Мне страшно от того, насколько сильно я тебя люблю. (Сакура Харука × Ожп)

Приближался день, который в календаре школы «Фурин» наверняка не был отмечен красным цветом, но для неё он значил очень много. Завтра у Сакуры день рождения. За время их знакомства их общение переросло из неловких встреч в нечто по-настоящему тёплое. Она научилась понимать его без слов: знала, когда он ворчит просто по привычке, а когда действительно смущён. Ей отчаянно хотелось сделать для него что-то особенное, что-то, что пробило бы его вечную броню и показало, как он ей дорог. Однако выбор подарка стал настоящей пыткой. Она часами бродила по магазинам, перебирая в голове варианты. Купить ему новую одежду? Он вряд ли снимет свою любимую форму. Аксессуары? Сакура и так выглядел ярко, и лишние детали могли его только разозлить. Что-то для дома? Она знала, что он живёт один и вряд ли оценит бесполезные безделушки. В конце концов, она поняла: лучший подарок для того, кто привык к одиночеству и холодности окружающих — это искренняя забота и тепло, сделанное своими руками. Так родилась идея испечь торт. Проблема была лишь в одном: её кулинарные навыки ограничивались нарезкой простых салатов, а за выпечку она не бралась никогда в жизни. Именно поэтому, решив во что бы то ни стало победить духовку, она пришла в кафе на три часа раньше открытия. — Так... взбить белки до пиков... — бормотала она, сосредоточенно сверяясь с рецептом в телефоне. — Какие ещё пики? Почему оно всё ещё жидкое?! Кухня «Pote» за короткое время превратилась в поле боя. Повсюду стояли грязные миски, рассыпанная мука на полу напоминала первый снег, а миксер гудел так натужно, будто собирался взорваться. Она была настолько поглощена процессом, что даже не услышала, как звякнул колокольчик на входной двери. — Ого, а что это у нас за ранние пташки? — раздался за спиной весёлый голос Котохи. Девушка вздрогнула и резко обернулась, едва не выронив лопатку с розовым кремом. Зрелище было по-настоящему забавным: на лбу у неё красовалось белое пятно от муки, кончик носа был щедро измазан глазурью, а пара прядей волос безнадёжно прилипла к щеке. Котоха замерла в дверях кухни, на секунду лишившись дара речи, а затем звонко рассмеялась, прислонившись к косяку. — Боже мой! Ты решила устроить здесь кондитерскую революцию или просто решила сама превратиться в пирожное? — Котоха подошла ближе, с трудом сдерживая новый приступ смеха. — Чего ты так рано прибежала? И... подожди, это что, крем у тебя на ухе? Ты его ешь или всё-таки торт украшаешь? — Котоха! Не смейся, — смущённо выдохнула она, пытаясь вытереть лицо тыльной стороной ладони, но лишь размазала розовое пятно по всей щеке. — У Сакуры завтра день рождения. Я долго думала, что ему подарить, и решила, что торт — это лучший вариант. Но, кажется, мука и сахар сговорились против меня. Котоха замерла, переваривая услышанное. Её брови поползли вверх, а на лице отразилось искреннее изумление. — Для Сакуры? — переспросила она, и в её голосе послышались весёлые нотки. — Надо же... Этот парень и торт? Я почему-то представляла, что на день рождения он просто съест лишнюю порцию риса и пойдёт патрулировать город. Но уже через секунду удивление сменилось мягкой, понимающей улыбкой. Котоха посмотрела на измазанное кремом лицо подруги, и её взгляд стал по-матерински теплым. Она прекрасно видела, сколько старания и нежности вложено в этот хаос из муки и сахара. — Ладно, горе-кондитер, — Котоха решительно закатала рукава. — Давай я возьму на себя коржи, а ты пока займись начинкой. Вдвоем мы закончим до того, как сюда нагрянет толпа голодных первогодков. Девушка на мгновение замерла, сжимая в руке венчик, а затем покачала головой. — Нет, Котоха, спасибо большое, но... я хочу сделать всё сама, — тихо, но твердо произнесла она. — От начала и до конца. Чтобы это был мой подарок, сделанный именно моими руками. Даже если он получится немного кривым или слишком сладким. Котоха застыла, глядя на её решительный вид. Она увидела в глазах подруги такое упрямое желание порадовать Сакуру, что все возражения отпали сами собой. Хозяйка кафе подошла ближе и ласково погладила её по голове, прямо поверх пятнышка муки на волосах. — Какая же ты упрямица, — негромко рассмеялась Котоха. — Хорошо. Раз ты так настроена, я не буду вмешиваться. Но давай договоримся: я буду сидеть рядом, контролировать процесс и давать советы, чтобы ты случайно не перепутала соль с сахаром. Идет? Она облегченно выдохнула и просияла, несмотря на розовый крем на щеке. — Идет! Спасибо тебе огромное, Котоха. Правда... я даже не знаю, что бы я без тебя делала. Наверное, просто сидела бы среди этих руин и плакала над сгоревшим бисквитом. — Ну, плакать в моем кафе запрещено, — притворно строго ответила Котоха, усаживаясь на высокий барный стул неподалеку. — Так что бери сито и начинай заново. И на этот раз, пожалуйста, не пытайся взбить белки взглядом — используй миксер на низкой скорости! Девушка весело кивнула и снова принялась за работу, чувствуя, что с такой поддержкой у неё точно всё получится. Она уже представляла лицо Сакуры, когда он увидит этот торт, и от этих мыслей на душе становилось так же сладко, как от аромата ванили, наполнившего кухню. Через некоторое время, Котоха подпёрла подбородок ладонью, наблюдая, как девушка с почти священным трепетом выравнивает слой крема на корже. В кухне на мгновение воцарилась уютная тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов. — Слушай, — вдруг негромко произнесла Котоха, и в её голосе зазвучали лукавые нотки. — А он ведь тебе по-настоящему нравится, да? Рука с лопаткой на секунду дрогнула. Девушка замерла, не поднимая головы, и почувствовала, как кончики ушей начинают предательски гореть. — Я же вижу, как ты на него смотришь, — продолжила Котоха с абсолютно невозмутимым лицом, будто констатировала прогноз погоды. — Твой взгляд всегда ищет его, как только открывается дверь. Ты всегда рядом, если ему нужно помочь, и я до сих пор помню, с каким лицом ты обрабатывала ему раны после той крупной драки — у тебя руки дрожали больше, чем у него, хотя больно было ему, а не тебе. Котоха сделала небольшую паузу, позволяя словам осесть в воздухе, и добавила с легким смешком: — И, честно говоря, ты — единственный человек в этом районе, который искренне смеётся над его шутками. А давай будем честны: шутки у Сакуры... ну, скажем так, специфические. Мягко говоря, тупые. Девушка резко выпрямилась, и зрелище стало ещё забавнее: на фоне белой муки и розового крема на щеках проступил такой густой, пунцовый румянец, что она стала похожа на спелую ягоду. Она судорожно отложила лопатку в сторону и быстро отвела взгляд, уставившись на миску с остатками глазури. — Неужели... — она запнулась, пытаясь перевести дыхание. — Неужели со стороны это действительно так заметно? Котоха не выдержала и тихо рассмеялась, глядя на это воплощение искренности. — Дорогая моя, конечно заметно, — Котоха сделала небольшую паузу, многозначительно приподняв бровь. Она хотела было добавить, что даже те оболтусы из Фурин уже вовсю перемигиваются за их спинами, но в последний момент решила проявить тактичность и промолчала. — Но не переживай, Сакура слишком тупой в делах сердечных, чтобы это понять. Он в этом плане сообразителен как кирпич. Девушка закрыла лицо ладонями, окончательно сдаваясь. — О боже... Котоха, прекрати. Я теперь не смогу ему в глаза смотреть, пока буду этот торт вручать. — О нет, ты будешь смотреть ему прямо в глаза, — подмигнула Котоха. — Потому что это будет самое интересное зрелище за весь год. Котоха загадочно улыбнулась про себя. Она была почти уверена, что чувства её подруги взаимны. Ей не нужно было быть гадалкой, чтобы видеть, как Сакура порой задерживает на девушке взгляд дольше положенного, а потом резко отворачивается, стоит ей шевельнуться. И хотя он вечно ворчал: «Не лезь, я сам разберусь!», когда она пыталась ему помочь, он всё равно послушно затихал и давал ей делать то, что она считала нужным. Это было высшим проявлением доверия с его стороны. — Но знаешь, — добавила Котоха, возвращаясь к делу, — то, как он краснеет и начинает заикаться каждый раз, когда ты делаешь ему комплимент... это действительно что-то с чем-то. Такое зрелище не купишь ни за какие деньги. Девушка невольно улыбнулась, вспомнив, как Сакура смешно втягивает голову в плечи, когда она говорит ему что-то приятное. — Ладно, — она решительно взяла кондитерский мешок, стараясь унять дрожь в пальцах. — Раз уж это так заметно, отступать некуда. Я доделаю этот торт, и пусть он будет самым сладким из всех, что он когда-либо пробовал! — Вот это настрой! — одобрила Котоха.

***

Спустя несколько часов напряжённой борьбы с непослушным кремом и капризными коржами, на кухонном столе наконец воцарился результат её трудов. Девушка устало выдохнула, откладывая кондитерский мешок в сторону, и сделала шаг назад, давая Котохе возможность оценить работу. Торт выглядел по-настоящему особенным, пропитанным тем самым вниманием к деталям, которое она вкладывала в каждое движение. Она решила не делать его слишком «девчачьим» или вычурным, зная характер Сакуры. Это был аккуратный двухъярусный десерт, покрытый гладким сливочным кремом. Она обыграла главную особенность Сакуры — его контраст. Одна половина торта была залита густым тёмным шоколадом, символизирующим ночное небо, а вторая — белоснежной глазурью с лёгким жемчужным блеском. По центру, на стыке двух цветов, она выложила из свежей черники и малины изящную линию, напоминающую шрам или молнию, а сверху красовалась лаконичная надпись, выведенная тонким каллиграфическим почерком: «Сильному и доброму Сакуре.» Котоха медленно обошла вокруг стола, прищурившись, словно опытный критик в элитном ресторане. Она долго молчала, рассматривая каждую ягодку, а затем удовлетворённо кивнула. — Знаешь, — протянула Котоха, — для первого раза это получилось более чем неплохо. Я бы даже сказала — впечатляюще. У тебя определённо есть талант скрытого кондитера. — Спасибо... — девушка неловко заправила выбившуюся прядь волос за ухо, оставив на виске ещё одно пятнышко муки. — Лишь бы на вкус он был хорошим. А то внешность — это одно, но если внутри гадость, Сакура мне этого не простит. Котоха подошла ближе и ободряюще положила руку ей на плечо. — Эй, не говори глупостей! — мягко поддержала она. — Я уверена, что торт вышел отличным. Сакуре он точно понравится, вот увидишь! Да даже если он будет на вкус как подошва ботинка, этот влюблённый дурак съест всё до последней крошки и попросит добавки, просто потому что это испекла ты, — пронеслось в голове у Котохи, но вслух она этого, конечно, не сказала, лишь заговорщицки подмигнув. Девушка, не выдержав нахлынувших чувств, порывисто обняла подругу, уткнувшись носом в её плечо. — Спасибо тебе, Котоха. Огромное спасибо! Без тебя я бы точно не справилась. Наверное, я бы просто сожгла кухню ещё на этапе взбивания яиц. Котоха ласково похлопала её по спине, чувствуя, как та дрожит от волнения и усталости. — Ну всё, всё, перестань. Иди приводи себя в порядок, скоро начнут подтягиваться наши шумные защитники города. Нужно, чтобы к приходу именинника ты сияла не от муки, а от счастья! Она наконец закончила приводить себя в порядок: умылась, стряхнула остатки муки с одежды и аккуратно спрятала в боковой карман сумки упаковку со свечами. Торт, бережно укрытый в холодильнике, дожидался своего часа, а на кухне воцарилась относительная чистота. Котоха, облокотившись на стойку и наблюдая за тем, как девушка то и дело проверяет содержимое сумки, с любопытством спросила: — Ну, и как наш главный кондитер планирует операцию по захвату сердца именинника? Как ты собираешься его поздравлять? Девушка замерла, и на её лице снова проступил нежный румянец. Она неловко поправила лямку сумки и тихо ответила: — Ну... если сегодня придут ребята из Фурин, и там будет Сакура... я подожду, пока они начнут расходиться. А потом попрошу его остаться на пару минут. Она взглянула на настенные часы. До полуночи, когда официально наступит день рождения, оставалось ещё около пяти часов. Парни обычно заваливались в кафе через два-три часа после патруля, а если им по пути попадалась какая-нибудь группа хулиганов, то визит мог и затянуться. — А потом... — она замялась, глядя в окно на заходящее солнце. — Мы вдвоём выйдем на улицу, отойдём немного, и... — Она вдруг замолчала, растерянно моргнув. — И дальше я не знаю. Честно. Буду действовать по обстоятельствам. Она тяжело вздохнула, представляя себе эту сцену. — Я хочу вынести ему торт с горящими свечами, прямо как в фильмах... Но это же Сакура! У него интуиция как у дикого кота. Он по-любому почует подвох ещё до того, как я успею чиркнуть спичкой. Заметит, что я нервничаю, или что я как-то странно на него смотрю... и всё, сюрприз испорчен. Он просто спросит своим этим тоном: «Чего ты там прячешь?», и я сразу во всём признаюсь! Котоха не выдержала и прыснула, представляя себе эту картину. — Ой, ну это же Сакура! Даже если он увидит торт в твоих руках, он скорее решит, что ты просто решила его подкормить, чем догадается, что это подарок на день рождения. Его подозрительность — его же слабость. — В том-то и дело, — улыбнулась девушка, покусывая губу. — Я хочу, чтобы это было... правильно. Чтобы он почувствовал, что этот день важен. Но зная его, он наверняка скажет, что ему это не нужно, хотя сам будет светиться от счастья ярче этих самых свечей. Котоха мягко подмигнула ей: — Не переживай, подруга! Я возьму на себя дымовую завесу и отвлеку остальных. А ты просто доверься моменту. Главное — не дай ему увидеть торт раньше времени, а со всем остальным ты справишься. Твоя искренность — это то, против чего у него нет приёмов.

***

Тишина в кафе была внезапно нарушена знакомым гулом голосов и топотом ботинок на улице. Девушка вздрогнула, едва не выронив поднос, который протирала уже в десятый раз. Сердце забилось быстрее. — Идут... — прошептала она, оборачиваясь к Котохе. — Котоха, мне страшно! А вдруг я всё испорчу? Вдруг он разозлится? Может, не стоит? Котоха лишь звонко рассмеялась, по-доброму глядя на её панику. — Глупенькая, выдохни! Всё будет хорошо. Ты же не на ринг против него выходишь, а с тортом. Ну, в крайнем случае, он покраснеет и убежит, а торт достанется нам. Шучу-шучу! Дверь распахнулась, и в кафе ввалились ребята. Они заметили, как вошли Суо и Нирей. — Добрый вечер, дамы! — Суо вежливо поклонился, сверкнув своей неизменной улыбкой. — Здравствуйте! — бодро добавил Нирей. Котоха окинула взглядом вошедших и, не заметив знакомой черно-белой макушки, приподняла бровь. — Привет, ребята. А что, Сакура не с вами сегодня? Девушка замерла, сжимая в руках полотенце, и во все глаза уставилась на парней, переваривая информацию. — А, Сакура? Он домой ушёл, — ответил Нирей, пожимая плечами. — Домой? Так рано? — она шагнула вперед, не в силах скрыть тревогу. — Случилось что-то? Он ранен? Суо, чей проницательный взгляд тут же остановился на её взволнованном лице, понимающе прищурился. Видимо, он сразу догадался, что она ждала именно его. — Да нет, физически он в порядке, — спокойно произнес Суо. — Просто сегодня с самого утра он какой-то не в духе. Молчаливый, хмурый больше обычного. Словно в свои мысли провалился. — Ага, точно! — подхватил Нирей. — Мы пытались у него спросить, всё ли нормально, а он просто рявкнул: «Отвалите от меня!» — и ушёл в сторону дома. Даже с нами есть не пошёл... Суо загадочно улыбнулся и добавил, глядя прямо на девушку: — Наверное, это из-за завтрашнего дня. Завтра ведь у него день рождения. Похоже, он много об этом думает. Знаешь, для такого парня, как он, подобные даты — вещь непростая. Она опустила взгляд, чувствуя, как внутри всё сжалось от жалости. Сакура, который привык быть один, наверняка чувствовал себя потерянным перед этим праздником. Её решимость окрепла: теперь она просто обязана была до него достучаться. Она перевела взгляд на Котоху, и в её глазах читалась немая мольба. Губы девушки дрогнули, она только успела начать: — Котоха, я могу… Но хозяйка кафе, не дослушав, решительно махнула рукой, прерывая её на полуслове. — Иди уже! — с теплой улыбкой прикрикнула Котоха. — Я тут сама со всем справлюсь, не маленькая. Просто будь рядом с ним в этот день. Ему это сейчас нужнее, чем кому-либо другому. — Спасибо! Огромное спасибо! — выпалила она, чувствуя, как внутри всё затрепетало от благодарности. Действовать пришлось молниеносно. Она схватила свою чёрную спортивку, на ходу попадая руками в рукава, бережно достала из холодильника заветную коробку с тортом и подхватила сумку со свечами. Коротко попрощавшись и бросив последний взгляд на понимающую Котоху, она буквально вылетела за дверь кафе. Нирей, который в этот момент как раз открыл блокнот, так и замер с ручкой в руке, удивленно глядя на пустующее место, где только что стояла их подруга. — Ого… — выдохнул он, провожая взглядом мелькнувшую за окном фигуру. — Она что, это… к Сакуре так помчалась? Суо, всё это время сохранявший невозмутимый вид, прищурил свой глаз и мягко улыбнулся, наблюдая за осевшей пылью у порога. — Видимо, именно так, Нирей, — вкрадчиво ответил он, поправляя повязку. — Похоже, сегодня вечером Сакуру ждёт битва, к которой он точно не подготовился. И, честно говоря, я ему даже немного завидую. ​А она тем временем бежала по вечерним улицам, прижимая коробку к груди так бережно, словно в ней была величайшая ценность в мире. Дыхание сбивалось, холодный вечерний воздух обжигал легкие, но она продолжала бежать. Знакомые повороты, тусклые фонари района мелькали мимо, пока впереди не показался дом, где жил Сакура. И тут она резко остановилась. Резкий порыв ветра растрепал её волосы, а в голове вдруг наступила пугающая тишина. Решимость, которая гнала её вперед, сменилась липким страхом. Она посмотрела на коробку с тортом, на свои подрагивающие пальцы и закусила губу. А что я ему скажу? Привет, я пришла, потому что ты был грустным? — пронеслось у неё в голове. — А если он разозлится? Если он специально ушёл, чтобы побыть одному, а я сейчас ворвусь и всё испорчу? Вдруг я сделаю только хуже? Рука сама потянулась к карману спортивки. Она достала телефон, чувствуя, как ладони стали влажными. Собрав всю волю в кулак, она отыскала его номер и нажала на вызов. Гудок... еще один... третий... Тишина на том конце провода казалась бесконечной. Экран погас, оповестив о том, что абонент не поднял трубку. — Ну конечно, он не отвечает, — прошептала она в пустоту улицы, чувствуя, как к глазам подступают слезы растерянности. — Может, это знак? Может, мне просто уйти? Она постояла так еще минуту, глядя на темные окна его дома. Вспомнила слова Котохи о том, что Сакура — как колючий ёж, которому просто нужно тепло. Вспомнила, каким одиноким он порой выглядел. Она сделала глубокий вдох, поправила сумку и решительно зашагала к подъезду. — Будь что будет, — упрямо пробормотала она себе под нос. — Даже если он меня прогонит, я хотя бы оставлю этот торт у двери. Я не позволю ему встретить этот день в одиночестве. Поднимаясь по лестнице, она чувствовала, как каждый шаг отдается эхом в ушах. Страх никуда не делся, но теперь его перекрывало упрямое желание просто быть рядом. Остановившись перед его дверью, она занесла руку, чтобы постучать, и на мгновение замерла, молясь про себя, чтобы он всё-таки был дома. Она замерла перед дверью, вглядываясь в обшарпанный металл, и нерешительно постучала. Тишина. Лишь звук чьих-то шагов этажом выше и отдалённый гул города нарушали безмолвие подъезда. Она прильнула ухом к двери, затаив дыхание. Ни звука. Ни шороха шагов, ни скрипа мебели. Может, он просто спит? — пронеслась робкая мысль. — Весь день был на взводе, устал и провалился в сон. А я сейчас ворвусь, разбужу его своим эгоистичным желанием поздравить... Но тревога, посеянная словами Суо и Нирей, не унималась. «Не в духе», «молчаливый», «ушёл один» — эти фразы крутились в голове, как заезженная пластинка. В груди нарастало нехорошее предчувствие: Сакура, который всегда был готов к отпору, сейчас казался ей опасно беззащитным в своём добровольном одиночестве. Она закусила губу и постучала снова — на этот раз громче и настойчивее. Кулак гулко отозвался в пустом коридоре, но ответом ей по-прежнему была тишина. Сердце забилось быстрее. Она уже занесла руку для третьего, самого решительного стука, как вдруг замок щелкнул. Дверь резко распахнулась, и из полумрака квартиры донёсся до боли знакомый, хриплый и явно раздражённый голос: — Да кто там такой настырный?! Я же сказал — проваливай... Сакура замер на полуслове. Он стоял на пороге в домашней футболке, с растрёпанными волосами и видом человека, который готов был снести голову любому, кто посмел нарушить его покой. Его глаза, обычно такие горящие и боевые, сейчас выглядели уставшими и какими-то... потерянными. Увидев её — запыхавшуюся, в чёрной спортивке, с огромной коробкой в руках и сумкой наперевес — он буквально лишился дара речи. Грозное выражение лица мгновенно сменилось крайним недоумением. — Ты?.. — выдохнул он, и его голос сорвался. — Что ты... здесь делаешь? В такой час? Она инстинктивно дернулась, когда он открыл дверь, и в панике задвинула коробку с тортом за спину, надеясь, что в полумраке подъезда он не разглядел её содержимое. Её сердце колотилось так сильно, что казалось, Сакура вот-вот услышит этот ритм. — Привет... — выдохнула она, стараясь выровнять дыхание. — Извини, что так поздно. Просто... тебя сегодня не было в кафе. Суо и Нирей заходили, сказали, что ты ушёл один и весь день был какой-то не в духе. Вот я и... Она замолчала на полуслове, прикусив губу. Слова «я переживала за тебя» или «я не хотела, чтобы ты был один» так и просились наружу, но она вовремя прикусила язык. Если она скажет это сейчас, глядя в его растерянные глаза, то всё станет слишком очевидным. Она боялась, что её чувства обнажатся прямо здесь, на пыльной лестничной клетке, и он, испугавшись такой искренности, просто закроет дверь. Сакура стоял неподвижно, переваривая услышанное. Его брови на мгновение взлетели вверх — он явно не привык к тому, что его отсутствие может вызвать у кого-то такую бурю беспокойства. Он переступил с ноги на ногу, чувствуя, как привычная защитная колючесть борется с чем-то новым и теплым внутри. Наконец, он тяжело вздохнул и отвел взгляд в сторону, изучая стену коридора. — Ну... и что с того? — пробурчал он, стараясь вернуть голосу привычную грубоватость, но вышло скорее устало, чем сердито. — Я же сказал им, что просто устал. Ну, не пришёл в кафе, большое дело... Подумаешь, один вечер. Он на мгновение замолчал, а потом снова покосился на неё, заметив, что она всё ещё что-то прячет за спиной. — Так зачем ты пришла-то на самом деле? — спросил он уже тише, и в его голосе промелькнуло несвойственное ему любопытство. — Могла бы просто позвонить... если уж так приспичило узнать, жив я или нет. — Я вообще-то звонила, — негромко произнесла она, чувствуя, как обида вперемешку с волнением сжимает горло. Сакура на мгновение замер, его брови взлетели вверх. — Серьёзно, что ли? — вырвалось у него. В его голосе прозвучало искреннее удивление, будто сама мысль о том, что кто-то может пытаться до него дозвониться, была чем-то из разряда фантастики. Он потянулся рукой к затылку, взъерошив и без того лохматые волосы, и неловко отвел взгляд в сторону. Наступила пауза, пропитанная ночной прохладой подъезда. — Ну… раз всё в порядке, и ты убедилась, что я не сдох, то можешь идти домой, — буркнул он, уже начиная медленно прикрывать дверь. — Поздно уже. Она закусила губу, глядя на него снизу вверх. С этого расстояния, в неверном свете тусклой лампочки, его состояние было видно как на ладони. Тёмные мешки под глазами, какая-то болезненная тяжесть во взгляде и непривычная задумчивость, которая совсем не вязалась с его образом вечно рвущегося в бой защитника Фурин. Он выглядел не просто уставшим — он выглядел надломленным. — Сакура… — она сделала шаг вперёд, не давая двери закрыться. — Можно мне зайти к тебе? Тишина в коридоре стала почти осязаемой. Сакура застыл, его лицо вмиг залилось густым румянцем, который дошёл до самых кончиков его чёрно-белых волос. — Ч-чего?! — запнувшись, переспросил он. — Зачем тебе вообще… заходить в мою квартиру? Ты хоть понимаешь, что несешь? Он уже собирался окончательно отвернуться и отказать, но она, испугавшись, что этот шанс будет упущен, выпалила первую пришедшую в голову ложь: — Просто… твоя квартира была ближе всего! Сейчас уже темно, и до моего дома идти ещё долго. Вот я и подумала… ну, постучалась к тебе. Как-то так. Сакура нахмурился и перевёл взгляд на окно в конце коридора. Там, за грязным стеклом, город уже погрузился в густую, небезопасную тьму. Он прекрасно знал, что в такое время на улицах начинают выползать те, с кем обычной девушке лучше не встречаться. Он ещё несколько секунд боролся с собой, шумно выдохнул, а затем молча развернулся и пошёл вглубь своей скромной, полутёмной квартиры, оставляя дверь открытой. — Ладно… заходи, — бросил он через плечо, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она облегчённо выдохнула, крепче прижала к себе коробку с тортом, спрятанную за спиной, и осторожно перешагнула порог, чувствуя, как сердце пускается вскачь. Первый этап её «плана» был выполнен. Внутри квартиры было тихо и как-то пронзительно пусто. Взгляд девушки невольно скользнул по скудной обстановке: пара предметов мебели, минимум личных вещей, холодный свет одинокой лампы. Это не было похоже на уютный дом, скорее на временное пристанище человека, который привык полагаться только на себя и не ждёт гостей. От этой картины её сердце болезненно сжалось — она и раньше знала, что Сакура живёт один, но увидеть это воочию оказалось тяжелее, чем она думала. Стараясь не шуметь, она аккуратно опустила коробку с тортом и сумку на край небольшого стола, надеясь, что в полумраке он не заметит кондитерскую эмблему. Сакура стоял у окна, спиной к ней, засунув руки в карманы. Его плечи были напряжены, а голова низко опущена. Она медленно сделала несколько шагов в его сторону, чувствуя, как каждый вздох отдаётся гулким эхом в груди. Между ними воцарилось тяжёлое молчание. Здесь тишина давила, обнажая всё то, что Сакура так тщательно скрывал за своими кулаками и грубыми словами: его глубокое, въевшееся в кости одиночество. Она остановилась всего в паре шагов от него. Ей хотелось коснуться его плеча, обнять, сказать, что он больше не один, но она боялась спугнуть этот хрупкий момент доверия. Сакура так и не повернулся к ней лицом, продолжая сверлить взглядом тёмное окно, но напряжение в его плечах достигло предела. В тишине пустой квартиры её присутствие казалось ему оглушительным, а каждый её вздох — слишком громким. — Чего ты... чего ты так пялишься? — наконец выдавил он. Его голос прозвучал резче, чем он, вероятно, хотел, но в этой грубости отчетливо слышалась неловкость. — Сама ведь напросилась зайти. Теперь стой и смотри на этот гадюшник, раз так хотелось. Он бросил быстрый, колючий взгляд через плечо и тут же снова отвернулся. В этом коротком жесте было столько скрытого стыда, что у неё перехватило дыхание. Сакура, который не боялся идти в лобовую атаку на десятерых противников, сейчас выглядел так, будто его застали за чем-то постыдным. Ему было невыносимо от мысли, что она — та, кто всегда видела его в чистом и светлом кафе Котохи — теперь видит эту серую, почти пустую коробку, которую он называл домом. Она быстро отвела взгляд, чувствуя, как краснеют кончики пальцев. Ей хотелось сказать, что ей плевать на обстановку, что главное здесь — он сам, но вместо этого она заставила себя неловко рассмеяться. — Ой, прости, — она почесала затылок, имитируя свою обычную рассеянность. — Я просто... задумалась. Знаешь, у меня бывает такое: смотрю в одну точку и выпадаю из реальности. Наверное, из-за учёбы голова совсем не варит. Ложь получилась почти правдоподобной, хотя сердце всё ещё ныло от увиденного. — Задумалась она... — пробурчал Сакура, немного расслабляя плечи, когда понял, что она не собирается комментировать его быт или жалеть его. — Раз уж зашла, — он кивнул на старый чайник, — могу воды налить. Чая у меня нет. Её сердце пропустило удар. Она совсем забыла, что поставила коробку на стол в кухне, а Сакура как раз направился именно туда! Если он сейчас включит свет или просто подойдёт ближе, весь её многочасовой труд, все старания и секреты Котохи пойдут коту под хвост раньше времени. — Стой! — вскрикнула она, почти не соображая, что делает. Она рванулась вперёд, сокращая расстояние между ними в два прыжка, и мертвой хваткой вцепилась в край его серой футболки. Сакура, не ожидавший такого резкого нападения, пошатнулся и замер на месте, едва не опрокинув табуретку. — Эй! Ты чего творишь?! — выпалил он, оборачиваясь. Его глаза округлились от шока, а лицо вмиг стало пунцовым от такой бесцеремонной близости. — Отпусти сейчас же! Порвёшь же... — Подожди! — перебила она его, тяжело дыша и не разжимая пальцев. Она стояла так близко, что чувствовала жар, исходящий от его тела, и видела, как бешено запульсировала жилка у него на шее. — Не ходи туда. Пожалуйста. Сакура застыл, глядя на неё сверху вниз. Его гнев мгновенно сменился полным замешательством. Он видел, как она тяжело дышит, как лихорадочно блестят её глаза и как сильно дрожат её руки, вцепившиеся в его одежду. — Да что с тобой такое? — уже тише спросил он, перестав вырываться. — Ты ведешь себя как... как ненормальная сегодня. Сначала прибегаешь в ночи, теперь кидаешься на меня. У тебя точно крыша не поехала от своей учёбы? Она закусила губу, чувствуя, как краснеет до корней волос. Со стороны это выглядело максимально странно, но она не могла позволить ему сделать ещё один шаг к столу. До полуночи оставалось всего ничего, и ей нужно было выиграть эти драгоценные минуты любой ценой. — Просто... побудь здесь, — прошептала она, медленно ослабляя хватку, но всё ещё загораживая собой проход к кухне. Сакура сглотнул, чувствуя, как в груди что-то странно сжимается. Он хотел съязвить, хотел сказать, что она несёт бред, но, глядя на её взволнованное лицо, смог только неловко кашлянуть и отвести взгляд, пробормотав что-то невнятное про «сумасшедших девчонок». Но с места он больше не сдвинулся. — У тебя вообще чувство самосохранения есть? Залетела в квартиру, вцепилась в меня... А если бы я... если бы я ударил сдуру? ​Он замолчал, понимая, что сам не верит в свои слова. Он бы никогда её не ударил. И она, кажется, знала это лучше него самого. Сакура неловко кашлянул, чувствуя, как под её взглядом вся его броня осыпается мелкой крошкой. Она медленно разжала пальцы, чувствуя, как ткань его футболки, хранившая тепло тела, ускользает из рук. Неловкость между ними стала почти осязаемой и тяжёлой. Пытаясь судорожно заполнить эту тишину и заставить его забыть о своем странном порыве, она ляпнула первое, что билось в голове: — Сакура, я тут подумала... — она запнулась, чувствуя, как лицо обдает жаром, но всё же заставила себя улыбнуться, глядя ему прямо в глаза. — Завтра ведь такой важный день! У тебя же день рождения, представляешь? Слова сорвались с губ прежде, чем она успела их взвесить. В ту же секунду она резко замолчала, холодея от ужаса. В памяти всплыли слова Суо о том, что он «весь день не в духе» именно из-за предстоящего события. Она увидела, как Сакура вздрогнул, будто от удара, и медленно повернул к ней голову. Его взгляд... в нём не было привычной ярости или смущения. На неё смотрели глаза, полные колючего холода, за которым пряталась такая глубокая, выстраданная годами одиночества боль, что у неё перехватило дыхание. Какая же я дура...Зачем я это сказала? Ему и так плохо, а я влезла со своим напоминанием прямо в рану. — И что с того? — его голос прозвучал пугающе ровно, без единой эмоции. Сакура медленно прошёл мимо неё, даже не задев плечом, словно она внезапно стала прозрачной. Он подошёл к окну, глядя на тёмные улицы, и его спина казалась каменной стеной. — Будто это какое-то великое событие, — бросил он через плечо, и в этом коротком смешке было столько горечи, что ей захотелось закрыть уши. — Просто ещё один день, когда я стал на год старше. Ничего не изменилось. Мир не перевернулся. Так чего ты так носишься с этим? Он замолчал, и тишина в квартире стала ледяной. Она почувствовала, как по телу пробежала дрожь от его ледяного тона, но не отступила. Напротив, она резко развернулась к нему, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Это не «просто день», Сакура! — голос её зазвенел от накопившегося напряжения. — Это важный день. Самый важный! Потому что в этот день родился ты. Тот, кто сейчас стоит здесь. Тот, кто защищает этот город и... кто дорог... — Замолчи! — резко оборвал он её. Его голос, всегда такой уверенный в бою, вдруг предательски дрогнул и сорвался на высокой ноте. Сакура резко обернулся, и в полумраке она увидела, как лихорадочно блестят его глаза. — И что с того, что я родился?! — почти выкрикнул он, и в этом крике было столько боли, что стены квартиры, казалось, вздрогнули. — Что это меняет? Ты думаешь, это повод для праздника? Да я своим появлением только... только сделал людям больно! Из-за меня... всё из-за меня... Он внезапно осекся, и в комнате повисла оглушительная, тяжелая тишина. Сакура судорожно глотнул воздух, прижимая ладонь к лицу, словно пытаясь стереть эти слова или закрыться от неё. Его плечи мелко дрожали. Он стоял перед ней — сломленный, обнаживший свою самую глубокую рану, которую годами прятал за маской безразличия и агрессии. Он не договорил, но она и так всё поняла. Вся та ненависть, которую он когда-то получал от окружающих из-за своей внешности, из-за своих глаз и волос, превратилась в его душе в ядовитое убеждение: его рождение было ошибкой. Она смотрела на него, и её собственное сердце разрывалось на куски. И её «сюрприз» сейчас казался ей чем-то до боли неуместным. Она не смогла больше стоять на месте. Расстояние между ними казалось пропастью, которую нужно было преодолеть немедленно. Подбежав к нему, она порывисто схватила его за руку, сжимая его холодные пальцы своими дрожащими ладонями. — Почему? Почему ты так говоришь, Сакура?! — в её голосе слышалось отчаяние и неприкрытая боль за него. — Почему ты так предвзят к себе? За что ты себя так наказываешь? Не смей... слышишь, не смей так говорить о своей жизни! Она хотела сказать что-то ещё, возмутиться его несправедливостью к самому себе, но слова застряли в горле. Она подняла глаза и столкнулась с его взглядом. Это был взгляд загнанного зверя, в котором плескалась такая нечеловеческая мука, что её собственное сердце, казалось, пропустило удар. Сакура не оттолкнул её руку, но его пальцы остались безжизненными. Он смотрел сквозь неё, в какую-то невидимую точку в прошлом. — Потому что это правда, — его голос упал до едва слышного шепота, который резал тишину острее любого ножа. — Из-за меня... именно из-за того, что я родился... она умерла. Он судорожно вздохнул, и в этом звуке послышался надрыв. — Моя мама. Её не стало в тот день, когда я появился на свет. Я... я убийца. Он наконец посмотрел на неё, и в его глазах, таких разных и таких прекрасных для неё, сейчас отражался только пепел его разрушенного мира. Сакура стоял перед ней, обнажив свою самую страшную тайну, которую он нёс в себе как тяжкое клеймо с самого первого вдоха. Для него день рождения был не праздником жизни, а ежегодным напоминанием о смерти единственного человека, который мог бы полюбить его просто за то, что он есть. — Отец… — его голос надломился. — Он ненавидел меня с первой секунды. Каждое слово, каждый взгляд… он всегда давал мне понять, кто виноват. Он ненавидел меня тогда, и ненавидит сейчас. Именно из-за этого. Он судорожно вздохнул, и в груди у него что-то хрипнуло, будто слова физически причиняли ему боль. — Понимаешь? — он почти прошептал это, и его губы горько искривились. — Я не просто «ошибка». Я тот, кто забрал чужую жизнь, чтобы получить свою. Я — убийца. Своего самого близкого человека. Он искренне верил в каждое своё слово, и эта непоколебимая, тихая уверенность в собственной вине пугала её больше, чем любая вспышка гнева. Внутри неё всё вскипело. Гнев, чистый и обжигающий, вытеснил страх. Она злилась на его отца, на этого незнакомого жестокого человека, который годами отравлял жизнь собственного сына. Злилась на эти ядовитые слова, которые Сакура принял как истину, сделав их своей тюрьмой. Не помня себя от рывка эмоций, она с силой толкнула его в грудь. Сакура, совершенно не ожидавший отпора, пошатнулся, потерял равновесие, и они оба рухнули на холодный пол. Она тут же нависла над ним, мертвой хваткой вцепившись в ворот его футболки, не давая ему отстраниться. — Замолчи! Просто замолчи! — выкрикнула она, и её голос задрожал от ярости и слез. — Это неправда! Всё, что он тебе говорил — это гнусная, мерзкая ложь! Сакура смотрел на неё снизу вверх, в его глазах застыл шок. Он никогда не видел её такой. — Твой отец — просто ужасный, слабый человек! — продолжала она, почти срываясь на крик. — Как он посмел заставить страдать собственного ребёнка? Единственное сокровище, которое оставила ему любимая женщина! Ты — подарок, который она ему вручила, а он... он растоптал его! Подумай сам! Если бы твоя мама сейчас слышала это... представь, как ей было бы больно! Слышать, что её сын, ради которого она отдала всё, называет себя убийцей. Ей было бы в тысячу раз больнее, чем мне сейчас! Ты думаешь, она хотела бы для тебя такой жизни? В вечной вине и одиночестве? Он замер, и его тело, до этого напряженное как струна, вдруг обмякло, став пугающе беззащитным. ​Его глаза, широко распахнутые и полные шока, заметались по её лицу. В них отразилось чистое, первобытное осознание. Он никогда не смотрел на это с такой стороны. Для него мама всегда была лишь тенью из прошлого, жертвой, а он — причиной её исчезновения. Но мысль о том, что он причиняет ей боль прямо сейчас, своими мыслями и своей ненавистью к себе, прошила его насквозь. Она всхлипнула, и горячая слеза упала прямо ему на щеку. — Твоё рождение — это самое прекрасное, что случилось в этом мире! Ты слышишь?! Ты дорог этой жизни. Тебя ценят, тебя уважают, тебя любят! Суо, Нирей... все ребята из Фурин пойдут за тобой в огонь. Простые жители города улыбаются, когда видят тебя, потому что знают, какое у тебя огромное и доброе сердце. Ты помогаешь всем, даже когда тебе самому паршиво! Она рванулась вперёд и крепко обхватила его за шею, прижимаясь к нему всем телом, словно пытаясь защитить от невидимых ударов прошлого. Её голос, сорванный от крика и слёз, теперь звучал прямо у самого его уха, горячий и отчаянный. — Ты дорог им всем... — она зажмурилась на мгновение, а потом открыла глаза, в которых светилась вся её душа. — И ты бесконечно дорог мне, Сакура. Пожалуйста... не смей больше себя ненавидеть. Она сильнее зарылась лицом в изгиб его плеча, и её плечи затряслись от рыданий. Гнев ушёл, оставив только всепоглощающую нежность и боль за него. ​— Ты дорог мне... мне невыносимо, слышишь? Невыносимо слышать, как ты себя уничтожаешь! — Она всхлипнула, и слова признания, которые она так долго хранила в тайне, сорвались с губ сами собой. — Потому что я люблю тебя... Я люблю тебя, Харука! ​Сакура замер, словно поражённый молнией. Его тело стало каменным, а дыхание перехватило. В его голове, где годами звучал холодный голос отца и приговор «убийца», воцарилась оглушительная тишина, пробитая лишь одним словом: «люблю». Он никогда не слышал этого слова в свой адрес. Оно казалось ему чем-то из другого мира, чем-то, чего он был недостоин по определению. ​Его глаза широко распахнулись, в них отразилось чистое, детское изумление. Шок был настолько велик, что он даже не сразу почувствовал, как по его щекам потекли слёзы — первые настоящие слёзы за долгие годы. ​Медленно, почти боясь, что она исчезнет, если он шевельнётся, Сакура поднял руки. Его пальцы коснулись её спины, и он наконец решился — крепко, до боли, обнял её в ответ. Вся его напускная сила, вся броня и колючесть рассыпались в прах. Он уткнулся лицом в её шею, пряча глаза, и из его груди вырвался глухой, надрывный всхлип. ​Он плакал беззвучно, содрогаясь всем телом, отдавая этой единственной девушке всю ту боль, которую копил с самого рождения. В её объятиях, под звуки её признания, Харука Сакура впервые за шестнадцать лет почувствовал, что ему не нужно извиняться за то, что он дышит. Он был дома. И он больше не был один. Постепенно рыдания утихли, оставив после себя лишь тяжелое, прерывистое дыхание и оглушительную тишину пустой квартиры. Она медленно отстранилась от него, хотя ее ладони все еще бережно покоились на его плечах. Сакура сидел на полу, опустив голову; его черно-белая челка закрывала глаза, а по щекам все еще бежали редкие дорожки слез, которые он даже не пытался смахнуть. Он выглядел так, будто с него содрали старую, тяжелую броню, и теперь он просто не знал, как дышать без этого груза. Она мягко взяла его лицо в свои ладони, заставляя его поднять взгляд. Ее собственные глаза были опухшими от слез, но в них светилась стальная, непоколебимая решимость. — Посмотри на меня, Сакура, — тихо, но твердо произнесла она. Он нехотя подчинился. В его взгляде больше не было льда — только бесконечная усталость и капля робкого, почти детского доверия. — Чтобы я больше никогда... слышишь, никогда в жизни не слышала от тебя этих слов, — сказала она, и в ее голосе прозвучала такая сила, что Сакура невольно вздрогнул. — Ты не убийца. Ты не ошибка. И ты не причина чьей-то боли. Ты — Сакура Харука, защитник этого города и человек, который заставляет мое сердце биться чаще. Она на мгновение замолчала, заглядывая ему в самую душу, и добавила, выделяя каждое слово: — Больше не смей так говорить о себе. Не смей предавать ту любовь, с которой тебя подарили этому миру. С этого момента... ты будешь видеть себя моими глазами. Понял? Сакура молчал, ошеломленно переваривая ее настойчивость, которая оказалась именно тем, что было ему нужно. Это был приказ, который он — впервые в своей жизни — был готов исполнить без малейшего сопротивления. Он сглотнул, чувствуя, как внутри разливается странное, непривычное тепло, и едва заметно кивнул, не сводя с нее глаз. Кончики его ушей снова начали розоветь, возвращая ему его привычный облик, но в глубине его зрачков что-то навсегда изменилось. Тьма, в которой он жил, наконец-то начала отступать. Она медленно поднялась с пола, чувствуя во всём теле странную лёгкость, будто вместе со слезами из неё вышли все страхи. Сакура встал следом — молчаливый, всё ещё немного растрёпанный и непривычно тихий. Его взгляд следовал за каждым её движением, словно он боялся, что она сейчас просто растворится в воздухе. — Мне... мне нужно умыться. Можно в ванную? — негромко спросила она, стараясь не смотреть ему прямо в глаза. Сакура молча кивнул и повёл её к двери, который находился в конце небольшого коридора. Она быстро юркнула туда, чувствуя, как за спиной закрывается дверь, отсекая её от тяжёлой атмосферы комнаты. Холодная вода приятно обожгла лицо. Смывая следы слёз, она смотрела на своё отражение в мутноватом зеркале. В груди всё ещё дрожало эхо недавней бури. Она была искренне рада, что нашла в себе силы высказать всё это, что не позволила ему и дальше тонуть в собственной тьме. Но тут её прошиб холодный пот. Я же сказала это... Я буквально призналась ему в любви, — пронеслось в голове. Она бессильно опустилась на пол и закрыла лицо ладонями, чувствуя, как щёки начинают гореть. Дура, какая же я дура! Всё шло так искренне, так правильно, а я вывалила это прямо на него, когда он и так был на грани. Что теперь будет? Как мне смотреть ему в глаза? Она отчаянно надеялась, что в том эмоциональном хаосе Сакура просто не придал значения её словам, списав всё на общий накал чувств. Сделав несколько глубоких вдохов и кое-как приведя в порядок волосы, она решилась выйти. Она осторожно приоткрыла дверь и шагнула в коридор, но тут же едва не вскрикнула от неожиданности, прижав руки к груди. Сакура не ушёл в комнату. Он стоял прямо у стены рядом с дверью, скрестив руки на груди и опустив голову. Услышав щелчок замка, он резко выпрямился. Его лицо всё ещё было бледным, но кончики ушей пылали ярко-красным цветом. Он явно ждал её. И по тому, как напряжённо заходили желваки на его скулах, стало ясно: он не забыл ни единого слова из того, что она сказала там, на полу. — Ты... это... — начал он, запинаясь и отводя взгляд в сторону, но так и не давая ей пройти мимо. — Ты закончила? Она мгновенно вспыхнула, почувствовав, как жар приливает к щекам, и часто закивала, не поднимая глаз. — Да... да, всё, я закончила! — выпалила она, стараясь придать голосу будничный тон. — Ты, наверное, тоже хочешь умыться? Прости, что я так долго... Иди, конечно. Она боком, почти вплотную притираясь к стене, попыталась проскользнуть мимо него в полумраке узкого коридора. Ей казалось, что если она сейчас окажется в комнате и займется чем угодно — хоть разглядыванием обоев, — это спасет её от неминуемого разговора о том, что было сказано на полу. Она уже почти миновала его, чувствуя кожей исходящее от него тепло, как вдруг его пальцы, всё еще немного дрожащие, осторожно, но крепко обхватили её запястье. Она замерла, как вкопанная. Сердце в груди сделало кульбит и застряло где-то в горле. Сакура не двинулся с места. Он продолжал стоять, прислонившись спиной к стене, и его хватка была не требовательной, а скорее... просящей. Будто он боялся, что если отпустит её сейчас, то вся та искренность и тепло, что наполнили его пустую квартиру, исчезнут вместе с ней. — Погоди, — негромко произнес он. Его голос звучал хрипло, и в нем не было ни капли привычной колючести. Он медленно повернул голову к ней. В тусклом свете коридора его глаза казались огромными. Он всё еще не смотрел прямо на неё, изучая носки своих ботинок, но его лицо горело так сильно, что это было заметно даже в темноте. — Ты... — он замолчал, подбирая слова, и его пальцы на её запястье чуть заметно сжались. — Ты это серьезно? Ну... про то, что ты сказала. Там, на полу. Он сглотнул, и она увидела, как напряглась его шея. — Про то, что... любишь. Это ведь не просто так было? Чтобы я... ну, перестал ныть? Он наконец поднял на неё взгляд — полный такой щемящей надежды и страха одновременно, что у неё перехватило дыхание. Сакура стоял перед ней, полностью открытый, лишенный всякой защиты, и ждал её ответа так, словно от этого зависела вся его дальнейшая жизнь. Теперь она поняла: он не просто не забыл эти слова. Он зацепился за них, как за единственный спасательный круг. Пути назад не было. Она медленно повернулась к нему, и, хотя сердце в груди отбивало безумный ритм, ее взгляд был ясным и твердым. — Да, — прошептала она. — Я серьезно, Сакура. Я люблю тебя. Она сделала крохотный шаг ближе, не разрывая контакта. — И пришла я сюда вовсе не потому, что мне было «далеко идти до дома». Я соврала. Я пришла, потому что места себе не находила от волнения. Я знала, что тебе плохо, и просто... просто не могла оставить тебя здесь одного. Не сегодня. Сакура застыл. Его рука, державшая ее запястье, на мгновение ослабла, а потом пальцы переплелись с ее пальцами, сжимая их почти судорожно. Он смотрел на нее так, будто она была единственным источником света в этой темной квартире, и в его глазах отражалось целое море чувств: неверие, благодарность и что-то еще, глубокое и бесконечно нежное. — Ты... — он запнулся, и его лицо вспыхнуло таким густым румянцем, что, казалось, в коридоре стало жарче. — Ты... серьезно? Из-за меня? Он судорожно сглотнул, несколько раз открыл и закрыл рот, тщетно пытаясь вернуть себе привычный суровый вид. Но броня была разбита окончательно. Он отвел взгляд в сторону, нелепо дернул плечом, и наконец, запинаясь и путаясь в буквах, выдавил: — Я... я то-тоже... — он замолчал, набрал в легкие побольше воздуха и, зажмурившись, выпалил: — Я тоже тебя люблю! Ясно тебе?! Его голос сорвался в конце, и он тут же уткнулся лбом в ее плечо, пряча горящее лицо. — Я вообще не понимаю, как это вышло... и почему ты... — пробурчал он уже тише, почти в ткань ее спортивки. — Но я места себе не находил весь день, думая о том, что ты там, в кафе, без меня. Его пальцы, переплетенные с её, слегка подрагивали, и она чувствовала, как жар от его лица передается ей через ткань одежды. — Я… я никогда об этом не думал, — глухо начал он, и его голос, вибрирующий у её шеи, заставил её сердце замереть. — Ну, в смысле, что кто-то может… так. Что ты можешь смотреть на меня и не видеть во мне только эти чертовы волосы или глаза. Или ходячую проблему. Он сильнее сжал ее руку, словно давая молчаливое обещание больше никогда не отпускать. — Когда ты улыбалась мне в кафе или приносила чай… я злился на себя, потому что внутри всё переворачивалось. Я думал, что просто схожу с ума. А сегодня, когда я сидел здесь один, я… — он запнулся, подбирая слова. — Я понял, что тишина в этой чертовой квартире стала невыносимой только потому, что в ней нет твоего голоса. Я не знал, как называются эти чувства, но теперь… теперь я точно знаю. Я люблю тебя. И мне… мне страшно от того, насколько это сильно. Она слушала его, затаив дыхание, и чувствовала, как по щекам снова катятся слезы — на этот раз чистые, приносящие облегчение. Его признание, такое неуклюжее, честное и полное той самой уязвимости, которую он так долго прятал, было для неё ценнее любых красивых речей. Она медленно подняла свободную руку и запустила пальцы в его мягкие, черно-белые волосы, нежно поглаживая затылок. — Сакура… — выдохнула она, прижимаясь щекой к его макушке. — Тебе больше не нужно бояться. Она слегка отстранилась, чтобы заглянуть в его лицо. Сакура наконец поднял голову, и его взгляд — смущенный, влажный от недавних слез, но такой искренний — встретился с её глазами. Она улыбнулась сквозь слезы, чувствуя, как внутри расцветает абсолютное, безоблачное счастье. — И теперь я никуда не уйду. Слышишь? — прошептала она. Сакура смотрел на неё, и на его губах впервые за весь этот бесконечный вечер появилась слабая, почти невесомая улыбка. Он всё еще выглядел смущенным до корней волос, но тот холод, что сковывал его сердце в начале их встречи, окончательно растаял в тепле её ладоней. Их прервал резкий, бодрый звук будильника. Она вздрогнула и поспешно вытянула телефон из кармана. На экране высветились цифры: 00:00. 1 апреля. Его день рождения официально наступил. Сакура, всё еще прижимая её руку к своей, недоуменно нахмурился, его голос прозвучал хрипло: — Что это? Что случилось? Вместо ответа она мягко высвободила свои ладони и, широко расставив руки, преградила ему путь, заставляя остановиться. В её глазах заплясали лукавые и радостные искорки, которые он никогда раньше не видел в ней. — Стой здесь! — скомандовала она, сияя от волнения. — Ни с места, Сакура. Просто жди, я сейчас вернусь! — Эй, ты куда? Что ты задумала? — растерянно бросил он ей вдогонку, но она уже сорвалась с места. Её шаги гулко отдавались в тишине квартиры, пока она бежала на кухню. Пальцы мелко дрожали, когда она открывала картонную коробку. В полумраке кухни белоснежный крем торта, который она с такой любовью готовила вместе с Котохой, казался почти волшебным. Она быстро воткнула свечи в мягкий бисквит и, чиркнув спичкой, зажгла их одну за другой. Маленькие огоньки весело затрепетали, разгоняя тени по углам. Она осторожно взяла торт в руки и медленно, стараясь не загасить пламя, вышла обратно в коридор. Сакура так и стоял там, где она его оставила — застывший, нелепый в своем замешательстве, с замершим на губах вопросом. Но когда из темноты кухни выплыл мягкий, золотистый свет свечей, он осекся. Его глаза расширились. Он смотрел на торт, на пляшущие огоньки, отражающиеся в его разноцветных зрачках, и на неё. Она шла к нему, освещенная этим теплым сиянием, и её улыбка была такой искренней, такой полной обожания, что у него перехватило дыхание. В этот миг она казалась ему самым прекрасным созданием во всей вселенной. — С днём рождения, Сакура! — звонко произнесла она, останавливаясь прямо перед ним. — Я так счастлива, что ты родился в этот день. Я бесконечно рада, что ты есть в этом мире и что ты сейчас здесь, со мной. Сакура молчал. Его горло перехватило, а в груди разлилось такое мощное, сокрушительное тепло, что ему захотелось снова зажмуриться, чтобы убедиться — это не сон. Он смотрел на торт, который она принесла специально для него, на её светящееся лицо, и внезапно понял: этот день больше не принадлежит боли. Теперь 1 апреля — это день, когда его любят. — Ты... ты правда всё это... для меня? — прошептал он, и его голос дрогнул от невыразимой нежности. Он поднял на неё взгляд, и в нём была бесконечная благодарность за то, что она принесла свет в его одинокую, темную квартиру и в его израненное сердце. Маленькие огоньки свечей дрожали в его глазах, отражаясь в них золотистыми искрами, и Сакура почувствовал, как к горлу снова подступает комок. Он изо всех сил пытался сдержаться, закусив губу, но предательская влага снова застелила обзор. Слёзы одна за другой покатились по его щекам, падая прямо в ворот футболки. — Эй... ну ты чего... — прошептала она, тепло улыбаясь ему через сияние свечей. Сакура резко вскинул свободную руку и поспешно, почти сердито, вытер глаза рукавом, шмыгнув носом. Ему было неловко от собственной слабости, но в этой комнате, рядом с ней, его «броня» больше не работала. — Да я... просто дым от свечей в глаза попал, ясно тебе?! — буркнул он, хотя его голос, сорвавшийся на октаву выше, выдавал его с потрохами. Она лишь тихо рассмеялась, не став подкалывать его, и придвинула торт чуть ближе к его лицу. — Ну же, Сакура. Уже полночь. Пора загадывать желание, — её голос звучал мягко и ободряюще. — Только самое заветное. То, чего ты хочешь всей душой. Сакура замер. Раньше у него не было желаний, кроме одного — стать сильнее, чтобы выжить. Но сейчас, глядя на её лицо, освещенное теплым светом, он понял, что его старые цели кажутся пустыми. Он закрыл глаза всего на мгновение. Ему не нужно было долго думать. В его голове пронеслась лишь одна четкая, обжигающая мысль: Пусть этот момент никогда не закончится. Пусть она всегда будет рядом. Он открыл глаза, встретился с её полным нежности взглядом и, набрав в легкие побольше воздуха, резким выдохом задул свечи. Комната на мгновение погрузилась в темноту, оставив лишь тонкие струйки сизого дыма, пахнущего воском и сладкой ванилью. Но эта темнота больше не была пугающей или одинокой. В ней Сакура чувствовал её присутствие, её дыхание и ту невидимую связь, которая теперь соединяла их крепче любых цепей. — С днём рождения Сакура, — услышал он её нежный шепот в полумраке, и в этот миг Сакура Харука впервые по-настоящему поверил, что его жизнь — это дар, а не проклятие.

***

Мягкий полумрак коридора сменился ярким светом лампы, когда Сакура, все еще немного дезориентированный от избытка чувств, нащупал выключатель. Они переместились на небольшую кухню, где воцарилась суетливая, но уютная атмосфера. Поиск тарелок превратился в настоящий квест: в холостяцком жилище Сакуры, который привык перекусывать на ходу, посуда была редкостью. С трудом отыскав две разномастные тарелки и пару вилок с ножом, она аккуратно разрезала торт. Сакура стоял рядом, не сводя глаз с угощения. Теперь, при полном свете, он смог рассмотреть его по-настоящему. Торт был покрыт нежным кремом, а сверху красовалась аккуратная надпись: «Сильному и доброму Сакуре.». Для него, человека, привыкшего к грубости и серости, этот торт казался чем-то нереальным, почти произведением искусства. — Вот, держи, — она поставила перед ним тарелку на маленький, видавший виды стол. — Я... я сама его готовила. Сакура замер с вилкой в руке, его глаза округлились от искреннего изумления. — Серьезно? — выдохнул он, переводя взгляд с идеальных коржей на её раскрасневшееся лицо. — Ты сама... испекла это? Она неловко заправила прядь волос за ухо и тихо рассмеялась, признаваясь: — На самом деле, готовка — это совсем не моё. На кухне я обычно творю полный хаос. Это было ужасно тяжело, Сакура! Я сто раз переделывала крем и боялась, что коржи подгорят. Котоха мне немного помогала, но я так старалась, чтобы всё получилось... Она с надеждой и легким опасением посмотрела на него, когда он поднес первый кусочек ко рту. — Я очень надеюсь, что тебе понравится. Я вложила в него всё, что чувствовала. Сакура осторожно попробовал торт. Сладость крема и мягкость бисквита были идеальными, но дело было даже не в кулинарных навыках. Он чувствовал в каждом кусочке ту заботу и тепло, которыми она окружила его в этот вечер. — Это... — он замолчал на секунду, проглатывая комок в горле, и посмотрел на неё с такой обезоруживающей нежностью, что слова были уже не нужны. — Это самый вкусный торт, который я когда-либо ел. Спасибо. Он опустил голову пониже, стараясь скрыть, как снова предательски задрожали его губы, но на этот раз это была дрожь абсолютного, безграничного счастья. Она недоверчиво прищурилась, внимательно вглядываясь в его лицо, и в её голосе прозвучала забавная смесь надежды и сомнения: — Ты ведь не врешь мне, Сакура? Только честно! Я же знаю, что я не мастер на кухне... Может, он слишком сладкий? Или коржи суховаты? Он замер с вилкой в руке, и на его лице, всё ещё хранившем следы недавних слёз, вдруг промелькнула тень той самой мальчишеской дерзости, но на этот раз — удивительно мягкой. Сакура тихо, почти неслышно рассмеялся. Это был нежный звук, который заставил её сердце пропустить удар. — Не вру я, глупая, — мягко произнёс он, и в его глазах, смотрящих на неё поверх тарелки, светилось такое обожание, что любые сомнения рассеялись сами собой. — Он действительно очень вкусный. Правда. Он отправил в рот ещё один кусочек, зажмурившись от удовольствия, и добавил уже тише, глядя прямо ей в глаза: — Знаешь, я никогда не ел ничего подобного. Не потому что это торт... а потому что ты сделала его для меня. Это... это самое лучшее, что я когда-либо пробовал. Его смех и эта искренняя похвала подействовали на неё лучше любого успокоительного. Она наконец расслабилась и тоже потянулась к своей тарелке, чувствуя, как уютная тишина кухни наполняется теплом. Сакура ел не спеша, смакуя каждый кусочек, и то, как бережно он относился к этому неидеальному, сделанному с таким трудом подарку, говорило ей больше тысячи признаний. В этот момент, на крохотной кухне под тусклым светом лампы, они оба понимали: этот торт стал символом того, что горькое прошлое Сакуры наконец-то начало сменяться чем-то по-настоящему сладким и светлым.