Глава X. Добросовестность нестандартного мышление

Продолжение к предыдущей Главе

Не знал Поттер — в чём суть бытия, Как дерево в воду себя обращает, Как формы, меняя, хранит жизнь своя, Когда распадается, вновь возникает. В уме его — тысячи слов, Но знанья — нить оборвалась, И мысль, как корабль без ветров, Блуждала меж тьмы и грёз, и страстей. Он видел — МакГонагалл, строгая, бледна, Как туча, что держит молнию в сердце: «Он мыслит верно, — сказала она, — Но близок к грани, где гибель — наследство. Когда же случится подобный позор — Трансфигурация тела — без смысла и меры, Больным остаётся лишь Мунго — опор, И шанс на спасенье — лишь искра эфира». Откройте страницу. Глазам — кошмар: Женщина, бледная, будто из мела, Без звука кричит. На снимке пожар Беззвучных страданий и боли без дела. «Вот, — молвила МакГонагалл, — глядите, Как золото в вино превратил преступник, И женщине дал — издеваясь, — питье, Чтоб уплатить за мнимый поступок. Десять лет — Азкабан. Дементоры там. Они, как зима, высасывают души. Откройте страницу — взгляните к нам: Вот он, спустя годы. Мёртв. И пусты уши». Тишина. Лишь дыханье — как дым. И Гарри спросил, с умом холодящим: «А можно ль, профессор, продлить этот ритм — Подпитывать магию, коль превращаешь?» «Нет! — отрезала ведьма, как меч, — Магия — пламя, и ей нужно тело. Её подпитать — значит, жить при свечах, И трогать предмет — чтоб сила горела. Но в этом — предел. Ибо в зле и в добре Есть грани, где всё непоправимо. И если нарушишь закон при игре, — То гибель придёт неотвратимо». И поднялась. Её взгляд — как сталь: «Слушайте, дети. Наказ мой вечен. Никогда не творите жидкостных тайн, Не превращайте в поток беспечной! Не в воду, не в воздух, не в дым, не в пар, Ни в то, что дышит, ни в то, что тает! Жидкости — лживы, летучи, коварны — И в лёгких мгновенно беду рождают. Не превращайте в пламя, в жар, В то, что горит и чадом пьянит! Никаких игр, пирогов, пожаров, Где магия в плоть свою воплотит. Не превращайте в еду, в кусок, Что может попасть в живое нутро. Ни в классе, ни в мире — запрет широк, Закон сей — как небо, одно на добро!» И класс, ослеплённый, глухо дышал. Гарри ответил, Гермиона — рядом, И лишь пара голосов прошептала, Остальные — в ужасе, с замиранием взглядов. «Всем ясно?!» — грянуло в зал. «Да!» — раздалось в ответ — разнородно. «Если хоть раз нарушите зал, — Забудьте науку, забудьте свободу! Повторяйте за мной, — сказала она, — Я никогда, никогда не превращу В жидкость, в газ, ни единого зла!» И хор дрожащих глоток звучал: «Я ничего и никогда не превращу В жидкость или газ!» — Повторили вновь. — «Громче! — Скажу! Я ничего и никогда не превращу!» «Я не создам того, что войдёт в тело, Я не создам того, что горит! Я не коснусь запретного дела, Где жизнь и смерть в одной стоит!» А ведьма добавила — тихо, всерьёз: «В деньги не смейте! Ни в маглов, ни в наши! Гоблины чуют обман — и вопрос Решают не словом, а кровью и чашей. К вам не придут авроры, о нет! К вам явится армия гоблинских кланов, И каждый подделавший — веков нет, Война — их закон, и ответ — не слова, а раны!» Класс снова хором, бледнея лицом, Повторил, будто в клятве железной: «Мы никогда не превратим ни в сон, Ни в монету — ни в ложь, ни в бездну!» А потом — последний урок: «Не троньте живое. Не трогайте плоть. Не превращайте себя — порок Вас поглотит, и жизнь — иссохнет. Кто осмелится — погибнет мгновенно, В страданьях, что нет им числа. А если продержится — временно, То смертью заплатит сполна». Гарри поднял руку — вопрос в глазах: «А если — как вы? В звериных телах? Я видел, как человек — в кошку вновь Вращался обратно, не теряя любовь». МакГонагалл — тихо, сдержанно, строго: «То — анимагия. Древняя дорога. Не трансфигурация — вольная, дикая, Но тайна иная — душевно-великая». И достала брусок из кармана, Взмахнула — стал стеклянным вдруг. Потом — стальным, блеснул туманом, И снова в дерево вернулся друг. «Сей ритуал, — сказала, — прост: "Кристферриум" — превращает в сталь Стекло, что хрупко, но держит мост Меж твёрдостью мира и мглой зеркал. Но обратного хода нет, Как нет возврата к утрате души. Так магия держит в себе ответ: Не всё, что возможно, должно жить. И если б не разум — погибли б мы, В омуте чар и иллюзий вечных. Пусть же познанье — как свет луны, Дарует границы вещам беспечных». --- Суров был взгляд профессора, как сталь, В нём меркли шутки — истина взывала: «Есть те, кто с ритуалов начал б встать, А суть забыл — и мощь свою теряла. Я ж вас, друзья, зову к началу снов, Где форма — мысль, где мысль — её начало, Где в воле взрыв, где без слова основ, Где дух творит и плоть ему немала. Свободна трансфигурации стезя, Но власть её смертельна, как отрава: Не тронь живое — рухнет жизнь твоя, И нет зелья, чтоб исцелить расправу. Кто плоть свою решится изменять, Тот, может быть, не сможет в ней вернуться, Дыханьем сам себя начнёт терять — И прахом станет, если осмелится коснуться. Златые кудри? — Выпадут, мой друг. А белизна лица — цена болезни. Кто пожелает стать взрослей, но вдруг Сгорит, как воск, без жалости, без песни. Понятно ли, отчего в их ряду Есть толстяки, уродливые дети? Не потому, что лень, а потому, Что смерть глядит за каждым в этом свете. И Поттер — остроумный мальчик — встал: «А если жизнь в металл преобразится? Вдруг шарик стальной станет плотью зла, И тело в нём на миг остановится?» Но МакГонагалл, сдержав ответ, Сказала твёрдо, будто сталью в арке: «Молекул нет случайных в этом нет — И смерть придёт, где тронешь их порядки. На миг — живёшь, на день — умрёшь, Вот суть волшебства без меры. Не жизнь, а боль ты призовёшь, Нарушив равновесие Вселенной». А Гарри, всё ж усмехнувшись в ответ: «Тогда я был бы прав — хоть стол не свинья, Но ваше милосердие — залог, что бед Вы не желали, пусть и в шутку — не моя вина». Она вздохнула, будто скрыв восторг, И сдержанно сказала, — с лёгким блеском: «Проверки ваши — будут, как восторг. Я рада — ум ваш дерзок и прелестен». И зал затих, как храм перед огнём. «Повторим клятву!» — голос властно грянул. «Трансфигурировать живое — лишь с добром, Лишь с разрешенья, под надзором знаний». И повторяли — хором, в унисон, Что без уверенности — не действуй, Что лишь учитель — светлый бастион, Что даже страх — спасенье, а не лестница к бездне. Что волен каждый — отказать, Хоть грозят тебе изгнаньем и потерей, И даже Дамблдор не вправе приказать, Когда душа твоя — не в мире с верой. Так хор стихал, и зал дрожал, Как будто воздух сам запоминал запреты, И в этом звуке мир дрожал — Как будто сам себя учил через столетья. И вот — дела. На парте — спичек ряд. «В иголки их», — велела сдержанно учёная. Но до перерыва — лишь одна смогла, Та, что звала себя Грейнджер умною. И светлый блеск серебряных черт Засиял в классе — каплей восхищенья. Она ж сияла — будто знала ответ На тайну формы, духа и движенья. --- А после, у двери, при сборах книг, Гермиона, будто между делом, Сказала тихо, но с чуть слышным мигом: «Два балла — мои. Представь — я сделала!» А он, в ответ, без зависти, без слов, Лишь кивком — как взрослый, без притворства. Он думал о другом — о тайне снов, О грани мира, где жива Преобразовность. --- «До семи баллов мне не дотянуть, — Сказала Гермиона, — как ни старайся. Ты умный, Гарри, спору нет, но суть — Похоже, я — не столь блистательна, признаюсь». Он книги в сумку медленно сложил, Как будто в мыслях буря разрасталась, И, прищурясь, будто всё забыл, Лишь в тишине её взгляд отражался. Она хлопнула ресницами, как кошка — Невинность — маска. В глубине — игра. А он — молчал. Но искра их немножко Заставила дрожать стекло с утра. «Уроки каждый день, — промолвила спокойно, — И шансы есть, но их не слишком много. Найди ещё хоть пуффендуйца тройку — Тогда, быть может, путь тебе — дорога». И взглядом, будто клинки, они сцепились, Два разума — два мира — две судьбы. И вдруг, как молния, слова родились: «Ты понимаешь — это война, не сны?» Она вздохнула, чуть усмехнувшись: «А разве мир был, Гарри? Был ли он?» И в классе все с восторгом обернулись, Как на дуэль под куполом времён. Но голос властный, звонкий, как колокольчик, Пронзил мгновенье, словно магий луч: «Ах, мистер Поттер, есть для вас отчётчик — Весть радостна, поверьте, без улов!» И МакГонагалл — строгая, прямая — Из дальнего угла, как из суда, Возвестила: — Помфри вам одобряя Изменит глазки — к следующей среде, беда! И десять баллов — Когтеврану в дар. Так рекорд школы — в первый день поставлен! И рот Гермионы, нем, как снег и жар, Раскрылся в ужасе — предательством отравлен. «Профессор...» — Гарри выдохнул, но зря. «Возраженье отклонено, мой мальчик. Заслужено, и точка. Да, не зря Вы в первый день смогли взломать задачи. И ваш совет спасает редкий вид, А глазки эти, знаете, — вещица. За них сам Дамблдор едва не был разбит, Когда один из них решил разбиться. Вы рекордсмен, должно быть, юный сэр! Проверим в книгах, но я вас уверяю — Такой заслуги школа не видала. Объявим всем. Пускай об этом знают!» — «ПРОФЕССОР! — крикнул Гарри, — Это — война!» Но ей забавно, словно детской ссорой, Казалось то, как их святая рать Сражается за цифры и за гордость. «Вам хватит этих баллов до среды, А может, до субботы, если честно. Хотя, боюсь, за дерзкие следы Вы потеряете их — беспечно». И он, поняв, что спор не приведёт, Лишь взглядом гневным молча с ней метнулся. Она ж, играя, как мудрец в народ, Лишь ухмыльнулась, будто не проснулась. «Да, объявление всё ж я сочиню, Но, чтоб не злить зелёных из подвала, Лишь скажем кратко: “Рекордсмен один из синевы, Он — первый в счёте, первый в начале балла”. И если кто, пленённый вашим блеском, Подумал вдруг — “гений Поттер всё умеет”, Пошлю к мисс Грейнджер — к разуму, к небесным Страницам, где усердие гореет». — «Профессор!» — Гермиона вскрикнула, Но взгляд её прошёл, как сквозь невинность. И МакГонагалл, будто не слышала, Продолжила, как в книге непогрешность: «Любопытно мне — когда же Грейнджер сможет Совершить деянье, стоящее вестей, Чтоб в Зале Большом объявить о том, Как разум может затмить огней?» И мигом, словно буря без предвестья, Они — вдвоём — сорвались из дверей. И класс, пленённый, двинулся, как вестник, За парой юных гордых магов-фей. — «Отменим встречу?» — спросил он с ухмылкой. — «Конечно нет! — ответ был, как удар. — Не стоит Поттеру, такому великому, Учёбу дальше забивать в пожар». Он улыбнулся — остро, с иронией: «Ты умна, но знанье — не предел. Ведь, будь ты чуть в науке гением, Бы знала — разум чище всех дуэлей». Она — с насмешкой, с вызовом в чертах: «Ах, разум твой? Что ж, странно, но на деле Он в чар и зельях чуть ли не в пятнах, А я, признаться, вижу — ты сгорел ли?» На миг — молчанье. В воздухе — разряд. Он ровно, чётко, тихо отвечал: «Я книги получил лишь дней четыре назад, А баллы — без волшебства добывал». Она в ответ, чуть склонившись, сказала: «Всего четыре дня? Ах, вот как! Не мог прочесть и книгу? Стало б ясно, Что счёт у нас совсем не впрок». Он, чуть усмехнувшись, молвил ей в ответ: «Я — математик, как известно миру. И если восемь книг — и времени лишь след, То делим всё на ноль, где суть эфира. Когда предел стремится к пустоте, Всё множится — и я закончу к воскресенью. К десяти сорока семи, к утру, в тишине, Когда рассвет сорвёт сомненье». А Гермиона — гордо, но без зла: «Всего три дня мне хватило для начала». Он — с лёгкой насмешкой, чуть из угла: «Тогда в субботу, в два сорок семь, финал мой». И день склонился в свет закатных струн, И ночь пришла — с улыбкой, как виденье. Так мир их — спор, и шутка, и триумф, И в нём рождалось знанье — как прозренье. ---

(Глава: X)

>Вражеские ворота там, где Элиезер< --- «Я не безумен — я творю иным движеньем, Я мыслю шире — в том моё спасенье». — Когда вошёл он в зал, дыханье затаилось: Такой простор в стенах Хогвартса не снилось. Не класс — амфитеатр светлый, мрамор бел, Как храм идей, где Разум властно пел. Высокий свод дрожал от тишины, В нём воздух шёл и гнулся, как струны сны, И где б ни встал — пространство изменялось, Как будто логике самой бросалось. Там ряды столов, полукругом сжались, И словно волны разума встречались, На них лежало нечто — прям и плоско, Как будто мир иной манил из плоскости. А посреди — учительский престол, И мрамор темен, словно скрыт глагол. На стуле, будто восковая кукла, Лежал Квиррелл, и тень по щеке сползла. Слюна блеснула, мантия в беспамятстве, И Гарри вдруг подумал — что за странность. Ведь это здание — живой кристалл, Где форма мыслей — путь, где смысл — оскал. Он рано прибыл — пуст был этот зал, И время, как вода, текло, зеркал, Он сел и книгу медленно раскрыл, Хоть семь восьмых, но не успел — забыл. Маховик времени дважды повернул, И всё ж с графика немного утонул, Ведь время — гибкий зверь, не постоянен, Его закон — безумно-рационален. Пока листал страницы о Защите, Вошли другие — с шумом, без обиды, Но он не слышал — разум был в полёте, Как в шахматах, на сорок первом ходе. И вдруг — как резкий треск в тиши умов — Раздался голос, острый, как покров: – Поттер? Что ты тут забыл? – без удивленья, И Гарри поднял взгляд из размышленья. – Драко?.. – выдохнул, – ну надо ж так! А у тебя… да ты с охраной, как! Малфой стоял, как юный властелин, За ним — два слуги, плечом к плечу, как чин. Один, как камень, с силой в каждом взоре, Другой — пружиной, весь в борьбе и споре. – Поттер, – сказал Малфой, чуть склонившись, В улыбке хищной, вежливо излившись, – Позволь представить — это Крэбб, а тот Гойл, что молчит, но взглядом шепчет «брот». Гарри кивнул, насмешливо и тихо, Как тот, кто видит мир без страха лиха, И Гойл, пытаясь взглядом быть ужасом, Лишь щурился — как совесть под каркасом. А Крэбб сказал натужно, будто чин: – Рад встрече, Поттер. – Тон его застыл. И Гарри понял — эта пьеса длится, Где маски — всё, что может сохраниться. — И снова мысль, как молния, пронзила: Мир шепчет тайно — разуму есть сила. Не в волшебстве, не в палочках судьбы, А в том, как видеть хаос и миры. . Тревога тенью скользнула, как дым, Но Драко вновь стал ледяным, живым, В ухмылке вспыхнул яд породы древней, — Взгляд с высока, надменный, неизменный. — Приспешники твои! — воскликнул Гарри. — Вон! Как завести бы мне таких — вопрос. — Увы, Поттер, — сказал Малфой с ухмылкой, — Тебе мешает родословной ссылка. — Шаг первый, знаешь, — Слизерин избрать, — Что? Так нечестно! — — Второй — родню собрать, Чтоб договор случился при рожденьи, И с колыбели шли ученики служенья. Гарри взглянул — и понял: в этих двух Была усердность, сила, но не дух. Они стояли, сжавши шеи, плечи, Стараясь грозно — но смешны при встрече. — Так значит, — Гарри хмыкнул, — с давних пор Судьба вела вас к юному позору? — Именно, — Драко молвил, — ты в пролёте. Тебе не быть в семейном том полёте. А Гойл, небрежно, зуб ковырял, И хруст костяшек тишину терзал. — И Люциус велел, чтоб ты рос врозь, Чтоб лишь в Хогвартсе их знать пришлось… Улыбка Драко дрогнула, сбежала, И тень стыда мелькнула, но пропала: — Ах, Поттер, хватит умничать, прошу, Ты — гений, да, об этом все твержу! Но Гарри не сдавался — он смеялся, Внутри же — словно формулой игрался: — Так вот, они всю жизнь готовились тебе, Чтоб знать, как кланяться и жить в борьбе… Малфой скривился — в нём боролся ум, С досадой принца и с терпеньем струн. — А вы ж, друзья, друг друга знали раньше, И упражнялись в верности не фальше… — Босс приказал молчать! — промолвил Крэбб. А Гойл хрустнул — как древний хрящ на склеп. — Я же сказал — при Поттере нельзя! — Сказал Драко, и злость скользнула змея. И оба вмиг смутились, как щенки, Зубочистка исчезла в уголке. Но едва Драко голову отвернул, Они опять по-своему вернулись в гуль. — Прости за них, — Малфой сказал устало, — — Да брось, — ответил Гарри, — всё нормально. Быть может, я бы даже рад, мой друг, Имел бы я таких — не скромный круг! У Драко челюсть с грохотом упала, И мысль мелькнула — «Что за угроза мала?» — Эй, Грег, — шепнул Крэббу, — он нас сманить не хочет? — Нет, мистер Поттер — умен, он всё просрочит. — О нет, — сказал Гарри, — я не из тех, Кто рушит связи… но возьми успех: Имей в уме, что в мире, полном власти, Альтернатива — лучшая из счастий. — И чё он в Когтевране? — буркнул Крэбб. — Понятия не имею, — сказал Гойл хмуро вслед. — Молчать! — вскрикнул Драко, зубы сжав, И взгляд на Гарри снова перевёл — как прав. — Так что же ты, Поттер, здесь, на Защите, Слизеринской? — спросил, в едком виде. — Секунду, — Гарри вытащил пергамент, Как учёный, точный, строгий, без фрагментов. — Вот: Защита, 14:30… А время — 14:23, по сути. Всё верно, я пришёл по плану в срок, И даже, может быть, чуть раньше строк. (А если вдруг я время потеряю — Оно вернётся, коль маховик вращаю.) Он думал с нежностью о круглом чуде, Который часом стал, любовью в груди. — Так и есть, — сказал Малфой, нахмурив взгляд, И вдруг заметил: — О, мерзкий ряд! Гриффиндорцы! — и презренье в голосе звенело. — Что им здесь делать? Место им за дело! — Гм… кажется, — сказал Гарри спокойно, — Профессор Квиррелл хочет поступить достойно, И внести в Хогвартс свежие черты, Чтоб учёба стала логикой мечты. — М-да, — сказал Драко, кивнув слегка. — Ты первый когтевранец. Не шутка. — Пришёл заранее, — ответил Гарри в тон. — А сел ты сзади, где пустой балкон. — Не знаю, — молвил Гарри, — просто место Понравилось, возможно, больше прочих мест. — Хм, дальше от учителя некуда уже, — Сказал Драко, играя на ноже. — А слышал я, — добавил с хитрым взглядом, — Ты с Дерриком сказал немало правды. — Кто это Деррик? — Гарри приподнял бровь, — Ты пирогом украсил его вновь? — Двумя, — усмехнулся Гарри, — и что я сказал? — Что он — без хитрости и Слизерин оскал Позорит! — сказал Драко, — имя чистое пятнал. Гарри задумался — потом лишь признал: — Да, вроде так, — но с уточнением тонким: «Это часть плана, хитрого, продуманных зон, Что даст вам славу, силу и венец? Иль просто глупость, Слизерина конец?» Он пожал плечом: — Не помню дословно, Но смысл — был именно тот, достойный, ровный.