Глава 2: Осколки Фарса и Шепот Стадности

Ночь была холодной и мокрой. Тонкс, отойдя далеко от ослепительного сияния Особняка Малфоев, шагала по пустынному парку. Ее фигура, ссутулившаяся под тяжестью мыслей, была резким силуэтом на фоне размытого дождем мрака. Вода назойливо стучала по листьям, а ее сапоги с каждым шагом предательски хлюпали, нарушая гнетущую тишину. Волосы, утратившие былую живость, свисали мокрыми, мертвенно-белыми прядями. Мундир промок насквозь, но физический холод был ничто по сравнению с ледяным ожогом внутри. Прочь, — стонало у нее в голове. Прочь от их фальшивых улыбок, от этой позолоченной гнили… От его… ледяного понимания, которое режет больнее любой насмешки. Внутренний голос звучал надрывно и безнадежно. Зачем? Зачем он тащил меня в эту дыру? Чтобы продемонстрировать, что даже в тюрьме его рода существуют потаенные ходы, навсегда недоступные для такой, как я? Или… Мысль оборвалась, упересь в глухую стену. Неважно. Все они – всего лишь звенья одной цепи. А я… сорвавшаяся с нее. Почти не осознавая своих движений, она ускорила шаг, перешла на бег, пытаясь убежать от призраков только что покинутого бала.

***

Тем временем в бальном зале особняка царил шумный, фальшивый рай. Музыка где-то фальшивила, но Драко Малфой, застывший у камина статуей изо льда и отстраненности,, казалось, был ее единственным слушателем. Тускло-красный браслет на его запястье пульсировал едва заметным светом. Он уже не анализировал окружающую ложь — он физически ощущал чужое присутствие как болезненное осквернение самого себя. Воздух был густой и спертый, смесь дорогих духов, человеческого пота, перегара и древней пыли, поднятой с фамильных гобеленов. Звуки резали слух: скрежет ножки стула по его идеальному паркету, слишком громкий, истеричный смех, вскрикивания. Его взгляд, острый и холодный, выхватывал мельчайшие детали кошмара: чей-то чужой, с кривым пальцем, палец тыкал в портрет прабабки Урсулы, и незнакомый голос обсуждал ее «старомодную тиару». На шторе из дорогого генуэзского бархата расплывалось жирное пятно от упавшей закуски. Повсюду слышались обрывки идиотских, сатирических даже в своем незнании, «новостей». У искусственного фонтана кучка гостей взахлеб обсуждала: «Слыхали? Любимая трещотка директора Отдела Магических Игрушек — та, что в форме гиппогрифа — чихнула во время приема у Грейндж! Весь отдел в панике! Говорят, это дурной знак для рынка волшебных хлопушек!» У бара другие «знатоки» вещали: «А я читал! Портрет Айседоры Гипершульц в Академии жаловался, что третья дворняжка младшего замминистра понуро глянула на него! Скандал! «Пророк» пишет: «Не уважение к истории или намёк на грядущую отставку?» Эксперты гадают!» А совсем рядом, почти касаясь его локтем, трещала третья группа: «О, а новость про сад Снейпа? Его редчайшая ядовитая Соплюха Плакучая расцвела на день раньше графика! В «Пророке» целый разворот: «Нарушение природных циклов или знак изменения магических течений?» Букмекеры принимают ставки!» Это не были мысли — это было чистое, животное чувство, физическое отвращение и ярость, сжимавшие его горло. Тараканы. В моем доме. Жуют мою еду. Топчут мои ковры. Блеют о трещотках, дворняжках и соплюхах. Их жалкая ложь стала просто назойливым фоном. Их физическое присутствие было настоящей пыткой. Каждое прикосновение к его стене, каждый вздох, отравлявший его воздух… Его пальцы, будто сами по себе, впились в резную фигуру дракона на мраморной полке камина, ища опоры. Уйти. Сжечь все дотла. Но взгляд невольно скользнул на багровый браслет. Клетка… Внезапный хриплый кашель подвыпившего гостя прокатился по залу, такого силы, что с легким звоном задрожали подвески на огромной люстре. Драко едва заметно, но содрогнулся.

***

Грохот захлопнувшейся двери отозвался в убогой съемной квартире, окончательно отсекая ее от внешнего мира. Тишину взрезал резкий скрежет молнии, шуршание грубой ткани и тяжелое, прерывистое дыхание. Дрожащие пальцы Тонкс с трудом справлялись с застежками, пряжками и крючками мундира. Каждое движение давалось с мучительным усилием, будто она сдирала с себя кожу. Последний ремень со звоном упал на пол. Мундир, сброшенный на грязные половицы, лежал как брошенный панцирь. Теперь она стояла посреди комнаты в простой хлопковой майке и потертых штанах, и вся ее уязвимость была как на ладони. На предплечье цвел свежий синяк — след чужого захвата. Рядом с ним старые шрамы вели немой рассказ о прошлых битвах: один — тонкий и зловещий, явно оставленный темной магией, другой — грубая, когтистая царапина от тролля. Плечи ее резко опустились, кожа отлила мертвенной бледностью, а глубокие тени под глазами казались фиолетовыми пятнами. Она внезапно стала маленькой и хрупкой, но в сжатых в белые кулаки пальцах и напряженной, упрямой линии рта все еще тлела ярость. Она прошла в ванную, не включая свет, и встала под ледяной душ. За матовым стеклом в темноте угадывался лишь силуэт: сжавшаяся фигура, руки крепко обхватившие себя в тщетной попытке согреться, создать новую броню. Вода хлестала по спине, стекала по темно-серным, слипшимся от пота волосам. Она не мылась — она замирала, пытаясь выдержать ледяной поток, заглушить внутренний пожар. Смыть. Смыть их руки! Их взгляды! Его… холодное прикосновение… которое обожгло грязью… — стучало в висках. Вода леденила кожу, но внутри все горело. Осрамилась? Да! Орала как базарная торговка! Надо было… промолчать? Улыбаться сурку? Молча пить их коктейли со странным привкусом?! Черт возьми… Но я была права. Каждое слово. Они – трупоеды в золотых ошейниках… Тараканы… все тараканы… А я… полезла в их грязь… Зачем?.. Чтобы он… этот змееныш… видел… как я… Глупая… Глупая Тонкс… Подавленный соп и сдавленное дыхание, граничащее с рыданием, тонули в шипении ледяной воды. Но молчать? Нет. Не могу. Не… не хочу. Они все врут. Система лжет. Даже он… лжет себе. А я… я сказала Правду. В лицо лжи. Слезы, горячие и соленые, смешивались с безразличной водой душа. Она выключила воду. Сильная, привыкшая к боли мракоборец вдруг пошатнулась и прислонилась лбом к холодной кафельной плитке, вся дрожа. Она вышла, промокла лицо и волосы старым жестким полотенцем — движения ее были не вытирающие, а стирающие, сдирающие с кожи невидимую грязь. Натянула огромный, растянутый свитер, сползающий с плеча. Она не легла на кровать, а упала на нее, заваленную подушками, уткнувшись лицом в одну из них. Вторую она обхватила руками и ногами, свернувшись в позу ежа или ребенка, ищущего защиты. Рядом валялась пустая бутылка из-под виски. Слишком громко… Глупо… Они уничтожат меня за это… — пронеслось в голове. Но… это единственное, что было настоящим. Правда. Даже если… даже если это приговор. Одна… против стаи… Слезы безмолвно пропитывали ткань подушки. Она сжала ее еще крепче, подтянув колени к самой груди, пытаясь стать еще меньше, спрятаться от всего мира в складках старого свитера.

***

Закат лизал кровавым светом руины былого тщеславия. Особняк представлял собой печальное зрелище: перевернутая мебель, объедки на полу, засохшие лужи, в которых причудливо отражалось багровое небо. Среди этого хаоса валялись немые свидетели бесполезной роскоши: треснувший «Самовар Вечной Теплоты», драгоценный, но порванный плащ из шкуры стелс-мангуста и разбитая хрустальная туфелька, уже не отличить — магическая ли она или просто гламурный каприз. В эпицентре этого «апокалипсиса гламура» устало двигались бармены, Борис и Перси. Борис, хмурый, с лицом, высеченным из гранита, протирал стойку тряпкой, будто пытался стереть с нее саму память о прошедшей ночи. Перси нервно подметал осколки разбитой вазы и «кристалла просветления», вздрагивая от каждого звона. — Пол-зала, Перси! — хрипло прорычал Борис, швыряя в таз грязный бокал. — «Поток Чистого Позора»! До сих пор воняет искренностью и глупостью. Перси вздрогнул. — Она же просила покрепче! А этот «Вздох Дракона»… Борис цинично махнул рукой в сторону бутылки с голубоватым, мерцающим зельем. — А теперь вот это… «Лууунная Слеза»… — он с издевкой растянул звук «у», пародируя завсегдатаев. — На вкус — будто русалку заставили чистить туалеты Косого Переулка и собрали её слезы. Абсолютно несочетаемая дрянь! Грубо сварена, как будто гоблин топором ингредиенты рубил! И заказывают её… — Он внезапно замолкает. Его лицо преображается: на нем вспыхивает идеально вежливая, но абсолютно пустая улыбка. Он поднимает указательный палец вверх с преувеличенно изящным жестом. — …вот так: «Мне Лууунную Слезууу, пожалуйста. С лимоном». И улыбка. Всегда эта дурацкая улыбка. Как по учебнику «Как быть приятным идиотом». Его собственная гримаса тут же возвращается, еще более мрачная. И словно по зову его сарказма, к стойке приблизилась первая жертва — элегантная дама, на лице которой читалась смертельная усталость, но осанка была безупречной. — Мне Лууунную Слезууу, пожалуйста. С лимоном, — ее голос был чуть выше обычного, неестественно вежливым, с той самой нарочито растянутой «у». И ровно на последнем слове ее рука совершила тот самый изящный жест указательным пальцем, а губы расплылись в широкой, пустой улыбке, которая не добралась до усталых глаз. — Сейчас, мадам, — мгновенно натянув профессиональную маску, ответил Борис и потянулся к бутылке. Перси, пока дама ждала, пригнулся к стойке, глаза его были круглыми от изумления. — Боже… Вы видели? Палец… Улыбка… Слово в слово! — он подавил нервный смешок, но в его взгляде было одно недоумение. — Видел, — тихо, сквозь зубы, процедил Борис, наливая зелье. — Цирк какой-то. Может, новый тренд глупости? Вскоре подошел второй актер этого странного спектакля — молодой чиновник с озабоченным и нахмуренным лицом. Казалось, он вот-вот взорвется от накопившегося раздражения. Но едва он открыл рот, его черты мгновенно разгладились, превратившись в ту самую слащавую маску. Голос стал искусственно-мелодичным. — Мне Лууунную Слезууу, пожалуйста. С лимоном. И палец взметнулся вверх в уже знакомом жесте. — С лимоном? Интересный выбор… — вежливо, но с едва уловимой язвительной ноткой произнес Борис. Чиновник застыл с застывшей улыбкой. Перси придвинулся к Борису вплотную, его шепот стал срываться от нарастающей тревоги. — Он же выглядел хмурым! А потом… бац! Улыбка! Жест! Точно как та дама! Неужели… они подслушали Вашу пародию и решили… пошутить? Специально копируют? Борис бросил быстрый взгляд на чиновника. — Шутка? Слишком уж… одинаково. Как будто… — Он не договорил. Его лицо стало задумчивым и настороженным. И тогда пришел третий. Тот, кто должен был развеять все сомнения и превратить их в ледяной ужас. К стойке приблизился пожилой маг, известный на весь город своей угрюмостью, сварливостью и полным отсутствием чувства юмора. Его лицо было мрачным скалистым утесом, брови грозно нахмурены. Он открыл рот, чтобы изрычь что-то привычно-брюзгливое… и случилось нечто. Его лицо вдруг исказилось. Мышцы, неподвластные воле, натянулись в ту самую неестественно-вежливую, пустую улыбку. Голос, всегда звучавший как скрежет камня, стал неузнаваемо слащавым и тягучим. — Мне… э-э… Лууунную Слезууу. С лимоном. Его рука, будто одержимая судорогой, дернулась вверх, повторяя тот самый проклятый жест указательным пальцем. И в его глазах, на миг, мелькнула настоящая, животная паника, тут же задавленная наступающей пустотой. Раздался звон — Перси уронил щетку. Он замер, смотря на мага, потом на Бориса, снова на мага. Его лицо вытянулось в маске полного, абсолютного недоумения, быстро перетекающего в тихий ужас. «Он?.. Но он же никогда!..» Борис остолбенел. Профессиональная маска треснула и осыпалась. В его глазах читался не страх, а глубочайшее, физическое отвращение и нарастающее предчувствие чего-то чудовищно неправильного. Он медленно, почти механически, стал выжимать в бокал лимон. Его сильная рука едва заметно дрожала. — …Видел? — прошипел он сквозь стиснутые зубы, не глядя на Перси. Тот ответил едва слышно, задыхаясь: — Улыбка… жест… он… он же ненавидит улыбаться… Что… что это? Голос Бориса стал низким, ровным, но в нем гудело тяжелое понимание. — Делай вид, что нет. Налей. Отдай. И… исчезни в подсобку. Сейчас. Не смотри. Не слушай. Это… — он поставил бокал перед магом, все еще застывшим в жутковатой гримасе веселья, — …пахнет чем-то большим, чем наш коктейль обличительного позора. Чем-то… системным. Убирайся. Быстро. Перси не заставил себя ждать дважды. Он шмыгнул в подсобку, как ошпаренный кот. Борис молча принял плату от мага. Тот развернулся и ушел, и по его спине было видно, как улыбка медленно сползает с его лица, сменяясь привычной хмуростью и легким, непонимающим недоумением — будто он только что очнулся после странного сна. Борис поставил три пустых бокала рядом на стойку. Три следа. Три оттиска одной и той же жутковатой, абсолютно идентичной фальши. Он поднял взгляд на пустую, разрушенную залу, утопающую в багровом свете умирающего дня. Его собственное лицо было усталым, но в глазах не было паники — лишь тяжелое, похоронное понимание. Он снова взял тряпку и начал медленно, утомленно вытирать стойку. Хаос вчерашней вечеринки, весь этот развал и блеск, вдруг померк. Его затмил новый, тихий и всепроникающий хаос одинаковых улыбок и отточенных жестов. Воздух в особняке был густым и спертым от фальши, пропитанным зловещим предчувствием чего-то, что выходило далеко за стены этого проклятого места. Тишина в особняке Малфоев была густой и тяжёлой, как саван. Её нарушали лишь два звука: мерное тиканье дешёвых часов и ровное, глубокое дыхание Тонкс, спавшей на диване. Она сжалась калачиком, словно еж, пытаясь найти защиту в подушке, в которую уткнулось её лицо. Из-под одеяла свисала расслабленная рука с чуть разжатыми пальцами — жест полнейшей, беспомощной усталости. На полу, как свидетельство минувшего хаоса, валялся её мундир, пустая бутылка и боевой нож в простых потёртых ножнах. Драко не было у окна. Он стоял на коленях посреди огромной, пустой гостиной, сжимая в белых от напряжения костяшках щётку и тряпку. С немой, бешеной яростью он тер одно и то же место на дорогом паркете — тёмно-багровое пятно, осквернившее безупречную древесину. Вдруг железо щётки со скрежетом наткнулось на что-то твёрдое. Он провёл пальцами по шероховатому дереву и нашел его — осколок хрустального бокала, вонзившийся в пол, как обломок снаряда. Не чувствуя острой боли и пореза, он выдрал осколок пальцами и поднёс к глазам. Кристалл был идеально чист, лишь на его грани дрожала единственная капля чужого, тёмного вина. Драко сжал осколок в кулаке, и тогда по его пальцам потекла алая струйка. Его кровь смешалась с вином, каплями падая на паркет. Он медленно поднялся, охваченный внезапным порывом. Его взгляд скользнул по пустому, осквернённому залу, по следам грязных сапог и пролитого вина. Браслет на его запястье пылал яростно-алым светом. Но в его глазах не было ни сомнений, ни рефлексии — лишь чистая, первобытная ненависть. Ко всему этому. Ко всем им. В абсолютной тишине лишь одно было видно крупно: его окровавленный кулак, сжимающий осколок хрусталя, готовый вонзить его в мир. И на заднем плане, на полированной стойке бара, как насмешка, стояли три нетронутых, идеально чистых бокала «Лунной Слезы».