Глава 2.

      «Our memories…well, they can be inviting…»              — Нет.              «But some are altogether…mighty frightening…»              — Теодор.              «As we die, both you and I, with my head in my hands…I sit and cry…»       Гермиона отдернула занавеску душевой и высунулась наружу, бросив раздражённый взгляд на парня, раскачивавшегося в такт, стоя у унитаза с озорной ухмылкой на лице. Та самая ухмылка, с которой она, к сожалению, успела прекрасно ознакомиться за последние восемь месяцев. Его глаза загорелись, когда девушка стиснула зубы.              — Тебе было мало того, что ты разрушил мою жизнь? — выпалила она, прищурившись. — Ты ещё и Гвен Стефани обязан испортить?              Его насмешливая улыбка стала ещё шире, и это было далеко не в первый раз, когда ей отчаянно хотелось придушить его.              — Перестань делать вид, что не хочешь мне подпеть. Подходящая же песня, правда?              — Ты нелеп, и я больше никогда не позволю тебе слушать радио, — пробормотала она себе под нос, затем задёрнула занавеску и опустила голову под струю воды, изо всех сил стараясь заглушить его пение.              «Don’t speak! I know just what you’re saying!!» — Его кошмарное исполнение разносилось эхом по кафельным стенам.              Теодор Нотт был способен на многое, но не на то, чтобы попадать в ноты. Однако он действительно умел действовать ей на нервы.              — Временно. — Так говорили целители.              Она слышала это слово слишком много раз за последние восемь месяцев, и оно могло вызвать у неё только смех. В Тео не было ничего временного, он был рядом всегда, высасывая её тающую энергию, словно вампир.              Первые шесть месяцев после того, как она чудом избежала смерти, Гермиона пыталась разузнать всё, что можно, о кудрявой обузе, с которой её свела судьба. И можно с уверенностью сказать, что в итоге у неё появилось больше вопросов, чем ответов.              Факты были следующими: в среду, 15 октября 2003 года, Гермиона Джин Грейнджер, в нежном возрасте двадцати четырёх лет, была обнаружена без сознания на полу этой самой квартиры после того, как выпила просроченный флакон Напитка из Алихоции. Целители боролись за её жизнь двадцать шесть минут подряд, прежде чем ровно в 19:12 её признали мёртвой.              В тот же самый день, в среду, 15 октября 2003 года, двадцати трёхлетний Теодор Нотт был найден на полу своего магазина зелий, лежащим в луже рвоты после того, как выпил яд, состав которого публично не разглашался. Его доставили в больницу Святого Мунго, где целители боролись за его жизнь семьдесят одну минуту, пока ровно в 19:12 его не признали мёртвым.              Двумя минутами позже, ровно в 19:14, диагностическое заклинание над головой Гермионы Грейнджер вновь уловило сердцебиение, а над головой Теодора Нотта так и осталось молчать. И всё же, когда она открыла глаза три дня спустя, он был рядом, и с тех пор не покидал её.              Дальше последовала череда приёмов у целителей, лечивших и тело, и разум, но никто из них так и не помог ей найти ответы. Даже теперь Гермиона не понимала, как он здесь оказался, зачем и главное, как от него избавиться.              Она обратилась к книгам, к ритуалам, варила зелья с мощными галлюциногенными свойствами и даже, в минуту слабости и отчаяния, обратилась к прорицательнице. Девушка изучала, копалась, кричала и швыряла древние фолианты в стены, когда те не давали ответов. Ничто не имело значения, ничто не помогало. Каждый раз, когда Гермиона открывала глаза, Тео уже ждал её.              Не было ни одного мгновения в её дне, которое не принадлежало бы ему, и последствия её попыток выкроить время для себя становились невыносимыми: его лицо выглядывало из страниц книги, стоило ей начать читать; бесконечная болтовня, когда девушка пыталась послушать радио или поспать больше четырёх часов; постоянный поток ненужных замечаний и неотступный взгляд, полный осуждения.              Он был, если вкратце, утомительным спутником.              Девушка выключила душ и постояла чуть дольше обычного, отжимая волосы. Теперь это занимало куда меньше времени, с тех пор, как Гермиона подстригла их выше плеч, и представляя себе мир, в котором она отдёрнет занавеску и увидит блаженно пустую комнату.              — Не смотри, — пробормотала она.              В ответ раздалось громкое фырканье.              — Я никогда не смотрю.              И правда, не смотрел. Но, по большому счёту, это уже не имело бы значения, потому что когда ты проводишь с кем-то двадцать четыре часа в сутки, все представления о скромности очень быстро исчезают. Тео видел её и без одежды, и в минуты болезни. От него нельзя было скрыться, как бы сильно ей того ни хотелось.              Гермиона призвала полотенце и туго обернула его вокруг тела, прежде чем выйти из ванны, пошевелив пальцами ног на пушистом коврике в форме квоффла, который Джинни привезла с последнего тренировочного сбора. Девушка взглянула на Тео и обнаружила, что он с отвращением косится на держатель для туалетной бумаги, скривив губу. Она закатила глаза.              — Мы не будем начинать это снова.              — Это безумие, держать её в таком положении.              Она улыбнулась, обнажив зубы, но без тени веселья:              — Тогда переверни.              Его взгляд скользнул к ней, и обычное озорство в глазах сменилось чистым раздражением.              — Просто поменяй.              — Не-а, — пропела она, направляясь к шкафчику и доставая небольшой набор кремов и масел. В стрессовых ситуациях ей приходилось уделять больше внимания уходу за кожей, по крайней мере так ей сказала продавщица в аптеке «Асфодель», а последний год был одним сплошным стрессом. — Если ты не платишь за жильё, у тебя нет права голоса в том, как мы ставим туалетную бумагу.              — Гермиона, твою ж мать…              — Повернись.              Тео фыркнул и отвернулся к стене. Она бросила полотенце и начала мазать кожу дешёвым увлажняющим кремом с сильным запахом искусственного кокоса. В первые послевоенные годы, когда у неё было слишком много денег и слишком сильное желание что-то доказать, Гермиона тратила неприличное количество галеонов на дорогие средства в крошечных баночках с загадочными ингредиентами вроде «аура бузины». Но в последние месяцы ей стало всё равно.              Смерть, по-видимому, действует так на человека и всё, что раньше казалось важным, перестаёт таким быть. Напоминание обо всём, что она сделала и чего не сделала, витало в воздухе в каждой комнате, а приближающиеся сроки преследовали её, как охотничья собака. Поэтому уход за кожей уже не был тщетной попыткой выглядеть моложе на первой полосе «Ежедневного пророка», а превратился в скучную часть её повседневной рутины. Что-то, чем можно занять руки. Что-то, чем можно заполнить время, которое она и не рассчитывала получить.              К тому же, запах искусственного кокоса её особо не раздражал.              — Джинни готовит блинчики, — сказал Тео с явной тоской. — Но это те самые плоские блинчики, которые давно пора запретить.              — Она готовит крепы, — поправила Гермиона, натягивая уютную пижаму, в которой она теперь почти жила. — Они превосходят эти пышные…              — Лимон с сахаром ни в какое сравнение не идут с шоколадом и ягодами, и ты это знаешь.              — Если бы ты только попробовал, ты бы не… — Она закрыла рот, поморщившись, как только её слова болезненно прозвучали в тишине.              Тео всё ещё стоял лицом к стене, но его плечи чуть опустились. Было легко забыть, кто оказался в менее выгодном положении. Гермионе, которая каждую секунду своей жизни была вынуждена находиться рядом с призраком Тео, определённо было на что жаловаться, но, по крайней мере, она была всё ещё жива. Ни у одного из них не было объяснения их связи, но только Гермиона имела возможность это выяснить.              Она могла принять душ, могла намылить волосы розмариновым шампунем и смыть его, могла завернуться в тёплое полотенце и намазаться дешёвым кремом, могла почистить зубы и почувствовать резкий вкус мяты на языке. Могла, если бы захотела, перевернуть рулон туалетной бумаги другой стороной. Могла спуститься по лестнице этой маленькой квартиры в сердце магического Лондона и взять блины у соседки по дому, выбрать начинку и съесть их.              Теодор мог только смотреть.              Она могла не только наслаждаться привилегиями, доступными лишь живым, но и ясно помнить события, которые привели к её смерти… простую ошибку, которую девушка никогда не должна была допустить. Тео же почти ничего не помнил о дне своей кончины, кроме смутных обрывков последних мгновений.              Гермиона читала газеты, добыла его отчёт о вскрытии. Всё подтверждало, что он умер по собственной воле. Провалы в его памяти заполняло упорное нежелание принимать эти отчёты как истину. Многие ночи Тео не давал ей спать, перечисляя бесконечные причины, по которым он никогда не стал бы сводить счёты с жизнью, и она старалась это игнорировать, поскольку у неё просто не хватало духа спорить с человеком о его собственной смерти.              Так они и оказались в тупике. Их жизни были связаны этим постоянным взаимным раздражением, и они осторожно обходили любые темы, которые могли разбудить «спящий кратер», в котором они жили.              — Прости, — начала она, — мне не следовало…              — Всё нормально. — Его голос был необычно высоким, как всегда, когда он лгал. — Ты закончила?              — Да, закончила. — Она оставила эту тему, потому что они оба знали правду. Для него уже было слишком поздно, и никто из них не мог ничего изменить.              Джинни действительно приготовила крепы, целую стопку. Она кивала головой, как голубь, и притоптывала в такт особенно визгливой музыке, доносящейся из её портативного радио. Куда бы Джинни ни пошла, музыка, казалось, шла за ней. Она умела найти что-то хорошее в каждой песне, которую слышала, независимо от жанра и исполнителя. Гермиона познакомила её с маггловскими радиостанциями, и с тех пор рыжая ведьма ни разу не оглянулась назад.              — Доброе утро, солнышко, — засияла Джинни, когда Гермиона забрела в их узкую кухню. Её рыжие волосы вспыхнули, как пламя, в лучах утреннего солнца, проникавшего в окно. — Доброе утро, Теодор.              — Он снова несёт чепуху про твои блины, — вздохнула Гермиона, помахав волшебной палочкой над чайником и дав ему закипеть.              Неудивительно, что Джинни так охотно поверила ей, когда Гермиона, пьяная и невнятная, рассказала ей о настойчивом присутствии Тео. Джинни видела и пережила столько же странных ужасов, сколько и остальные, и выросла на жутких историях магического фольклора. Но ни в одном языке не нашлось бы слов, чтобы выразить облегчение, которое испытала Гермиона, когда подруга посмотрела ей в глаза и просто поверила, что она говорит правду.              С тех пор её поддержка оставалась неизменной. Когда Гермиона тянулась к лекарствам, Джинни к шалфею; когда Гермиона подозревала у себя безумие, Джинни прибегала к суевериям; когда Гермиона запиралась в спальне на несколько дней подряд, Джинни всё равно стучала в дверь.              Между ними больше не было секретов, они делились всем, и с каждым днём, когда Гермиона упрямо отказывалась открывать бесконечный поток писем от Гарри или Рона, Джинни становилась её единственной связью с миром. Ей нужны были крепкие, закалённые квиддичем плечи подруги, чтобы опереться на них, особенно тогда, когда её изматывало запутанное и неотступное присутствие одного конкретного призрака. Тео, конечно, не нравилось, когда его так называли, но они не были до конца уверены, кем ещё он может быть… Существом? Духом? Придурком?              В отличие от призраков, которых Гермиона встречала раньше, тех, что летали по каменным коридорам Хогвартса и ворчали о вопиющем отсутствии уважения со стороны молодых и ещё живых студентов, Тео не выглядел бледным серебристым силуэтом своего прежнего «я». Он не носил на себе следов смерти, от его присутствия не холодало, и он не мог влиять на окружающие предметы.              Тео не был похож ни на что из того, о чём Гермиона когда-либо слышала, или о чём когда-либо писал хоть один маг.              Тео выглядел как самый обычный человек, лицо заливалось румянцем, хотя крови в его жилах уже не было, глаза искрились жизнью, которой он давно лишился. Несмотря на столь телесный облик, он всё же подчинялся известным законам духовной природы: стены, пол и любые преграды были для него лишь условностью — он мог проходить сквозь них по желанию. К сожалению, это часто происходило и с самой Гермионой, когда ей не удавалось развлекать его каждую минуту их совместного, мучительного существования.              В их ситуации было гораздо больше неизвестного, чем известного, и единственный вывод, к которому они пришли, заключался в том, что, что бы это ни было, оно связывало исключительно их двоих. Присутствие Тео рядом было не только его прихотью раздражать её, но и необходимостью. Слишком большое расстояние приводило к тому, что у обоих возникало тяжёлое давление в груди, то самое ощущение оборванной нити, которое Гермиона испытала в момент своей кратковременной смерти, и он снова оказывался рядом.              За восемь месяцев экспериментов, Гермионе удалось отдалиться от Тео примерно на десять метров, прежде чем давление становилось невыносимым. Расстояние, которое дало бы ей хоть каплю уединения, если бы рядом был кто угодно другой. Но Теодор предпочитал «не рисковать» и оставаться в пределах досягаемости. Всегда. Главная, и самая тяжёлая для девушки деталь, которая отличала Тео от других призраков, заключалось в том, что видеть и слышать его могла лишь только Гермиона. Для остальных всё выглядело так, словно она говорит (или препирается) сама с собой. И она не могла с уверенностью сказать, что это не так.              Будто почувствовав её сомнения, в этот момент дал о себе знать Живоглот: он потёрся о её ногу, громко требуя еду (скорее всего, жалуясь на то, что в его миске уже видно дно, хотя еды там оставалось немало), а затем резко замер, прижал уши и зашипел прямо на Тео изо всех сил. Возможно, Гермиона была единственным человеком, волшебником или магглом, который мог видеть Тео, но нельзя было не заметить, с какой злобой её кот смотрел на него. В первый раз, когда Живоглот попытался ударить его лапой, сердце у неё чуть не остановилось (снова), но его когти прошли сквозь тело Тео так же, как и любой предмет, который она когда-либо бросала в него. Если уж на то пошло, для Гермионы это стало подтверждением, что он действительно существовал.              — Я не понимаю, — вздохнул Тео, надув губы и глядя на всё ещё шипящего кота. — Я только и делаю, что люблю его.              — Наверное, он услышал, что ты говорил о крепах, — пожала плечами Гермиона, нагнувшись, чтобы провести пальцами по мягкой шерсти Живоглота. — Даже он понимает, что ты не прав.              — Чёртов призрак даже не знает, что теряет, — пробормотала Джинни, раскладывая еду по тарелкам.              Тео фыркнул и перевёл взгляд на рыжеволосую.              — Блинчики без шоколада — это как жизнь без радости, сплошная трата муки и яиц…              — Клянусь самой Цирцее, если он снова заведёт разговор об этой чёртовой Нутелле, я позабочусь, чтобы он умер дважды.              Тео отпрянул и поджал губы, сверля взглядом непонимающую Джинни. Гермиона едва сдержала улыбку, потому что поверить было трудно, что Джинни его не видит и не слышит.              — Ты сегодня в Министерство? — спросила рыжая ведьма.              У неё кровь застыла в жилах. После войны она уверенно поднималась по карьерной лестнице прямо под крылом самого Министра, и её конечной целью было занять его место. Это казалось естественным: лучшая ученица, героиня войны, Министр.              Проблема заключалась в том, что Гермиона от природы была склонна производить впечатление. Она приходила первой на уроки, первой сдавала домашку, именно к ней Гарри и Рон обращались в отчаянии, она лучше всех владела заклинаниями, первой давала показания на судебных процессах, первой устроилась на работу после войны. Она была «Самой Умной Ведьмой Своего Возраста», многократной победительницей школьного кубка, старостой, протеже.              Пока всё не закончилось.              После смерти и последующей госпитализации, Кингсли предложил ей должность заместителя главы Отдела Магического Правопорядка, и она уже открыла рот, чтобы согласиться… но слова так и не прозвучали. Сидя напротив него за массивным дубовым столом, заваленным бумагами, которые ей оставалось лишь подписать, и с призраком однокурсника, от которого она не могла избавиться, Гермиона чувствовала себя вовсе не достойной наград… а просто самой собой.              Гермиона не имела Ордена Мерлина и не произносила публичных речей. У неё был лишь ящик с Бодрящими зельями и хроническая бессонница. Гермиона не вела за собой — она следовала за другими. Не решала проблемы, а создавала их. Всё, что у неё было, — это длинный список сожалений, пустой котёл и Теодор Нотт.              И поэтому, вместо того чтобы сделать шаг вперёд, она написала заявление об отставке. Кингсли отчаянно пытался её переубедить, но не было ничего, что могло бы изменить её решение. Девушка даже не забрала свои вещи.              — Если тебе нужно больше времени, мы можем это устроить, — обречённо вздохнул Кингсли, постучав в её дверь три дня спустя. — Возьми месяц… возьми остаток года, столько, сколько тебе нужно.              В ответ она лишь сказала:              — Вам следует заменить меня Клаудией, у неё есть необходимая квалификация.              С тех пор она игнорировала письма от Кингсли, Гарри и Рона, которые были уверены, что у неё нервный срыв. В Министерство Гермиона больше не приходила, и Джинни это прекрасно знала.              — Нет, — ответила Гермиона, принимая тарелку с блинами и усаживаясь за стол, игнорируя прожигающий взгляд Тео. Как и Джинни, он имел слишком много мнений о том, как Гермиона проводит своё время в последнее время.              Джинни прочистила горло.              — Я правда думаю, тебе стоит поговорить с…              — Джинни, — предупредила Гермиона, постукивая вилкой по тарелке.              Это была щекотливая тема, и Джинни была достаточно мудрой, чтобы избегать её большую часть времени, особенно в первые месяцы, когда Гермиона была настолько занята своей «проблемой с призраком», что ей банально не хватало времени. Но теперь, когда она уже неофициально, но вполне явно, отказалась от надежды найти решение своей ситуации, её дни стали заметно пустыми, и Джинни, с её зоркими глазами ловца, это сразу увидела.              Гермиона бродила из комнаты в комнату, листала страницы книг, которые уже читала, смотрела с Тео бесконечное количество маггловских фильмов или просто смотрела в пустоту, пока он нудил ей в ухо о своей новой, совершенно необоснованной теории насчёт их положения. Иногда она выходила из дома, но никогда не встречалась с людьми, лишь заходила в библиотеку или магазин, места, где можно было занять себя рутинными делами.              Эта изоляция была добровольной. У неё был начальник, ждавший её возвращения на работу, друзья детства, которые почти ежедневно пытались связаться с ней обычно через Джинни, которая неохотно выступала в роли посредника. Все их письма копились на тумбе, так и не вскрытые. И правда, что она могла им сказать? Как объяснить всё, что случилось с зельем? Как признать свой катастрофический провал? Если бы девушка рассказала, ей бы никто не поверил насчёт Тео. Все решили бы, что она потеряла рассудок, и отправили бы её обратно в больницу Святого Мунго, под присмотр целителей.              Профессиональная помощь всё равно не принесла бы пользы. Она уже пыталась.              Так что Гермиона решила не предпринимать вообще никаких шагов. Она смирилась с тем, что от её жизни остались одни обломки, и с тем существом, с которым девушка теперь их делила, и решила держать это в секрете.              — У меня сегодня тренировка, — осторожно сказала Джинни, глядя на Гермиону с непоколебимой решимостью. — Так что меня не будет…              — Сезон скоро начинается, да?              — Через два месяца, но если тебе нужно…              — Погода подходящая, — перебила её Гермиона, кивая в сторону окна. — Хотя бы дождя нет.              Джинни отложила вилку.              — Почему бы тебе не…              — Тео хочет посмотреть следующую часть Матрицы. Если я откажусь, он станет невыносимым.              Джинни тяжело вздохнула, уронив подбородок на ладонь.              — Ему ещё не надоело смотреть телевизор?              Тео широко ухмыльнулся.              — Я, блин, обожаю телевизор.              — Он обожает телевизор, — эхом повторила Гермиона, поднимаясь из-за стола и убирая недоеденный блин в мусорку. — Спасибо за завтрак, я приберусь до твоего возвращения.              Джинни больше не приставала к Гермионе с расспросами, а просто крепко обняла её перед тем, как взять чемодан и шагнуть в камин. Девушка, как и обещала, помыла посуду и убрала кухню.              — Почему ты не используешь палочку? — спросил Тео, облокотившись на холодильник, когда она подошла к нему с контейнером в руках.              — Ты мешаешь.              Он приподнял бровь с усмешкой.              — Да ну?              — Просто отойди.              — Пройди сквозь меня.              — Ты знаешь, я это ненавижу.              — Знаю.              Гермиона наклонилась вперёд и, протянув руку сквозь его талию, дёрнула за ручку холодильника, передёрнувшись, когда её рука прошла сквозь него без малейшего сопротивления. От отсутствия ожидаемых ощущений по её спине пробежал холодок. Тео ухмыльнулся, пока она проталкивала сквозь него тарелку и ставила её на полку, а затем чуть сильнее, чем следовало, хлопнула дверцей. Он этого не чувствовал, но ей нравилось представлять, будто чувствовал.              — Знаешь… — начал он, и Гермиона тут же простонала. — Выслушай меня. Джинни права, ты уже неделю не выходила из квартиры. А значит, и я уже неделю не выхожу.              — Не заметила, чтобы у тебя были какие-то дела, — пробормотала она, начиная вытирать тарелки.              Тео переместился от холодильника к столешнице, так, чтобы она его видела.              — Судя по тому, что мы читали и смотрели, можно предположить, что опыт клинической смерти даёт человеку новый взгляд на жизнь…              — У меня не было предсмертного опыта, Теодор. У меня был полноценный опыт смерти, просто кратковременный, — отрезала она.              — Теодор… вот так я понимаю, что ты сердишься на меня, — рассмеялся он, опуская руку в наполненную водой раковину и пытаясь брызнуть на неё. Вода, как обычно, осталась неподвижной, но она всё равно дёрнулась, как обычно. — Я просто говорю…              — А я говорю, что если ты закончишь эту фразу, я не буду включать телевизор три дня, — резко перебила девушка, прищурившись.              Улыбка тут же спала с его лица.              — Тогда я буду проходить сквозь тебя каждые десять минут, пока ты снова его не включишь.              Она повернулась к нему, уперев руки в бока.              — Я сломаю твои диски с аудиокнигами.              — Я не дам тебе уснуть, рассказывая о свойствах чистящих средств мистера Малпеппера.              — Тебе не повезло. Я обожаю теорию зелий.              Он выпрямился, возвышаясь над ней почти на целую голову, и уставился сверху вниз.              — В четыре утра?              Гермиона выдержала его взгляд, внешне дерзкая, но внутри чувствуя поражение, и нанесла единственный удар, который точно попадал в цель:              — Я буду тебя игнорировать.              Тео чуть отшатнулся, в глазах мелькнула боль, и Гермиона поняла, что победила. Она уже делала это раньше, через несколько месяцев после того, как они оказались в затруднительном положении, когда девушка достигла предела. Это свело его с ума, как она и задумывала, и в конце концов он рухнул на колени, умоляя её посмотреть на него. Именно тогда до неё дошло, насколько суровым было его существование, и чувство вины едва не утопило её. В ту ночь Гермиона опустилась рядом с ним на пол и поклялась никогда больше так не поступать. И сдержала обещание. Но угроза оставалась её оружием, одним из последних в арсенале.              Тео слегка повернулся и указал рукой на дверь, приглашая её пройти вперёд:              — Полагаю, мы смотрим Матрицу.              Она прошла мимо и включила фильм, не обменявшись с ним больше ни словом. Тео устроился на одном конце дивана, скорее повиснув над ним, чем действительно сидя, а Гермиона свернулась калачиком на другом, поджав ноги и уронив голову на подлокотник.              Он задавал бесконечные вопросы о фильме, в основном про спецэффекты и о том, как такое вообще возможно снять без настоящей магии. Она отвечала на них невнятными: «Не знаю», «Это делают на компьютере», «Ты же знаешь, что такое компьютер, Тео» и «Ради всего святого, просто замолчи и смотри».              Как обиженный школьник, Тео замолчал и стал смотреть фильм. Он всё больше и больше наклонялся к экрану, в то время как Гермиона чувствовала, как её сознание постепенно ускользает; сон был редкой роскошью, обычно отягощённой смесью чрезмерных размышлений и перегрузкой впечатлениями. Поэтому, когда поползли титры и Тео снова начал сыпать вопросами, Гермиона включила обычный телеканал, перевернулась на бок, уткнулась лицом в мягкий подлокотник и позволила глазам сомкнуться.              Это было печальное зрелище, некогда активная Гермиона Грейнджер, которая, по мнению всех волшебников и волшебниц Британии, в ближайшие пять лет должна была баллотироваться на пост Министра, спала на диване в разгар буднего дня, а из уголка её открытого рта стекала слюна. Но ей было всё равно, ведь она видела во сне свежевыпеченный банановый хлеб, которого больше не существовало, и выпечку матери, которая её не помнила.              Через непродолжительное время, но достаточно долгое, чтобы слюна затвердела белой коркой вдоль челюсти, она услышала пронзительный голос Тео:              — Просыпайся.              — Нет, — простонала она, сжимая глаза крепче.              Живоглот, который, похоже, свернулся рядом с ней во время сна, зашипел и замахнулся на Тео.              — Я знаю, как это исправить. — Последовал ответ, а его голос дрожал от… возбуждения?              Девушка приоткрыла один глаз и увидела, что он стоит на коленях перед ней, лицо растянуто в широкую улыбку, от которой по спине пробежал холодок. За этим взглядом никогда не следовало ничего хорошего.              — Исправить что?              Он закатил глаза.              — Нас.              — Нас? — переспросила она, открыв оба глаза.              Он махнул рукой между ними.              — Это.              Как будто её ударило током в пять тысяч вольт, Гермиона резко села, спина выпрямилась, а глаза, полные сна, распахнулись. Тео откинулся назад и удивлённо рассмеялся.              — Как? — прохрипела она.              Медленно, и с явной издёвкой, улыбка Тео расползлась ещё шире.