомнил ту ночь. Боль, серость асфальта и глухие удары. Сквозь пелену он заметил движение — чью-то макушку, мелькнувшую в тени. Он тогда подумал, что это очередной стервятник, ждущий его смерти. Потом — провал. И короткое, зыбкое пробуждение, когда его тащили. Он чувствовал её рваное, тяжелое дыхание у самого уха и тепло маленьких рук, которые каким-то чудом удерживали его вес. Когда он окончательно пришёл в себя в этой темной конуре, первое, что он увидел — её. Она спала прямо на полу, неудобно поджав ноги и прислонившись к дивану, на котором лежал он. В тот момент его инстинкты вопили об опасности. Он не понимал, зачем она это сделала: вылечила, приволокла домой, даже отстирала его одежду от липкой крови. В его жизни за заботу всегда приходилось платить, и цена обычно была непомерно высокой. Именно поэтому он устроил ей ту проверку. Холодный ствол у ребер, пустой взгляд, ложь об амнезии — он ожидал мольбы о пощаде, признания в шпионаже или хотя бы правды. Но её ответ... «Потому что я твоя девушка!» В ту секунду Дазаю стоило огромных усилий не расхохотаться. Эта ложь была настолько нелепой, дерзкой и одновременно трогательной в своей беспомощности, что она выбила его из колеи сильнее, чем удар по голове. Она пыталась приручить монстра самой хрупкой легендой в мире. Сейчас, выйдя из ванной и глядя на неё — спящую, вымотанную, с подрагивающими ресницами — он окончательно убедился: она не из Портовой мафии, не из Министерства и не от его врагов. Она была просто наивной, странно доброй девчонкой, которая так отчаянно хотела выжить и спасти другого, что пошла на самую большую авантюру в своей жизни. Она даже умудрилась куда-то спрятать его пистолет, пока он был без сознания. — Ты даже не представляешь, в какое пламя прыгнула, — прошептал он, возвращаясь к дивану. Он сел рядом, его движения снова стали медленными, притворство вернулось на лицо, как вторая кожа. Дазай Осаму был мастером манипуляций, но сейчас ему действительно было интересно. Эта девочка решила сыграть в любовь с самой Смертью. Что ж, он с удовольствием посмотрит, на сколько её хватит, прежде чем эта сказка рассыплется в прах. И пока она спала, он позволил себе еще на пару часов остаться её «нелюбимым, потерявшим память парнем». Это было самое увлекательное приключение за последние несколько лет.

***

Сон был тяжёлым и бездонным, но его бесцеремонно прервал едкий, горьковатый запах, заполнивший лёгкие. Сознание возвращалось рывками: сначала паника, затем осознание — она не одна. — О боже! — вскрикнула она, резко дернувшись на диване. Ноги запутались в пледе, и она, не удержав равновесия, с глухим стуком повалилась на ковер. В глазах всё плыло, но сквозь серую дымку, которая медленно ползла под потолком, она разглядела пугающую пелену. Первой мыслью было самое страшное: Он решил сжечь квартиру вместе со мной! Избавляется от свидетелей! Сердце заколотилось в горле, страх мгновенно прогнал остатки сна. Зачем, ну зачем она позволила себе закрыть глаза?! Она вскочила на ноги, едва не врезавшись в косяк, и бросилась на кухню, готовясь увидеть бушующее пламя. Но на пороге она замерла, как вкопанная. У плиты, в облаке сизого дыма, стоял Дазай. С закатанными рукавами рубашки Дазай сосредоточенно тыкал лопаткой в недра сковородки. Услышав её топот, он обернулся и расплылся в самой обезоруживающей, светлой улыбке. — О, ты проснулась! — весело воскликнул он, словно за его спиной не догорали остатки её обеда. — Хорошо поспала? Выглядишь гораздо бодрее. Она проигнорировала вопрос, глядя на сковородку с выражением истинного ужаса. То, что там находилось, когда-то, вероятно, было омлетом или овощами, но теперь представляло собой чёрную, пузырящуюся массу, которая активно испускала ядовитый чад. Кухонное полотенце лежало подозрительно близко к конфорке, а на полу валялась яичная скорлупа. — Что... что здесь произошло?! — выдохнула она, хватаясь за полотенце, чтобы отчаянно замахать им, выгоняя дым к окну. Дазай неловко замер, потирая затылок здоровой рукой, и на его лице появилось выражение виноватого ребёнка. — Понимаешь... — он смущенно отвел глаза. — Пока ты спала, я подумал, что было бы здорово сделать тебе сюрприз. Ну, как в тех историях, которые рассказывают про счастливые пары. Я хотел, чтобы ты проснулась от запаха вкусного обеда, увидела красивую еду на столе и... ну, поняла, что я ценю твою заботу. Он посмотрел на дымящуюся сковородку и тяжело вздохнул. — Но, кажется, у меня что-то пошло не так. Плита оказалась коварнее, чем я думал. Огонь был слишком... агрессивным? Она смотрела на него — на это невинное лицо, на бинты, выглядывающие из-под рукавов, и на его искреннее (как ей казалось) огорчение. Гнев за испорченную посуду и страх за квартиру внезапно сменились странным чувством. Он пытался приготовить обед, потому что хотел быть хорошим парнем... — пронеслось у неё в голове. Она знала, что он опасен, знала, что всё это — следствие её же лжи, но видеть, как он пасует перед яичницей, было почти... мило. — Дазай, — она выключила конфорку и отобрала у него лопатку, — ты едва не устроил пожар. Тебе нельзя напрягаться, у тебя швы! — Зато я старался, — тихо добавил он, продолжая наблюдать за ней с той самой мягкой улыбкой, от которой её сердце предательски пропустило удар. — Неужели я и раньше был таким безнадёжным на кухне? Она замялась, вспоминая свою легенду о том, что он её не любил. — Раньше ты даже не заходил на кухню, если я там была, — ответила она, начиная счищать подгоревшие остатки. — Так что да, прогресс налицо. Убийственный прогресс. Она принялась лихорадочно соскабливать угольный налет со сковородки, стараясь не смотреть на Дазая. Воздух все еще был пропитан гарью, а на душе скребли кошки. — Мне правда очень жаль, — тихо произнес он. Дазай не остался стоять в стороне. Несмотря на ранение, он взял тряпку и начал вытирать забрызганную маслом столешницу. Его движения были осторожными, почти робкими. — Ничего страшного, — выдохнула она, пытаясь успокоить колотящееся сердце. — Я сейчас быстро что-нибудь соображу. У нас ещё должны были остаться продукты... Она подошла к холодильнику и распахнула дверцу, ожидая увидеть запасы на неделю. Но реальность ударила под дых. На полках ютились пара сморщенных овощей и пустая упаковка из-под яиц — всё остальное Дазай умудрился превратить в тот самый дымящийся ком на сковородке. Дазай возник прямо у неё за спиной, заглядывая через плечо в белую пустоту холодильника. — И что мы будем готовить? — невинно поинтересовался он. Внутри неё всё закипело. Я же только позавчера закупилась! Это были последние деньги до зарплаты! — кричал внутренний голос. Мысль о том, что ей снова придется опустошать свой и без того тощий кошелек из-за его кулинарных экспериментов, вызвала резкий приступ злости. Она сжала пальцы на ручке дверцы так, что побелели костяшки. Ей стоило огромных усилий не сорваться. Она сделала глубокий вдох, досчитала до пяти и повернулась к нему. На её лице застыла натянутая, почти болезненная улыбка. — Похоже, планы меняются. Мне нужно сходить в супермаркет и купить продукты, — произнесла она, а в голове в это время шел лихорадочный подсчет оставшихся иен. Она вернулась к уборке, стараясь выплеснуть раздражение в энергичные движения тряпкой. Дазай наблюдал за ней пару секунд, а затем предложил: — Раз нам нужно много всего, давай сходим вместе? Я помогу донести сумки. Она застыла. Тряпка замерла на полпути. Холодный пот прошиб её мгновенно. Вместе? На улицу?! В голове пронеслись кошмарные сценарии: вот их замечает кто-то из его «коллег» по опасному обществу, вот черные машины перекрывают дорогу, вот те люди, что чуть не убили его, узнают его фигуру в толпе... — Нет! — почти выкрикнула она, резко развернувшись. — Ты с ума сошел? Тебя же могут увидеть! Те люди... те, кто это с тобой сделал... они могут следить за моим районом. Тебе нельзя высовываться! Дазай лишь наклонил голову набок. На его лице не отразилось ни тени страха или понимания серьёзности ситуации. Напротив, он улыбнулся — так чисто и безмятежно, будто они собирались на прогулку в парк, а не в зону потенциального обстрела. — Тем более я не могу отпустить тебя одну, — мягко возразил он, делая шаг к ней. — Если эти люди так опасны и они ищут меня, разве они не могут использовать тебя, чтобы добраться до меня? Я не прощу себе, если с моей девушкой что-то случится, пока она покупает продукты для моего обеда. Он смотрел на неё с такой обезоруживающей заботой, что она на мгновение лишилась дара речи. Он использовал её же ложь как непробиваемый щит. И теперь она была загнана в угол: либо признаться, что всё наврала, либо рискнуть жизнью и выйти с ним в город. Она замерла с тряпкой в руках, не в силах вымолвить ни слова. Логика кричала ей, что это безумие, что выводить его под свет дневных фонарей — всё равно что размахивать красной тряпкой перед быком. Но как объяснить это человеку, который ничего не помнит и просто хочет быть полезным? Пока она лихорадочно соображала, Дазай внезапно сократил дистанцию. Прежде чем она успела отпрянуть к раковине, его руки мягко и осторожно сомкнулись на её талии. Она затаила дыхание, чувствуя, как по спине пробежала электрическая дрожь. Смущение нахлынуло жаркой волной, окрашивая щеки в ярко-пунцовый цвет. — Ну, пожалуйста... — прошептал он ей прямо в макушку. Голос его был бархатным, с той самой вкрадчивой интонацией, против которой у неё не было иммунитета. — Д-Дазай, я... ты не понимаешь, это о-опасно... — начала она, заикаясь и пытаясь высвободиться, но он не отпускал. Вместо ответа он чуть наклонил голову и невесомо, почти призрачно коснулся губами чувствительной кожи на её шее, чуть выше воротника. Этот мимолетный поцелуй подействовал на неё как разряд тока. Она вздрогнула всем телом, издав короткий судорожный вздох, и буквально выпрыгнула из его объятий, отскочив к противоположному краю стола. — Хорошо! — выпалила она, закрывая шею ладонью, словно пытаясь спрятать место ожога. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышно во всей квартире. — Ладно... Мы пойдем вместе. Только... только дай мне закончить здесь. Я быстро уберусь, и пойдем. Дазай тут же просиял. Вся таинственность и опасная нежность мгновенно сменились энтузиазмом. — Вот и отлично! — воскликнул он, подхватывая чистое полотенце. — Вместе мы управимся в два раза быстрее. Я буду вытирать посуду, а ты — мыть. В конце концов, это я здесь устроил этот туман войны, так что справедливо будет, если я приложу руку к восстановлению порядка. Он встал рядом с ней у раковины, плечом к плечу. Она старалась не смотреть в его сторону, сосредоточенно начиная оттирать тарелку, но краем глаза видела его довольную улыбку. Осаму работал ловко, несмотря на бинты, и в этой будничной суете было что-то настолько уютное и правильное, что на мгновение она почти поверила в их общую легенду. Однако внутри неё всё ещё сидел холодный комок страха. Пока он весело протирал стаканы, она думала о том, как ей замаскировать его на улице. Шляпа? Капюшон? Очки? Ей нужно было спрятать его лицо от всего мира, иначе их поход за продуктами мог стать последним, что они сделают в этой жизни. — Ты такая серьёзная, — заметил он, аккуратно ставя тарелку в сушилку. — Переживаешь, что я снова что-нибудь разобью? — Переживаю, что ты слишком привлекаешь внимание, — буркнула она, не осознавая, какой двусмысленный комплимент только что отвесила. Дазай внезапно замер с полотенцем в руках, перестав протирать стакан. В наступившей тишине было слышно только, как капает вода из крана. Она почувствовала этот пристальный, немигающий взгляд и, не выдержав, повернулась к нему, нервно сжимая в руках губку. — Что? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Чего ты так смотришь на меня? Дазай чуть наклонил голову набок, и на его губах заиграла лисья, лукавая усмешка, от которой у неё по спине пробежал холодок. — Неужели ты ревнуешь? — пропел он, щурясь от удовольствия. Она вспыхнула мгновенно — жар залил щеки, шею и даже кончики ушей. — Что за глупости ты несешь?! С чего ты вообще это взял?! — выпалила она, чувствуя, как теряет контроль над ситуацией. — Ну как же, — он сделал шаг ближе, вторгаясь в её личное пространство. — Сама ведь сказала: «Ты слишком привлекаешь внимание». Это звучит так, будто ты не хочешь, чтобы другие девушки глазели на твоего парня, когда мы выйдем на улицу. Она готова была взвыть от собственной неосторожности. Фраза, которая должна была напомнить об опасности со стороны его врагов, в его интерпретации превратилась в признание в чувствах. — Я... я имела в виду совсем не это! — затараторила она, отчаянно жестикулируя мокрой рукой, из-за чего капли воды полетели во все стороны. — Ты выглядишь подозрительно! У тебя всё тело в бинтах, бледное лицо и... и вообще ты кажешься человеком, у которого куча проблем с законом! На тебя будут пялиться все вокруг, а мне лишние свидетели не нужны! Дазай негромко рассмеялся — искренне, по-настоящему, откинув голову назад. Этот звук был таким чистым, что она на секунду залюбовалась им, прежде чем снова разозлиться. — Какое очаровательное оправдание, — выдохнул он, успокоившись, и посмотрел ей прямо в глаза. — Но я всё равно рад. — Чему ты рад? — буркнула она, отворачиваясь к раковине и начиная с утроенной силой тереть и без того чистую тарелку. — Рад, что ты считаешь меня симпатичным, — мягко сказал он. — Это льстит моему самолюбию. Даже если я этого не помню, приятно знать, что у моей девушки хороший вкус. Она хотела возразить, что не говорила «симпатичный», но поняла, что это только затянет спор, в котором он всё равно победит. — Но ты не должна волноваться, — добавил он тише, и в его голосе снова проскользнула та опасная, бархатная нежность, которая заставила её сердце биться чаще. — Даже если на меня посмотрит вся Йокогама, я не посмотрю ни на одну другую. Зачем мне кто-то ещё, когда у меня есть ты? Та, кто спасла меня и так мило злится из-за подгоревшей еды. Она стояла, уткнувшись взглядом в мыльную пену, и не знала, куда деться от этого невыносимого, наглого и невозможного человека. Он так легко манипулировал её чувствами, даже ничего не помня, что ей становилось страшно. — Дотирай давай, — наконец выдавила она, стараясь скрыть дрожь в голосе. — И иди одевайся. Я найду тебе какую-нибудь кепку, чтобы хоть немного скрыть эти твои бинты. — Слушаюсь и повинуюсь, — шутливо козырнул он, возвращаясь к посуде, но в зеркальной поверхности чистого стакана она увидела, как его глаза на мгновение стали серьёзными и задумчивыми. Игра продолжалась, и он явно наслаждался каждой её минутой.

***

Йокогама встретила их привычным шумом и запахом моря, но для неё этот выход в свет казался прогулкой по минному полю. Прежде чем выйти, она устроила Дазаю настоящий камуфляжный допрос. Достав из недр шкафа свою старую бордовую толстовку оверсайз, которую она обычно носила дома в холодные вечера, она велела ему надеть её поверх чистой рубашки. На Дазае толстовка уже не выглядела такой огромной, но всё же успешно скрывала бинты на руках и шее. Завершающим штрихом стала глубокая черная кепка. Теперь, шагая по проходам супермаркета, она немного расслабилась. Дазай действительно выглядел как обычный, чуть бледноватый подросток, который нехотя пошёл за покупками с сестрой или подругой. Она сосредоточенно изучала полки, толкая перед собой тележку, пока Дазай плелся за ней, засунув руки в карманы толстовки. — Так какой у нас план? — поинтересовался он, заглядывая ей через плечо. — Что мы будем готовить? Она замерла у полки с рисом и медленно повернула к нему голову. — Мы? — переспросила она, выгнув бровь. Дазай невозмутимо кивнул, поправив кепку. — Именно. Ты ведь не думала, что после моего недавнего фиаско я сдамся? Я хочу приготовить еду вместе с тобой. Под твоим строгим контролем я точно ничего не сожгу. — Я в этом не уверена, Дазай. Моя кухня — не место для экспериментов, когда бюджет ограничен, — буркнула она, возвращаясь к разглядыванию ценников. Рис подорожал, и это заставило её недовольно поджать губы. — Тогда давай выберем что-то весёлое! — он оживился и указал на отдел с мукой и сыром. — Как насчет пиццы? Она остановилась и скептически посмотрела на него. — Пиццу? Ты понимаешь, что её нужно готовить в духовке? А духовка у меня... капризная. — Я справлюсь, — заверил он с самой обезоруживающей улыбкой. — Мы сами замесим тесто, нарежем всё, что найдем в холодильнике... Это ведь так по-домашнему, правда? Идеальное занятие для пары. Она вздохнула, понимая, что его энтузиазм невозможно остановить. Кроме того, ингредиенты для пиццы стоили дешевле, чем полноценный обед из трех блюд. — И ты наешься одной пиццей? — спросила она, складывая в тележку упаковку моцареллы и томатную пасту. — Ты рослый парень, тебе нужно восстанавливать силы после ранения. Дазай на мгновение замолчал, глядя, как она заботливо выбирает продукты, думая о его здоровье. В его взгляде снова промелькнуло то странное выражение — смесь интереса и чего-то более глубокого. — Мне и этого будет достаточно, — тихо ответил он, подходя ближе и кладя руку на ручку тележки рядом с её рукой. — Главное ведь не в количестве калорий, а в процессе. К тому же, если я приготовлю её с тобой, она наверняка будет самой вкусной едой, которую я когда-либо пробовал. — Только не надейся, что я разрешу тебе самому включать газ, — отрезала она, чтобы скрыть смущение от его слов. — Как скажешь, — весело отозвался он. — Я буду твоим верным подмастерьем. Куда дальше? За колбасой? Она покачала головой, чувствуя, как напряжение окончательно уходит. Пока они были здесь, в этой будничной суете супермаркета, он казался просто парнем. Не преступником, не мафиози, а просто Дазаем, который очень хочет пиццу. И эта иллюзия была такой приятной, что ей почти не хотелось, чтобы она заканчивалась. Когда они подошли к кассе, очередь двигалась медленно, и она уже мысленно прощалась с последними купюрами в кошельке, когда Дазай вдруг мягко отстранил её руку от прилавка. Он молча выудил из кармана брюк свой бумажник и протянул кассиру несколько крупных банкнот. — Подожди, — она широко раскрыла глаза от удивления. — У тебя были деньги? Откуда? Дазай лишь невинно пожал плечами, пряча сдачу. — Видимо, я был не таким уж бесполезным парнем, раз носил с собой наличность, — с лукавой улыбкой сказал Осаму. Когда они вышли из супермаркета, она тут же потянулась к пакетам. — Дай мне, Дазай. У тебя швы! Если рана откроется прямо здесь, я не смогу тебя зашить на тротуаре. — И не надейся, — он ловко перехватил обе тяжелые сумки. — Я, конечно, ничего не помню, но инстинкты говорят мне, что позволять девушке тащить продукты — это преступление похуже тех, за которые меня, возможно, ищут. — Ты упрямый как осёл, — буркнула она, пытаясь отобрать хотя бы один пакет. Дазай со вздохом уступил ей самую лёгкую упаковку, где лежали салфетки и пачка чипсов, и затем пошли по тихой улочке. Дазай внезапно замедлил шаг и внимательно посмотрел на неё сверху вниз. — Слушай... ты всё время называешь меня «Дазай» или вообще никак. Почему ты не зовешь меня по имени? Она замялась, глядя себе под ноги. — Ну... мы не были в настолько близких отношениях, чтобы переходить на имена. Мы всегда придерживались... определенной дистанции. — Но мы же встречаемся! — он забавно надул губы, изображая обиду. — Пара должна вести себя неформально. «Дазай» звучит слишком официально, будто я твой лечащий врач или, того хуже, налоговый инспектор. Ну же, скажи это. — Что сказать? — она почувствовала, как щёки начинают гореть. — Моё имя. Осаму. Он начал буквально нависать над ней, заглядывая в лицо и не давая отвернуться. — Пожалуйста. Всего один раз. Если ты скажешь «Осаму», я обещаю, что донесу пакеты в полном молчании. Ну? О-са-му. — Ты невыносим, — прошептала она, чувствуя, что под этим напором её оборона рушится. Она набрала в груди воздуха и едва слышно пробормотала: — Хорошо... Осаму. Дазай засиял так, будто выиграл в лотерею. Его смех — чистый и какой-то слишком настоящий — заполнил улицу. Прежде чем она успела опомниться, он перехватил пакеты в одну руку, а свободной ладонью аккуратно взял её за руку, переплетая их пальцы. Она застыла, глядя на их соединенные руки. Его ладонь была прохладной, но прикосновение обжигало. В голове набатом забилась мысль: Только не влюбляйся. Не смей. Она никогда не стремилась к романтике, её жизнь была борьбой за выживание, учёбу и тишину. Но с этим человеком — опасным, лживым, непредсказуемым — её сердце билось в каком-то безумном ритме, который она не могла контролировать. Самое ужасное было в том, что она больше не могла на него злиться. Каждая его шутка, каждый взгляд щенячьих глаз и это простое переплетение пальцев медленно, но верно ломали её стены. Она знала, что это закончится плохо, но сейчас, идя рядом с «Осаму», она впервые в жизни чувствовала себя не одинокой. И это пугало её до дрожи.