Часть 6

      Ночь была густой и холодной, как свинцовая вода. Гермиона с трудом дышала, её тело дрожало даже под одеялом. И в этот сон ворвалась память: мутная, страшная, почти живая. Она снова оказалась в Малфой Мэноре, в холодных каменных залах, где каждая тень казалась живой. Беллатриса стояла рядом, её глаза горели безумным светом. Гермиона чувствовала боль — удар по ребрам, по лицу, шипение заклятий, каждый из которых оставлял жгучее ожоговое чувство внутри, словно магия выжигала плоть изнутри.       — Ты думала, можешь убежать, маленькая грязнокровка? — слышался голос Беллатрисы, а снаружи хохот переплетался с заклятиями.       Гермиона пыталась уклониться, поднять палочку, но руки не слушались, ноги словно приросли к холодному каменному полу. В её груди билось ощущение безысходности, каждая мысль сжигалась страхом. Она видела, как стены сжимались, как темнота сгущалась, затягивая её в себя. Звуки заклятий превращались в гул, смешанный с собственным хрипом и стонами — будто воздух сам пытался сжать её лёгкие. И вдруг среди этой тьмы, сквозь боль и ужас, она заметила силуэт. Тот самый, кого она ждала увидеть. Малфой. Он стоял в конце коридора, бледный, с лицом, напряжённым, почти без эмоций, но глаза его… глаза были живыми. Он протянул руку, как будто хотел остановить свою тётю.       — Грейнджер… — прозвучал его голос, тихо, дрожащий, почти шёпотом. Темнота поглотила всё вокруг, а крик, вырвавшийся из груди, слился с эхом прошлого ужаса. И затем она резко проснулась, сердце бешено колотилось, тело было пропитано потом. Комната в лазарете казалась слишком яркой, слишком реальной. Она прикусила губу, пытаясь отдышаться.       — Грейнджер говорю! Господи… можно хоть раз не кричать так? — послышался хриплый, насмешливый голос за ширмой.       Гермиона вздрогнула и узнала тон — Малфой. Сон отступил, оставив после себя только тянущуюся боль и гулкое чувство тревоги. Гермиона обернулась, слегка смущённая, но привычно раздражённая.       — Что с тобой было днем? Ты молчал весь день… — голос дрогнул, но она уже не могла сдержать тревогу.       — Не о чем было говорить, — он сказал мягко, но с привычной саркастичной ноткой. — Я принял зелье сна без сновидений. Спал, отдыхал… пока твой раздражающий и не прекращающийся вопль не разбудил меня.       Гермиона нахмурилась, пытаясь подобрать слова.       — Неужто ты переживаешь за меня? А Поттер не разозлится? Или твоя рыжая подружка? — усмехнулся он, и в его голосе проглянуло что-то почти уязвимое. — Кстати, о девчонке Уизли. Мне даже лестно, что ты защищала детей Пожирателей перед ней и этим несносным Кингсли. Смотри, чтобы они не отказались от тебя.       Гермиона покраснела. Она хотела ответить, но слова застряли в горле, слиплись в клубок чувств, которые она не могла упорядочить.       — Ты же спал... как ты мог слышать наши диалоги? — тихо проговорила она, почти шёпотом.              — Я чутко сплю. Когда живешь в холодном поместье, кишащем Пожирателями, змеями и бессмертным ублюдком, в поместье, где совсем недавно убили твоих родителей, чуткость во сне — это необходимость, Грейнджер, — сказал он, голос тихий, почти шепот.       Гермиона вздрогнула. Воспоминание ударило её, словно ледяная вода. Она задыхалась.       — Волдеморт… он… — выдавила она. — Он лишил тебя семьи…       Если бы Гермиона могла видеть Драко, то она бы увидела как закатил глаза, и лицо его стало напряженное, будто он готовился к атаке.       — Я никогда не думал, что смогу сказать это вслух. Но их убили… так бессмысленно, так жестоко… — в голосе впервые дрогнула нотка боли, почти детская.       Гермиона чувствовала, как сердце сжимается. Она пыталась пододвинуться ближе, тихо, словно боясь нарушить этот хрупкий момент.       — Как ты справляешься?       — Справляюсь… по-своему, — сказал он тихо, — Я продолжаю жить, потому что иначе их смерть бы стала еще более бессмысленней. А чтобы выжить, открою тебе секрет, гриффиндорка от макушки до пят, приходится быть хладнокровным, равнодушным и постоянно наготове. Иначе… — он вздохнул, почти с горечью. — Иначе я готов рухнуть прямо сейчас.       Гермиона сжала кулаки, пытаясь сдержать слёзы.       — Это так... несправедливо… я не понимаю… — прошептала она. — Они… они были твоей единственной семьёй…       — Да, — согласился он, тихо, почти неслышно. — И теперь я абсолютно один. И, знаешь, это горько — видеть, как мир требует от тебя быть сильным, когда внутри ты ещё ребёнок, который потерял всё.       Тишина между ними натянулась, словно тонкая нить, способная лопнуть от любого неосторожного слова. Только дыхание — её частое, сбивчивое, и его — хрипловатое, усталое — наполняло пространство, разделённое узкой ширмой.       — Я… — начала Гермиона негромко, будто боялась потревожить воздух, — я тоже потеряла родителей. Но… не так, как ты. Я сделала это... сама.       Малфой молчал, но она чувствовала, что где-то там, рядом, за ширмой, он все равно слушает.       — Я стёрла им память. Сделала из них других людей и отправила в Австралию. Они живут там свою другую жизнь, думают, что у них никогда не было дочери. — Голос дрогнул. — Я просто хотела их спасти. Но теперь… иногда кажется, что спасла только тела, а не жизнь. Что ту семью, что у нас была, я уничтожила собственными руками.       Она на мгновение прикрыла глаза. Веки обожгло солёной влагой.       — И когда думаю о том, что когда-нибудь, возможно я смогу им вернуть память… — её голос стал тише, — мне страшно. Что, если ничего не выйдет, и они не узнают меня? Или, что еще хуже, если мы не... если мы не сможем одолеть темную сторону... я навсегда останусь для них чужой. До самой нашей смерти.       Повисла долгая пауза. Гермиона даже подумала, что говорит это все в стену и Малфой даже не слушал ее.       Но он ответил не сразу. Его голос прозвучал глухо:       — Грейнджер… ты же должна знать, что нельзя позволять себе слабость. Особенно перед теми, кто был твоими врагами.       Она подняла взгляд, поражённая тем, как ровно он это сказал.       — Врагами? — с вызовом, почти шёпотом. — Но посмотри теперь, где мы сейчас. Одинокие, раненные, пытаемся выжить на одной стороне.       Он усмехнулся — едва заметно, как будто усмешка должна была принадлежать только ему самому себе.       — Кто бы мог подумать, да? Наследник древнего могущественного рода и выскочка из Гриффиндора обсуждают серьёзные вещи, будучи не в состоянии даже самостоятельно встать на ноги.       — Объясни мне одно, — тихо, но твёрдо сказала она, — зачем ты делал всё это? Зачем ты постоянно меня унижал, поддевал, называл… так?       Он не ответил. Сначала просто молчал, и Гермионе показалось, что он не найдет слов вовсе. Потом всё же произнёс:       — Потому что это было проще. Проще ненавидеть, чем признать, что ты ломала всё, во что я привык верить.       Она не отводила взгляда, а он продолжил — уже спокойнее, с хрипотцой, словно сам удивлялся собственной откровенности:       — Ты была другой. Не просто умной — а какой-то раздражающе несгибаемой. Даже свободной. А я жил в мире, где всё было расписано: чистота крови, статус, имя, будущее. А потом появилась ты — и показала, что всё это пыль. Для меня это было… — он усмехнулся, но в его голосе прозвучала усталость, — хуже, чем пощёчина.       Гермиона замерла.       — Когда ты называл меня грязнокровкой, — произнесла она тихо, глядя в пол, — это было как удар ножом. Каждый раз. Я старалась держаться, не показать, но внутри… будто всё рушилось.       Малфой захрипел.       — Знаю, — ответил он едва слышно. — И, тогда знал и чувствовал, как тебя это ранит.       И через минуту раздумий он продолжил:       — Но я жалею. О каждом разе, когда я произносил это слово.       Гермиона нахмурилась и подняла голову, будто могу увидеть его там за ширмой. Ей было интересно, как сейчас выглядит его выражение лица.              Он продолжал, но голос чуть заметно дрожал:       — Мы все были отравлены. Семья, окружение, даже школа. Нас с пеленок учили ненавидеть. И я долго верил, что это правильно. А теперь… теперь просто вижу, насколько это было глупо и бессмысленно. — Он усмехнулся, но теперь в этом звуке было что-то светлое, почти грустное. — Может, потому что теперь не осталось никого, перед кем нужно притворяться.       Она улыбнулась сквозь слёзы.       — Может быть. Некоторое время они просто молчали. Воздух в лазарете стал мягче, будто сам устал от боли, пролитой здесь за последние дни.       — Грейнджер, — произнёс он вдруг, с усталой иронией, — не привыкай к моей откровенности. Это… разовая акция, и видимо, побочный эффект зелья крылатого корня.       Она тихо рассмеялась, утирая глаза.       — А я и не собиралась, Малфой.       Снаружи где-то хлопнула дверь, послышался приглушённый шаг дежурного целителя. Но между ними стояла иная тишина — не ледяная и не неловкая, а уставшая, почти человечная. Тишина двух людей, которые слишком долго воевали, чтобы наконец позволить себе просто поговорить.