Глава 1.

      Гермиона Грейнджер провела нездоровую часть своей жизни в размышлениях о том, какими будут её последние мысли. В этих размышлениях был смысл, ведь каждый опасный год её юности приближал к неизбежному. К тому времени, когда ей исполнилось девятнадцать и она, спотыкаясь, вышла из руин старого школьного замка, девушка уже слишком хорошо знала завораживающее лицо смерти. Каким-то чудом война не привела её в эти ледяные объятия, но… было вполне естественно задаваться этим вопросом.              Она надеялась, что в тот последний миг её посетят дорогие воспоминания: зелёные холмы Чиппинг-Нортона, костлявые плечи отца, который поднимал её в детстве на руки, сияющие в огнях камина лица друзей в общей гостиной. Она размышляла о чувствах: будет ли она испытывать страх? Сожаление? Облегчение? Или, что ещё хуже, мрачную смесь из всех трёх чувств? Она спорила сама с собой о суевериях, ведь никогда не верила в богов, хотя когда-то не верила и в магию. Будет ли у неё проводник, готовый провести её «на ту сторону», о существовании которой спорят поэты и учёные, или она просто растворится в великом, немыслимом небытии?              Оказалось, всё куда прозаичнее.              Её последние мысли пришли стремительным потоком: что напрасно она потратила последнюю купюру на несвежий круассан с шоколадом из Pret A Manger; что так и не дочитает Историю магических сообществ. Том III: Западный Суссекс; что Джинни найдёт её на полу их общей квартиры, в пижаме, в краже которой Гермиона так и не призналась; что протокол вчерашнего собрания о перераспределении остатка средств предвыборной кампании так и остался несданным.              Не поставила ли она не выключенный утюг слишком близко к занавескам? Числится ли она до сих пор в регистре доноров органов? Кто расскажет Гарри и Рону? Потеряла ли она контроль над телом и обмочилась, или это унижение ещё впереди? Есть ли вообще смысл в похоронах, не говоря уже о государственных? Кто будет кормить Живоглота? И разве смерть должна быть такой запутанной, или она каким-то образом неправильно поняла, что такое смерть?              На её груди лежало что-то невероятно тяжёлое, наверное, Живоглот пришёл, решивший нанести последнее унизительное нападение. Вот только Живоглот никогда раньше не был таким тяжёлым, и его атаки всегда представляли собой точные удары по её ничего не подозревающим рёбрам. Это было что-то другое, широкое, неотступное давление, грозящее переломить хрящи в её груди. Возможно, так и должно быть, ведь Гермиона никогда прежде не умирала, откуда ей было знать? И всё же, лёжа в сгущающихся сумерках и думая о том, какой глупой она была, не проверив срок годности на склянке зелья, она чувствовала, что происходит что-то необычайно странное.       Давление сомкнулось вокруг талии, стянуло её, пока она приготовилась к тому, что у неё треснут рёбра и проткнутся лёгкие. Вот это уж точно стало бы вишенкой на торте, не так ли? Она воображала, что смерть будет похожа на полёт, но это было совсем не то. Скорее похоже на утопление.       Нет.              Что-то было не так.              Куда хуже, чем просто смерть.              Ей хотелось ползти, кричать, царапаться. Девушка не понимала, падает ли она или летит, вверх или вниз, влево или вправо. Всё, что она знала, что ей нужно освободиться от давления на груди, извиваться и крутиться, пока не сумеет выбраться, выскользнуть из-под этого.              Корни невидимых Дьявольских силков обвили её талию, руки, шею, и ей пришлось сделать то, что она сделала много лет назад: расслабиться, сосредоточиться и освободиться.              Двадцать четыре года жизни привели её к этому моменту и, собравшись с последними силами, она стала сопротивляться сокрушающей силе. Её сознание держалось едва-едва на тонкой ниточке. Она сопротивлялась до тех пор, пока шум в ушах не заглушил все разочаровывающие последние мысли. Она сопротивлялась до тех пор, пока не перестала чувствовать ни одну из своих конечностей. Она сопротивлялась до тех пор, пока тьма, просачивавшаяся в каждый уголок её разума, словно разлитые чернила, не поглотила её полностью.              И затем, как рваная резинка, что-то лопнуло.              Внезапный рывок пронзил её дряблое, безжизненное тело. Белый свет залил её взгляд, словно тысяча крошечных ножей врезались в сетчатку, и она моргнула.              — О боже… Гермиона? — послышался далёкий, но знакомый голос, и она сразу поняла, что это Джинни. Приложив больше усилий, чем требовалось, Гермиона открыла рот, чтобы сказать Джинни, что случилось что-то очень серьёзное, но не издала ни звука. Подруга уже двигалась, её расплывчатая фигура мелькала с одного края поля зрения на другой, а в ушах эхом отдавались быстрые шаги. — Я позову целителей. Даже не смей снова засыпать!              Комната прояснилась как раз вовремя, чтобы увидеть, как её длинные рыжие волосы проносятся в дверном проёме. Гермиона несколько раз моргнула, с трудом сглотнула, чтобы смочить пересохшее горло, и попыталась осмотреться. Без сомнения, она была в больнице. Над её головой висела диагностическая панель, длинные зелёные неоновые лучи обвивали руки и плечи. Она пошевелила носом, пальцами ног и рук, оценивая своё состояние.              По спине пробежал холодок, когда девушка осознала реальность своего положения.              — Наконец-то. — Другой голос привлёк её внимание, и она обернулась к дверному проёму, ожидая увидеть Джинни с целителями.              Но в проёме было пусто.              Она медленно обвела взглядом комнату, все еще не в силах повернуть голову. Девушка заметила вазу с цветами, аккуратно поставленную в центре маленького круглого столика — нарциссы, её любимые — и стопку открыток рядом. На полу у стола стоял чемодан, хорошо ей знакомый. Он принадлежал Джинни и был перенесён со своего места у камина, где он обычно стоял, упакованный и готовый к её частым тренировочным сборам по выходным. Всё это было именно тем, что можно ожидать, просыпаясь в больничной палате.              Однако ещё более неожиданным было то, что в кресле, в дальнем углу, явно чувствовал себя неуютно молодой человек. Он не был похож на целителя, не носил яркую зелёную мантию, как остальные… он был одет в довольно обычную одежду, разве что немного слишком официальную, можно даже сказать, заурядную.              Гермиона облизала губы и снова попыталась заговорить, но слова превращались в хриплый стон:              — Кто…              — Кто я? — перебил её парень, вскакивая с кресла, мгновенно заставив замолчать. На его лице читалось раздражение. — Я надеялся, что ты хотя бы это помнишь.              В нём было что-то отдалённо знакомое: ярко-зелёные глаза и кудрявая копна коричневых волос. Он выглядел молодо, но ненамного моложе её, и она отчаянно пыталась сложить всё воедино. Но ничего не сходилось. Парень был слишком юн, чтобы так злиться, и слишком незнаком ей, чтобы так злиться на неё.              Гермиона глубоко нахмурилась и снова попыталась заговорить:              — Что…              — Что я здесь делаю? — закончил за неё он, и всё, что она могла в ответ — это уставиться на него, пытаясь понять, как привлечь внимание целителей к этому разъярённому незнакомцу. — Ты скажи мне.              Её потрескавшиеся губы приоткрылись, чтобы спросить, что происходит, или, может быть, просто закричать, но дверь распахнулась, и в палату ввалилась Джинни в сопровождении небольшой армии целителей.              — Смотрите! Я же говорила, что она проснулась! — Джинни почти толкнула старшего целителя к кровати.              Через секунду его руки уже были на ней: раскрывали веки, проверяли пульс, вопросы и ответы сыпались быстрее, чем девушка успевала их осмыслить. Младший целитель стоял в изножье кровати и записывал всё, что говорил старший.              Никто, похоже, даже не обращал внимания на сердитого парня в углу. Он с Джинни? Конечно, нет… она даже не позволила бы какому-то парню купить себе напиток, не говоря уже о том, чтобы сопровождать её в больничной палате старой подруги. Тем более, кого-то настолько… разъярённого.              — Кто… — снова пропищала она, вялой рукой указывая на этого парня.              — Постарайся не говорить, дорогая, — успокаивающе сказала одна из целительниц, проводя прохладной ладонью по лбу Гермионы. — Давай просто не будем торопиться.              Она попыталась покачать головой, но её мозг в черепной коробке колыхался, как желе.              — Там… человек…              Младший целитель поднял взгляд от заметок и указал на себя.              — Я?              Гермиона стиснула зубы и снова указала взглядом мимо младшего целителя туда, где стоял незнакомец, который уже не казался совсем чужим. Он встретил её взгляд, молчаливый и непреклонный, словно бросая вызов, принять который она не могла. Девушка была уверена, что она уже видела его раньше. Возможно, в школе? Прошло столько лет, столько всего произошло…              — Там никого нет, — сказала Джинни справа от неё. Её голос был окрашен очевидной тревогой, она опустила руку Гермионы и с ожиданием посмотрела на целителей. — С ней всё в порядке?              — Смотрите… — Гермиона снова подняла дрожащий палец, стараясь не замечать, как больно ей было его двигать.              — Для пациентов нормально испытывать галлюцинации после длительного пребывания в искусственной коме, — улыбка целителя была тёплой и мягкой.              Гермионе же никогда не было так холодно.              Искусственная кома? Галлюцинации? Что происходит?              — Нет… — простонала она, но либо это не прозвучало как слово, либо её не слышали.              — Это временно, — продолжал целитель, и Джинни, похоже, с облегчением вздохнула.              Гермиона же всё ещё не могла отвести взгляд от парня в углу: руки скрещены на груди, рот сжат в раздражённую линию. Сердцебиение участилось, пока она разглядывала его. Он не выглядел галлюцинацией. Неужели у неё такое богатое воображение? Если бы он был ненастоящим, разве у него не было бы каких-то заметных отличий, например фиолетовой кожи или третьего глаза в центре лба?              Словно прочитав её мысли, парень разомкнул руки и засунул их в карманы брюк. Затем он пожал плечами… просто пожал плечами.              — Не смотри на меня так невинно, — фыркнул он, и ни одна голова в комнате не обернулась. — Это твоя вина, что я здесь.              И тут до Гермионы с силой кувалды дошло, что она точно знает, кто этот мужчина. В последний раз она видела его мальчиком, тихо пряча подбородок, чтобы скрыть лицо, пока он спешил за своими не такими тихими друзьями по школьным коридорам.              Жидкий ужас растекся по её лёгким, когда Гермиона встретила очень детализированное, очень реалистичное лицо Теодора Нотта.              Ох, подумала она, опуская голову на мягкую подушку.              Я, кажется, совсем с ума сошла.