Часть 9

      Утро в лазарете выдалось удивительно тихим — тишина стояла почти вязкая, как густое зелье, давая больным ещё немного передышки. Только редкое покашливание из соседней палаты и мерный стук капель по подоконнику нарушали этот сонный ритм. За окном все еще шёл дождь, серый и усталый. Он словно медленно стекал с неба: длинные капли ползли по стеклу, сливаясь в узкие потоки. Иногда ветер прижимал их к раме, и на мгновение казалось, будто замок вздыхает где-то за стеной.       Гермиона проснулась раньше обычного. Некоторое время просто лежала, слушая, как вдалеке перекликаются часы, и как где-то в соседней палате тихо булькает зельеварочный котёл — размеренно, почти убаюкивающе. В воздухе стоял смешанный запах лекарственных трав и влажного камня — типичный для больничного крыла, но почему-то теперь он казался ей почти родным.       Попробовала пошевелить ногами — безуспешно. Тело всё ещё не вернулось из той тьмы, куда её затянуло несколько дней назад. Каждое движение отзывалось тянущей болью и лёгким покалыванием. Гермиона нахмурилась, стараясь не выдать досады, и снова попыталась. Пальцы ног будто отозвались — едва заметно, но всё же.       Она потянулась к тумбочке, нащупывая стакан. Пальцы дрожали — то ли от усталости, то ли от слабости — и холодное стекло выскользнуло из рук. Стакан ударился о край стола, звякнул и покатился на пол, расплескав воду по простыне и полу.       И как раз в этот момент из-за ширмы раздался знакомый голос, ленивый и с привычной ноткой насмешки:       — Блестяще, Грейнджер, ты всегда найдешь, как испортить тихое утро.       Она закатила глаза.       — Я думала, ты днём спишь под зельями и просыпаешься только к ночи, чтобы язвить.       — Со сном нынче проблемы, — лениво ответил Малфой.       Гермиона попыталась растереть воду на простыне и подложить под нее полотенце.       — А как... как ты себя чувствуешь?       — Прекрасно, — сказал он сухо. — Если не считать боли в боку, головокружения и того, что каждая попытка вдохнуть всё ещё даётся ценой трёх проклятий. В остальном — вполне бодр.       — Звучит обнадёживающе, — заметила она, поправляя простыню. — Интересно, кто из нас первый выйдет отсюда.       — Сомневаюсь, что у меня теперь есть шанс обогнать тебя хоть в чём-то, Грейнджер.       Она чуть приподняла бровь, лениво повернув голову в его сторону, где-то там за ширмой:       — Неужели в школе ты был занят раздумьями, чтобы обогнать меня?       — Всегда, — усмехнулся он. — Ещё со второго курса. Ты же была ходячим раздражителем. Всё знала, всё умела, отвечала, не поднимая руки. Невозможно было просто сидеть рядом и дать тебе обогнать себя.       Гермиона фыркнула, но уголки губ дрогнули.       — А ты просто не выносил, когда опережали тебя.       — Возможно, — согласился он после паузы. — Но будь честна, Грейнджер: ты ведь тоже соревновалась. Хотела доказать, что можешь быть не хуже нас — этих, — он чуть усмехнулся, — «наследников древних родов».       Она замолчала. Слова, как ни странно, попали точно в цель. Да, в глубине души она действительно хотела — доказать, что кровь не делает человека лучше, что знание и упорство могут быть сильнее фамильного герба. Тогда, в юности, ей казалось, что это просто стремление быть лучшей. Но теперь, спустя годы, в этом отзывался упрямый детский вызов.       — Может, и хотела, — наконец сказала она. — Хотя тогда казалось, что я просто делаю всё как надо.       — Вечно правильная, даже когда весь мир сходит с ума, — хмыкнул Малфой.       Она чуть улыбнулась, это была не обиженная улыбка, а скорее с лёгкое признание.       — Да ладно, ты тоже не был образцом благоразумия, Малфой.       — И всё-таки нас обоих тянуло в это бесконечное соревнование, — задумчиво произнёс он. — Наверное, в этом хоть мы и были похожи.       Она покачала головой:       — Сомневаюсь.       — А зря, — ответил он спокойно. — Вспомни хотя бы святочный бал.       Гермиона удивлённо повернулась в сторону ширму, будто он мог видеть ее лицо:       — Что?       — Ты ведь тогда вышла на паркет так, будто собиралась выиграть турнир, — в голосе его проскользнула насмешка.       Воспоминание вспыхнуло неожиданно ярко. Сияние свечей под зачарованным потолком, мягкие вихри музыки, шелест платьев. Сотни взглядов — и ощущение, что её собственное сердце стучит громче всех. Тогда всё казалось таким другим, наивным: Виктор рядом шёл под ручку, Гарри растерянный где-то в толпе, Рон испепелял взглядом болгарина, а Малфой так и сидел за своим столом, скучающе крутивший бокал с тыквенным соком.       — Странно, что ты вообще туда пришёл, — сказала она, улыбаясь.       Он хмыкнул:       — Ещё бы. Я не мог пропустить событие, когда половина Хогвартса выглядело так, будто впервые узнало, что ткань можно гладить.       Она рассмеялась, и этот смех неожиданно мягко прорезал тишину лазарета. Даже дождь за окном будто стих, прислушиваясь.       — Не ожидала, что ты это вспомнишь, — сказала она, всё ещё улыбаясь.       — Трудно забыть, — произнёс он негромко. — Особенно то, что выбивается из привычной картины. Например, как одна всезнайка внезапно превратилась в девушку, на которую все начали оборачиваться. В голубом платье, если память не подводит.       Она на секунду застыла.       — Ты помнишь…?       — Сложно забыть зрелище, от которого даже Крам выглядел как статуя, — невозмутимо добавил он.       Гермиона не знала, что ответить. Сердце почему-то гулко ударило в груди, словно кто-то случайно тронул старую струну.       — А ты, значит, следил? — спросила она, стараясь, его поддеть.       — Я наблюдал, — поправил он. — Это разные вещи. Хотя… — он усмехнулся, — наблюдать за тобой тогда было, признаюсь, довольно любопытно.       Слова прозвучали так тихо, что Гермиона почти решила, что ей послышалось. Она отвела взгляд, чувствуя, как щеки предательски теплеют.       — Ты умеешь говорить гадости с таким видом, будто это комплимент.       — Годы практики. А сама то... вроде вечно играла в идеальную — а потом раз, и прокололась.       — Прокололась? — переспросила она, подозрительно прищурившись.       Он лениво потянулся, делая вид, что говорит о пустяках.       — Ну да. Вроде всегда высчитывала свои шаги наперед, а прокололась на зельях. Шестой курс, Амортенция.       Она мгновенно напряглась. Конечно, она помнила, но сделала вид, будто этого и не было. Она всегда так делала.       — Что… что ты имеешь в виду?       — О, не прикидывайся, — его голос стал мягким, насмешливым. — Помню, Слизнорт тогда попросил каждого описать, чем пахнет его любовное зелье. Ты стояла с таким серьёзным видом, будто защищала диплом. «Свежескошенная трава, мята, пергамент…» — он изобразил её тон, — а потом вдруг осеклась, когда поняла. И покраснела так, что даже Поттер это заметил.       Гермиона почувствовала, как щёки вспыхнули снова, словно отголосок того урока ожил в воздухе.       — Не говори мне, что ты тогда… заметил?       — Ещё бы. Вся аудитория заметила, — ухмыльнулся он. — Но только один я понял, почему ты не продолжила и засмущалась. Понимаешь ли, Грейнджер, Амортенция — зелье честное. Оно выдаёт всё, что ты пытаешься прятать. Даже от самой себя.       Она на секунду отвела взгляд, хотя знала, он ее итак не видит. Сердце колотилось неровно — то ли от раздражения, то ли от чего-то другого, от чего хотелось отвернуться и сделать вид, будто разговор никогда не начался.       — Но как ты тогда догадался? — тихо спросила она, собравшись.       — Пэнси за дня два до этого рассказывала мне, чем пахнет её амортенция. И вот так сюрприз, тем же самым, представляешь? Не трудно сложно сосчитать дважды два — четыре. Тебе только повезло, что ее не оказалось в тот день с нами на уроке. Твои непослушные кудрявые локоны только так летали бы по аудитории. — В голосе его слышался самодовольный, слегка нарциссический оттенок; как будто он с удовольствием разглядывал своё отражение в чужом удивлении.       Гермиона на мгновение замерла. В голове всплыли обрывчатые кадры: уроки зельеварения, тусклый свет лаборатории, чужие голоса, и её собственное, смущённое лицо в кругу однокурсников. Что-то внутри защёлкнуло — то ли радость, то ли стыд.       — А ты… был удивлён? — тихо спросила она, как будто боялась, что вопрос прозвучит слишком любопытно.       Его голос пришёл из тени ширмы, ровный и мягкий, но в нём слышалась искра того же самодовольства:       — Был. И не только потому, что ты сумела что-то уловить в запахе любовного зелья, — его голос звучал спокойно, почти лениво, но под этой ленцой угадывалось что-то острое. — Я часто ловил твои взгляды — в Большом зале, на уроках, на квиддиче. Когда ты смотрела с трибун, а я случайно встречал твой взгляд, сидя на метле.       Он чуть усмехнулся и продолжил.       — Надо признаться, это всё же было лестно. Особенно зная, что все вокруг видели тебя рядом с рыжим недоумком — с его вечной добротой, неуклюжими шутками и красными ушами. А ты… чувствовала совсем другое.       Она почувствовала, как под кожей что-то обожгло. Слепок того воспоминания — её собственный взгляд, пойманный на нём, затем быстро отведённый, будто взгляд мог выдать больше, чем слова — выполнил круг в её голове и застыл.       — Ты видел мои взгляды, — прошептала она, уже не уверенная в тоне: вызов это или признание. — Ты понял, что я почувствовала амортенцию, и… не сказал никому?       В его голосе вновь раздалась лёгкая усмешка, но теперь в ней появилось нечто тёплое, почти уязвимое:       — Раз я ловил твои взгляды, — сказал он медленно, словно выкладывал карту, — это означает, что и я на тебя смотрел. Не всё, что заметишь, нужно тут же выставлять напоказ.       Гермиона ощутила, как в груди всё сократилось от неожиданной откровенности. Его слова звучали не как пример холодного трюка, а как негромкое признание. Он осознавал, принимал и, по какой-то своей причине, молчал.       Она попыталась подобрать что-то остроумное в ответ, но язык будто прилип к нёбу. В голове вертелась противная мысль — что если бы он тогда сказал хоть слово, если бы сплотился с насмешкой и выставил всё на смех, то она бы сразу же отпрянула, обиделась и вернулась бы в свою броню. И от этого мысли становилось ещё жарче.       — Всё равно это странно, что ты не подшутил тогда, не рассказал всем. Это ведь было бы так… по-малфоевски. С каких это пор ты научился молчать? — не выдержала она.       — С тех пор, как понял, что не всё требует доказательств, — ответил он. — Особенно когда доказательство само тебя выдаёт.       Между ними повисло молчание, но теперь оно уже не было острым, как лезвие. Оно было тёплым, как пауза между вдохом и выдохом, в которой можно было услышать не только слова, но и всё, что оставалось несказанным.