Непредсказуемая

Глава 3

      — Знаешь, брат… — прозвучал голос Клауса из дверного проёма. Он вошёл, как всегда, без стука, объявив о своём присутствии лишь скрипом половицы и этим властным тембром, — меня забавляет, как моя ведьмочка всё это время тебя игнорирует.       Элайджа даже не шелохнулся, лишь спокойно поднял взгляд от книги. Его пальцы по-прежнему лежали на странице, будто визит брата был запланированной частью вечера.       — Кажется, впервые за тысячу лет нашёлся человек, для которого ты — пустое место, — с коротким хриплым смешком заключил Клаус, развалившись в кресле напротив.       Элайджа поднял голову, наконец встречаясь с насмешливым взглядом Клауса. В его собственных глазах не было того гнева, на который так рассчитывал младший брат.       — Она не игнорирует, — парировал Элайджа, откладывая книгу в сторону. — Она выстраивает оборону. Инстинктивно, что весьма разумно.       Клаус фыркнул, наслаждаясь зрелищем. Видеть, как его всегда безупречный, невозмутимый брат сталкивается с тем, что его чары и вековая аура власти не работают на простую, казалось бы, девушку, было для него чистым наслаждением.       — О, это далеко не просто защита. Это чистой воды искусство! Она смотрит на тебя, как на пустое место. Отвечает односложно, в разговор не вступает… — с наслаждением произнёс Клаус, вздыхая с притворной скорбью, хотя во взгляде угадывалась насмешка. — Кажется, твоё знаменитое обаяние, братец, дало серьёзный сбой.       Элайджа слегка склонил голову набок, пока его пальцы медленно постукивали по обложке книги.       — Обаяние — это инструмент. Бесполезный против того, кто ожидает подвоха в каждой улыбке. Она не видит во мне угрозы, Никлаус. Она видит… помеху. Фоновый шум. И это, — он сделал крошечную паузу, — гораздо интереснее. Гораздо честнее.       Клаус замер, его ухмылка слегка потухла, уступая место любопытству.       — Честнее? — он поднял бровь. — Ты называешь это честностью? Откровенное пренебрежение?       — Честнее, чем ложная любезность, за которой скрывается страх или расчёт, — спокойно пояснил Элайджа. — Её холодность — это её искренняя реакция. Она не пытается меня обмануть, ублажить или манипулировать мной. Она просто… отгораживается. И в своём роде, это знак уважения. Она считает меня достаточно опасным, чтобы не тратить силы на притворство.       Клаус расхохотался, но в его смехе прозвучала нотка нового, неподдельного интереса.       — Боги, как же ты мастерски превращаешь поражение в философскую победу. Хватит себя обманывать. Она тебя на дух не переносит. Видит насквозь, братец. Видит того прагматичного стратега, что прячет клинок за вежливой улыбкой. И она не собирается подставлять тебе горло.       На мгновение в воздухе повисла тишина. Два брата с интересом изучали друг друга.       — Возможно, ты прав, — наконец произнёс Элайджа, и его взгляд стал отстранённым, будто он рассматривал сложную шахматную доску. — Но даже самые прочные стены дают трещины. Особенно когда их постоянно проверяют на прочность. Интересно, что окажется сильнее: её недоверие или её собственная природа?       Клаус поднял бровь, и в его глазах вспыхнул азарт.       — Хочешь сказать, ты собираешься продолжать свои… попытки? — он со смаком растянул слова, наслаждаясь моментом. — Пожалуйста, не стесняйся. Мне не терпится увидеть, как тебе снова окажут столь… тёплый приём. Или, возможно, ты снова получишь тот самый кинжал в грудь, как только решишь повторить свой трюк и вломиться в её комнату?       — Никлаус… — голос Элайджи оставался ровным, но в нём впервые за вечер прозвучала лёгкая сталь.       Клаус медленно встал с кресла, и его поза из небрежно-расслабленной стала откровенно угрожающей. Он не сделал ни шага вперёд, но воздух в номере словно сгустился, наполнившись тысячелетней яростью.       — Ты можешь играть в свои игры, выпытывая её скрытые мотивы и получая от неё ровным счётом ничего. Но не переходи черту, Элайджа. У всего должны быть границы.       — И почему ты так о ней беспокоишься? — Элайджа прищурился. Внутри вновь шевельнулось чутьё: промолчи он сейчас и очередная часть загадки ускользнёт. — Ты делаешь вид, что тебе всё равно, но это не так. Вспомни, как ты напрягся, когда я заговорил с этой девушкой о семье.       Клаус замер. В его глазах на долю секунды вспыхнуло нечто странное, то, чего Элайджа никогда не видел. Но эта вспышка тут же угасла, сокрытая под привычной маской холодного высокомерия.       — Позволь мне открыть тебе один маленький секрет, Элайджа, — Клаус сладко улыбнулся. — Скажем так, я заключил сделку с её… отцом.       — Сделку? — Элайджа удивлённо приподнял бровь. Обычно Клаус не заключал сделки — он требовал, приказывал, подчинял. Само слово звучало неестественно в его устах.       — Да. Сделку, — Клаус растянул слово, наслаждаясь произведённым эффектом. Его губы изогнулись в узкую, хищную улыбку. — Я получаю то, что нужно мне, и тем временем обеспечиваю её безопасность. Взамен её отец предоставил мне… кое-какие ресурсы. И свою молчаливую лояльность.       Он сделал паузу, позволяя Элайдже впитать информацию. В воздухе повисла непроизнесённая угроза — если Клаус нарушит условия, эти «ресурсы» могут быть обращены против него.       — Так что видишь, — Клаус театрально развёл руками. — Она не просто моя ведьма. Она часть сделки. А я всегда выполняю свои обязательства. Особенно когда от этого зависит моя выгода.       Элайджа молча изучал брата. Его проницательный взгляд, казалось, сканировал каждое слово и каждый намёк. Сделка? Отец? Это объясняло необычную степень вовлечённости Клауса, но порождало новые вопросы. Кто этот загадочный отец, обладающий достаточной силой, чтобы вести переговоры с Никлаусом Майклсоном на равных? И что это за «ресурсы», которые могли заинтересовать гибрида?       — Любопытно, — наконец сказал Элайджа, и хотя голос его оставался ровным, в глазах горел острый интерес. — Я и не предполагал, что ты способен на такие… дипломатические манёвры.       — В мире полно сюрпризов, братец, — Клаус усмехнулся, поворачиваясь к выходу. — И некоторые из них оказываются весьма полезными. Так что, как видишь, у меня есть веские причины оберегать её. И я советую тебе не забывать об этом.       Он вышел из номера, оставив Элайджу в раздумьях. Версия брата была стройной, логичной и идеально скрывала истину. Но Элайджа знал Клауса слишком хорошо. За этой историей о «сделке» скрывалось нечто большее. Нечто, что Никлаус яростно защищал. И эта мысль заставляла его задуматься ещё больше. Что за тайну скрывает эта девушка? И почему его брат, всегда действовавший как разрушительная сила, вдруг начал строить такие хитроумные защитные сооружения?

***

      Игнорировать Элайджу было легче легкого. С тех пор как он без стука вошел в мой номер, прошла еще неделя. Неделя поисков, неделя игнорирования первородного вампира и странного сближения со Стефаном. Кажется, в компании двух Первородных я была для него наиболее безобидным собеседником. Я не пыталась его контролировать, не сверлила взглядом, не вела с ним изощренных словесных дуэлей. Я просто была рядом, и в моем молчаливом присутствии он, кажется, находил какое-то подобие покоя.       Мы сидели на крыше очередного мотеля, глядя на усеянное звёздами небо. Внизу, в номере, Клаус и Элайджа о чём-то спорили — их приглушённые голоса были слышны даже здесь. У нас же наверху царила тишина, нарушаемая лишь ночными звуками и редкими репликами Стефана.       — Спасибо, — тихо произнес он, не глядя на меня.       — За что? — спокойно спросила я, поворачивая к нему голову. Его фраза застала меня врасплох.       — За то, что не спрашиваешь. Не пытаешься… лезть в голову.       Я пожала плечами, возвращая взгляд к звездам.       — У каждого свои демоны. Мои достаточно меня занимают, чтобы не лезть в чужие.       Он коротко кивнул, и в его позе читалось странное облегчение.       Внезапно дверь на крышу открылась, оповестив нас об этом громким скрипом. Мы оба вздрогнули. На пороге стоял Элайджа. Его безупречный силуэт вырисовывался на фоне света из коридора, скрывая выражение его лица. Он не сказал ни слова, просто стоял и смотрел на нас. Его взгляд скользнул по Стефану, а затем остановился на мне.       Стефан невольно напрягся под этим взглядом, словно пойманный на месте преступления. Я же, напротив, выпрямила спину и встретила взгляд Элайджи без колебаний. Пусть смотрит. Нам не в чем оправдываться.       — Никлаус просил вас спуститься, — наконец произнес Элайджа. Его голос был ровным, но в нем явственно читался холод. — Кажется, он получил информацию о местоположении стаи.       Стефан тут же поднялся, бросив на меня быстрый, вопросительный взгляд — «Пойдешь?». Я едва заметно мотнула головой, давая понять, что останусь. Он кивнул, выглядя почти благодарным за возможность уйти первым, и быстро скрылся в дверях, оставив меня наедине с Первородным.       Я же не спешила. Поднималась не торопясь, чувствуя, как Элайджа провожает меня взглядом. Когда я поравнялась с ним в дверях, он спокойно, но уверенно преградил мне путь.       — Интересно, — тихо произнёс он, слегка наклонив ко мне голову. — Почему вы ищете утешение в обществе того, кто борется с собственными демонами? Потому что вы видите в нём родную душу? Или, может быть, его демоны кажутся вам… попроще наших?       Я замерла, чувствуя, как по спине пробегают предательские мурашки. Он снова проник под кожу одним лишь вопросом.       — Я нахожу утешение в отсутствии допросов, — парировала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Он мягко улыбнулся, и в его глазах вспыхнуло что-то, что можно было принять за понимание.       — Конечно, — он отступил, пропуская меня. — Простите за беспокойство.       Я прошла мимо, чувствуя его взгляд на своей спине. Игнорировать его было легко. А вот забыть о его присутствии — невозможно. Он был как тихий, настойчивый шторм на горизонте, и я знала, что рано или поздно этот шторм обрушится на меня с новой силой.       Спускаясь по лестнице, я вела мысленный монолог:       «Прости, папа, но никакого сближения с дядюшкой не предвидится. Потому что он ведёт себя… ну, прямо как ты. Только с манерами и без той первобытной честности, что позволяет тебе хотя бы открыто быть монстром. Он же играет в джентльмена, который просто «интересуется», пока не подберет идеальный ключик к твоим самым защищенным тайнам. А у меня, если ты не забыл, секреты покрупнее, чем просто способность поглощать магию».       Эта мысль заставила меня остановиться на полпути, прислонившись ладонью к прохладной стене. В этом и была главная опасность Элайджи. Клаус был ураганом, сметающим всё на своём пути — предсказуемым в своей непредсказуемости. Элайджа же был терпеливым сейсмографом, фиксирующим малейшие вибрации, и я чувствовала, как под нами уже начинает колебаться почва.       «Ну просто прекрасное начало семейной идиллии. Надеюсь, хоть Ребекка и Кол ограничатся простым интересом и не станут, как Элайджа, буквально влезать ко мне в душу».

***

      Через пару дней мы снова затормозили у придорожного кафе. Я вышла из машины и чуть не столкнулась со Стефаном. В ответ на его безмолвный приглашающий жест я бросила взгляд на что-то обсуждающих Элайджу и Клауса, и коротко кивнула. Мы зашли внутрь, и я направилась за своим ритуальным капучино.       Мы устроились за столиком у окна. Стефан сидел, уставившись на улицу, не сводя взгляда с Клауса. Во время поездки у них снова произошла очередная стычка, полная ядовитых намёков, которая, как всегда, сошла на нет после очередного напоминания Клауса о Елене.       Я молча наблюдала за Стефаном, пытаясь разгадать эту загадку. Как он, с его вечными терзаниями о морали, мог так легко соглашаться на убийства? Он не сопротивлялся. Не бунтовал. Из его губ не срывалось гневных «Нет», не звучало тирад о праве на жизнь. Лишь тихое, почти механическое «Я понял».       Клаус говорил, что Стефану это нравится. Что он не заставляет его, а лишь «отстёгивает поводок», выпуская на волю того самого «Потрошителя» — кровожадного монстра, прячущегося под маской праведника. И Стефану это на руку, потому что если поводок расстегнёт кто-то другой, а не он сам, то ему будет легче справиться с последствиями и в дальнейшем он будет винить кого угодно, но не себя.       Но сейчас, глядя на застывший профиль Стефана, в его потухшие глаза, я видела не кровожадного монстра. Я видела узника. Пленника самой надёжной из темниц — его собственной сущности.       Но это было не моё дело. У каждого есть свои демоны, и тащить чужих на себе я не собиралась. Мы со Стефаном вовсе не друзья и даже не приятели. Мы — два случайных попутчика в путешествии, что устроили Первородные. И если бы он узнал, кем я прихожусь Клаусу, это хрупкое, молчаливое перемирие между нами мгновенно бы развалилось. Для него я стала бы не нейтральной территорией, а продолжением его мучителя.       Он внезапно поднял на меня глаза, застигнутый врасплох моим пристальным вниманием. В его взгляде мелькнуло недоумение, но он промолчал. Лишь тихо вздохнул и снова отвернулся к окну.       Я отпила кофе, чувствуя, как сладковатый вкус карамели смешивается с горьким осадком от наших с ним невысказанных мыслей. Да, определённо, некоторые двери лучше не открывать. Потому что за ними можно обнаружить нечто, что заставит пожалеть о своём любопытстве. А в нашем положении лишние сожаления были непозволительной роскошью.       — Знаешь, что мне в тебе нравится? — неожиданно произнёс Стефан.       Я удивлённо вскинула бровь, чуть не подавившись кофе. От него я ожидала чего угодно, но только не такого прямого, почти личного замечания.       — Ты не пытаешься меня спасти, — продолжил он, и его голос стал тихим. Он смотрел не на меня, а на свою кружку с чёрным кофе, к которой он так и не притронулся. — Не ищешь во мне искру добра. Не веришь, что где-то там, внутри, прячется тот самый Стефан Сальваторе, каким я был когда-то. Ты просто… принимаешь меня таким, какой я есть сейчас. Несмотря на то, что я делаю.       Он наконец поднял на меня взгляд, и в его зелёных глазах я увидела не привычную муку, а странное, усталое облегчение.       — Для всех я либо монстр, которого нужно сдержать, либо проект по реабилитации, который нужно исправить. Для Клауса — инструмент. Для Деймона… — он замолчал, и его взгляд снова стал отстранённым. — Для тебя же я просто… Стефан. Тот, кто сидит рядом и не лезет с расспросами.       Я молчала, переваривая его слова. Он был прав. Я не пыталась его исправить или спасти, потому что видела, что некоторые пропасти слишком глубоки, чтобы из них выбираться. И некоторые раны никогда не заживут. Я просто позволяла ему быть тем замкнутым, опасным Стефаном Сальваторе, не осуждая и не одобряя.       — Может, мне просто всё равно, — наконец сказала я, отставляя чашку.       Он коротко кивнул, и в уголках его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.       — Именно это я и имею в виду.       Дверь звонко щёлкнула, и в помещение вошли Элайджа и Клаус. Они направились к нашему столику. Мы со Стефаном так увлеклись разговором, что совершенно упустили их из вида.       Клаус шёл впереди, его взгляд скользнул по моему лицу, затем по Стефану, и на его губах появилась та самая, знакомая до боли, раздражённая ухмылка.       — Надеюсь, мы не прервали столь душевную беседу, — протянул он, останавливаясь прямо над нашим столиком. Его скрещенные на груди руки и острый взгляд явно говорили громче любых слов: «Моя территория, мои правила».       Элайджа остановился чуть поодаль, его безупречный костюм и спокойное лицо составляли разительный контраст с бушующей энергией брата. Но его взгляд был прикован ко мне. Он видел лёгкую растерянность на моём лице, слышал отзвуки откровенности в тишине, повисшей между мной и Стефаном. И в глубине его глаз вспыхнул тот самый опасный интерес, который заставлял меня внутренне сжиматься.       — Кажется, вы нашли общий язык, — заметил Элайджа, его бархатный голос был ровным, но в нём слышался лёгкий, почти неуловимый подтекст. Он не спрашивал. Он словно разгадывал очередную часть загадки.       Стефан молча отодвинул свой стул, и его лицо снова стало замкнутым и отстранённым.       Я сделала последний глоток остывшего кофе, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Компания за нашим столиком внезапно стала слишком тесной, а воздух — слишком густым от невысказанных угроз и скрытого напряжения.       «Отлично, — пронеслось у меня в голове. — Просто прекрасно. Теперь у дядюшки есть новая пища для размышлений. И папа, кажется, снова не в восторге».       Клаус опустил ладонь мне на плечо. Жест выглядел почти что отеческим, но стальная хватка его пальцев безмолвно кричала: «Отойдите. Она — моя».       — Пора выдвигаться, — его голос прозвучал низко и не оставлял места для возражений. — Мы теряем время.       Элайджа, всё так же стоявший в стороне, следил за этой немой сценой с видом учёного, наблюдающего за взаимодействием двух редких хищников. Его взгляд скользнул по руке Клауса на моём плече, затем встретился с моим. В его глазах не было ни осуждения, ни злорадства. Лишь всё то же безжалостное, аналитическое любопытство. Он видел всё: и моё напряжение, и собственнический жест брата, и то, как Стефан отвёл глаза, снова прячась в свою раковину.       — Действительно, — мягко согласился Элайджа, но его слова явно были обращены ко мне, а не к Клаусу. — Некоторые разговоры лучше вести в дороге. Они приобретают… иной оттенок.       В его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка. Он давал мне понять, что наш со Стефаном разговор не остался незамеченным и что у него есть свои мысли на этот счёт.       Я спокойно встала, чувствуя, как тяжесть взглядов Элайджи и Клауса буквально вдавливает меня в пол. Стефан молча последовал за мной, его плечи были напряжены, но взгляд был спокоен.       Выйдя на улицу, я вдохнула прохладный воздух, но облегчения не почувствовала. Буря ещё не началась, но она приближалась. И я знала, что когда она грянет, тихое перемирие со Стефаном станет первой жертвой в этой вечной войне между братьями Майклсонами.

***

      — Чего ты хочешь? — грубо, почти резко поинтересовалась я, смотря на Элайджу с откровенным раздражением. Он поджидал меня в моем номере, листая одну из моих книг.       «Благородный?! Как же! Он был таким же, как Клаус, только упаковывал это в более красивую обёртку».       Я больше не скрывалась, не играла, я просто решила задать вопрос в лоб. Ведь всему рано или поздно приходит конец. Полтора месяца этих странных игр, его изучения меня и моих попыток избежать этого. У каждого есть свой лимит спокойствия, и мой, кажется, уже подходил к концу.       Элайджа даже не удивился, когда я перешла на «ты». Напротив, его губы тронула лёгкая, почти одобрительная улыбка, будто он наконец-то дождался этого момента. Он отложил книгу, которую просто держал в руках, не читая, и встал с кресла, подходя ближе.       — Правды, — ответил он так же прямо, без намёков и уловок. — Я устал от секретов и полунамёков. От попыток Никлауса спрятать тебя за историей о «сделке», которая не выдерживает никакой критики при ближайшем рассмотрении.       Он сделал паузу, давая мне осознать вес его слов.       — Ты не просто ведьма. Не просто сифон. И уж точно не просто наёмный помощник. Ты — загадка, которую мой брат яростно оберегает. А всё, что Никлаус оберегает с такой страстью, всегда оказывалось либо невероятно ценным, либо невероятно опасным. Чаще — и тем, и другим одновременно.       Его глаза сузились, в них вспыхнул тот самый аналитический огонь, который я так ненавидела.       — Так что да, я хочу правды. Кто ты на самом деле? И почему мой брат, который обычно либо уничтожает, либо подчиняет, относится к тебе так… по-особенному?       Скрестив руки на груди, я ощутила прилив уверенности. Он может требовать что угодно, но ключ к этой тайне был не в моих руках. Я взглянула ему в глаза не моргнув.       — Спроси у Клауса, — спокойно ответила я. Голос прозвучал ровно, без вызова, но и без уступчивости. — Если он захочет, то он тебе всё расскажет. А если нет… — я слегка пожала плечами, — тогда никакие мои слова ничего не изменят.       Элайджа замер. Его проницательный взгляд изучал меня, будто пытаясь найти малейшую трещину в этом новом, неожиданно твёрдом фронте. Он явно ожидал чего угодно — лжи, оправданий, вспышки гнева. Но не этого спокойного перенаправления вопроса обратно к источнику.       В его глазах мелькнуло редкое для него разочарование, смешанное с искрой уважения. Я только что мастерски провела границу, которую он не мог пересечь, не вступив в прямой конфликт с братом. И мы оба знали, что ради простого любопытства он на это не пойдёт.       — Интересный подход, — наконец сказал он, и его губы изогнулись в тонкой, оценивающей улыбке. — Переложить ответственность за разгадку на самого хранителя. Ты либо очень мудра, либо очень хорошо обучена.       Он отступил на шаг, и его поза сменилась с наступательной на выжидательную.       — Что ж, — продолжил он, и его голос снова прозвучал спокойно. — Я приму твой совет. Рано или поздно Никлаусу придётся раскрыть свои карты. А я, как известно, очень терпеливый человек.       Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.       — Но знай, — его взгляд снова стал тяжёлым и пронизывающим, — что каждая отсрочка лишь подогревает мой интерес. И когда ответ всё же будет получен, я ожидаю, что он окажется… соразмерен моему ожиданию.       С этими словами он вышел из номера, оставив меня в комнате с гулко бьющимся сердцем. Я только что выиграла небольшое сражение, отгородившись от него фигурой Клауса. Но в его последних словах я услышала не поражение, а предупреждение. Он не отступал. Он просто менял тактику. И теперь его внимание будет приковано не только ко мне, но и к каждому жесту, каждому слову Клауса. Игра входила в новую, ещё более опасную фазу.

***

      Я вновь применила заклинание поиска, нацелив его на вещи оборотня из стаи, которую мы разыскивали. Но чары сбивались, выдавая лишь странные обрывки образов. Пепел, рассыпанный на карте, вместо того чтобы указать чёткое направление, разделился на пять ровных, расходящихся дорожек.       — И что это значит? — удивлённо спросил Стефан, наблюдая за неутешительным результатом.       — Это значит, что заклинание бесполезно, — спокойно произнесла я, вовсе не чувствуя разочарования от того, что поиски снова зашли в тупик. — Потому что вещь — это просто вещь. Её могли носить пять разных человек. Заклинание видит связь, но не может выбрать один источник среди равных.       Мы всё это время искали вслепую. Прямо как в той сказке: «Иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». Мы носились как угорелые в погоне за стаей, которая могла быть где угодно. Неужели оборотней так мало, что мы вынуждены охотиться именно на этих? Или о существовании остальных попросту никто не знает? В конце концов, каждый третий может оказаться скрытым оборотнем, и ты не узнаешь об этом, пока у него не активируется ген.       Клаус, наблюдавший за процессом из угла комнаты, с раздражением провёл рукой по лицу.       — Прекрасно. Значит, мы можем выбрать одну из пяти дорог и с равным успехом отправиться в никуда.       Элайджа, до этого молча изучавший карту, мягко кашлянул, привлекая наше внимание.       — Вполне вероятно, что проблема не в заклинании, а в самой стае, — его бархатный голос звучал спокойно и методично. — Если они настолько искусны в конспирации, то искать следует не всю стаю, а одного-единственного отступника. Тот, кто ушёл, найдётся всегда. И он станет вашей нитью, ведущей к остальным.       Я встретила его взгляд, и впервые за долгое время его слова не вызвали у меня раздражения. В них не было скрытых намёков или попыток докопаться до моих тайн, а была лишь простая логика. Мы искали не там и не то, и он предлагал единственно верный путь.       — Одиночка, — тихо проговорила я, осознавая простоту и гениальность его идеи. — Один оборотень, который знает обычаи стаи, их старые убежища, но который больше не связан с ними узами верности. Его будет куда проще выследить, чем всю стаю.       Клаус, до этого мрачно наблюдавший за нашим разговором, медленно выпрямился. В его глазах вспыхнул знакомый азарт охотника.       — Бывший член стаи, — протянул он, и на его губах появилась хищная улыбка. — Возможно, изгнанник. Или просто выживший, уставший от их правил. Такой будет куда болтливее, особенно под правильным… давлением.       Элайджа вздохнул, но не стал возражать. Он понимал, что терпение его брата подходило к концу. А когда Клаус терял терпение, города горели, и древние заклинания казались детскими игрушками на фоне его ярости.       Я убрала мешочек с пеплом в сумку, понимая, что фаза тонких магических поисков закончилась. Теперь начиналась охота. И судя по выражению лица Клауса, это будет кроваво.

***

      Я сидела в машине в полном одиночестве, запертая в тишине, которую нарушал лишь ровный гул двигателя, размытые пятна уличных фонарей за окном и ночной ветерок, бесцеремонно врывавшийся в салон.       Пока остальные участники нашей весёлой команды занимались «выяснением информации», что на их языке неизменно включало в себя крики, кровь и прочие малоприятные зрелища, я предавалась куда более приятным воспоминаниям.       В руках у меня была книга — потрёпанный томик в потертом кожаном переплёте. Её истинное значение знали лишь мы с Клаусом. Для любого другого это была бы просто старая книга. Но для меня…       В восемь лет я только училась направлять магию. Я пыталась колдовать без слов, силясь направлять силу прямо, без заклинаний. Но вместо того чтобы мысленно зажечь огонь в камине, я по неопытности высекла искру. Она, шипя, коснулась страниц лежавшего передо мной очень старого и безумно ценного фолианта.       Но Клаус, увидев моё перепуганное лицо и обгоревшие страницы, лишь рассмеялся. Это был не тот его привычный, ядовитый смех, а настоящий, идущий от сердца. «Ничего, — сказал он тогда. — Теперь у неё есть другая ценность. И своя история. Наша история». Он не просто простил меня, он превратил мой провал в нашу общую тайну.       С тех пор она всегда со мной. Этот обгорелый том был моим талисманом и моим напоминанием. Он хранил в своих страницах не только древние знания, но и тепло того дня. И он никого не выдавал. Ведь кто придаст значение простой, чуть подпалённой книге? Правда ведь?       По моим губам скользнула невольная улыбка, и я тихо рассмеялась. Пальцы сами нежно гладили шершавый, опалённый край, унося меня в то давнее утро, наполненное запахом дыма и эхом его смеха. Я редко позволяла себе такую роскошь — выпускать наружу искренние чувства. Но иногда наступали дни, когда хотелось просто отпустить всё на волю. Когда не хотелось быть девушкой с грузом прошлой жизни, а просто — подростком, вспоминающим светлые дни, проведённые с отцом.       Внезапно раздался резкий скрип, и дверь со стороны водителя распахнулась, впустив внутрь шум улицы и поток свежего воздуха. В проёме, словно возникший из самой тени, стоял Элайджа. Он застыл, его рука все ещё лежала на ручке двери, а взгляд был изумлённым, будто он видел нечто совершенно нереальное и застиг врасплох не просто меня, а самого себя.       «Черт! Так ушла в себя, что не заметила его!»       Неужели его так поразила моя улыбка? Или то, что он, сам того не желая, подсмотрел кусочек чужого, недоступного ему счастья?       Я резко выпрямилась, инстинктивно прижимая книгу к груди, как будто он мог прочитать её историю по обгоревшему переплёту. Улыбка мгновенно испарилась с моего лица, сменяясь привычной настороженностью.       Элайджа не двигался, его пронзительный взгляд был прикован ко мне. Но это было не обычное аналитическое изучение. В его глазах читалась глубокая, почти болезненная растерянность, словно он столкнулся с чем-то, что абсолютно не вписывалось в его расчёты.       — Вы… смеялись, — произнёс он наконец, и его голос, обычно такой ровный и уверенный, прозвучал приглушённо, почти с недоумением.       По спине пробежали мурашки. Он увидел не просто улыбку. Ему довелось увидеть ту самую редкую и беззаботную улыбку, что озаряла мое лицо лишь в обществе Клауса или в минуты, когда я предавалась приятным воспоминаниям или оставалась наедине с собой. Ту, что не была ни саркастичной ухмылкой, ни маской безразличия. Настоящую. И это, кажется, поразило его больше всего.       — Да, смеялась. У людей, знаете ли, иногда бывает хорошее настроение, — парировала я, тщетно пытаясь придать голосу привычную сухость. — Как, впрочем, у ведьм и вампиров. Мы все умеем улыбаться. Или вы надеялись, что я робот?       Честно говоря, я не понимала, что именно его так удивило. Да, я редко улыбалась столь открыто, а в его обществе и вовсе никогда. Стоило мне проявить перед ним малейшую слабость, расслабить губы или позволить глазам смягчиться, как он тут же вцеплялся в неё, словно голодный хищник. Он вынюхивал каждую брешь в моей броне, каждую трещинку, чтобы докопаться до сути.       Поэтому я ему не доверяла. Точнее, не в тот момент, когда он видел во мне лишь загадку, помеху или, что куда интереснее, оружие.       Вовсе не для этого Клаус взял его с нами в это путешествие. Он надеялся, что Элайджа узнает меня как человека или члена семьи. Но вышло с точностью до наоборот: наша с Клаусом тайная договорённость лишь заставила Элайджу отнестись ко мне с ещё большим подозрением. Но я не могла просто так сдаться и выдать наш секрет.       Пока не время. Сейчас точно не время.       Элайджа не ответил сразу. Его взгляд, всё ещё застрявший на моём лице, казалось, сканировал каждую черту, ища остатки той улыбки, которую он застал врасплох. В его глазах читалось не просто изумление, а что-то более глубокое, почти… растерянность. Как будто он увидел в тёмной комнате вспышку света там, где по всем его расчётам должна была быть лишь тьма.       — Нет, — наконец произнёс он, и его голос приобрёл привычную бархатную глубину, но в ней теперь звучала лёгкая задумчивость. — Не робот. Но я привык видеть на вашем лице другие выражения. Осторожность. Недоверие. Вызов, — он сделал крошечную паузу. — А это… это было иное. Совершенно иное.       Его взгляд на мгновение скользнул по книге, которую я всё ещё инстинктивно прижимала к себе, затем вернулся ко мне.       — Я тоже вижу на вашем лице не так много эмоций, Элайджа. Но это не значит, что вы не умеете их проявлять, — я позволила голосу смягчиться, и в нём прозвучал не вызов, а лёгкое, почти неуловимое любопытство. — Мне теперь даже интересно, что нужно сделать, чтобы вызвать у вас нормальную, возможно, даже искреннюю улыбку, а не ваш вежливый оскал, который больше напоминает…       Приветливую табличку «Посторонним вход воспрещён».       Я замолчала, с ужасом осознав, что вопрос прозвучал слишком лично. Слишком… заинтересованно. Чёрт! Я слишком поспешила, поддавшись минутному порыву, и теперь придётся пожинать плоды собственной глупости и этой дурацкой гордости, заставившей меня думать, что я могу играть с ним на равных.       Блин! Вот же я идиотка.       Но на его лице промелькнуло лишь спокойствие в ответ на мои непозволительные слова. Его взгляд был тяжёлым и задумчивым, будто мой вопрос задел какую-то давно забытую струну.       — Искренняя улыбка… — он произнёс эти слова тихо, растягивая их, как будто пробуя на вкус понятие, почти утратившее для него значение. — Это роскошь, которую немногие из нас могут себе позволить. Она требует определённой… беззаботности. Или великой, всепоглощающей страсти, — его глаза на мгновение стали отстранёнными, будто он смотрел сквозь меня в какое-то далёкое прошлое. — И то, и другое со временем становится непозволительной слабостью.       В его голосе не было сожаления.       — Но чтобы ответить на ваш вопрос… — он сделал паузу, и его взгляд снова сфокусировался на мне. — Чтобы вызвать её… нужно стать кем-то, кто не просто выживает в этом мире, а кто бросает ему вызов. Кто способен удивить. Потрясти самые основы того, что я считаю незыблемым, — уголки его губ дрогнули в чём-то, что было далеко от улыбки, но было её призрачным отголоском. — Покажите мне нечто, что я не могу предугадать. Нечто, что заставит меня на мгновение забыть, кто я и сколько я прожил. Вот тогда, возможно, вы её и увидите.       — Я вам что, цирковой клоун? — я фыркнула, и в голосе вновь зазвучало уже знакомое ему раздражение, на этот раз с примесью ледяного презрения. — Я не намерена плясать под вашу дудку и развлекать вас своими улыбками. Разве для вас я — не опасный элемент? Аномалия, которую нужно изучить, разобрать на части и аккуратно разложить по полочкам, чтобы понять, какую именно угрозу я несу вашей драгоценной семье?       Элайджа не ответил. Он стоял, всё так же глядя на меня, но теперь в его взгляде читалась не отстранённая аналитика, а нечто более острое, почти… одобрение.       — О, нет, — его голос приобрёл лёгкую, почти язвительную окраску. — Цирковой клоун предсказуем. Он просто повторяет трюки. Вы же… — крошечная пауза придала его словам особый вес, — доказали, что способны на неожиданности.       Он сделал шаг назад, скрываясь в тени.       — Вы ошибаетесь, если полагаете, будто я вижу в вас лишь опасность. Опасность предсказуема, она следует шаблонам. А вы… — в его глазах мелькнуло то самое редкое, подлинное любопытство, — вы эти шаблоны нарушаете. И именно это делает вас в тысячу раз интереснее любой очевидной угрозы.       Он выдержал паузу, давая мне прочувствовать вес его слов.       — Так что нет, я не жду от вас плясок. Я жду… следующего хода. Того, что вы сделаете, когда поймёте, что игра идёт не по вашим правилам и не по моим. А по каким-то совершенно новым, которые нам обоим ещё только предстоит обнаружить.       С этими словами он тихо закрыл дверь, развернулся и ушёл. А я осталась в оглушительной тишине, которую нарушал лишь грохот собственного сердца.       Я сжала книгу так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он снова это сделал. Он не просто парировал мою колкость. Он перевернул ситуацию, превратив мою попытку отгородиться в очередной вызов. Он не отрицал, что изучает меня. И я не знала, что страшнее — его подозрения или его неподдельный, живой интерес.       Я не выдержала. Я знала, что для меня это нетипично — так открыто, и по-детски грубо выражать свои эмоции. Но сейчас я поняла: если я что-то не сделаю, то просто взорвусь. Иногда Элайджа раздражал меня настолько, что я просто хотела взять тот самый кинжал и снова воткнуть ему в сердце, чтобы наконец воцарилась тишина.       Он уже почти скрылся из виду, его безупречная спина всё так же была обращена ко мне. И прежде чем я успела обдумать последствия, рука сама взметнулась в воздух. Один резкий, отточенный жест — средний палец, нацеленный ему в спину. Безмолвный, но ясный крик, в который я вложила всё, что думала о нём и его вечных разглагольствованиях.       «Ну и козлина!» — пронеслось у меня в голове с такой силой, что, казалось, он обязан был это услышать.       И он услышал. Или почувствовал.       Он замер, не оборачиваясь, но его плечи на мгновение напряглись. Затем, с напускной медлительностью, он повернул голову ровно настолько, чтобы я увидела его профиль. Я ожидала увидеть гнев, презрение или ледяное равнодушие.       Но вместо этого его губы дрогнули. Не в улыбке. Нет. Это было нечто более редкое и оттого более шокирующее — неподдельная, мгновенная искра откровенного, почти детского удивления, смешанного с чем-то, что можно было принять за… восхищение?       Он не сказал ни слова. Просто покачал головой, и в этом жесте читалась странная, уставшая снисходительность, будто он говорил: «Ну что ж, бывает». Затем он снова повернулся и продолжил свой путь, но я поклялась, что его шаги стали чуть более… оживлёнными.       Я опустила руку, чувствуя, как жар стыда и ярости заливает мои щёки. Чёрт возьми! Я не только потеряла самообладание, но и, кажется, каким-то извращённым образом… доставила ему удовольствие. Этот вампир был невозможен. Абсолютно, безнадёжно невозможен. И самое ужасное было то, что теперь я точно знала: он никогда не оставит меня в покое. Потому что я только что доказала ему, что способна на нечто совершенно непредсказуемое.