19. Этот бессмертный дух наконец-то все понял.

‎Волк так и не осмелился показать Ивану письмо, что отправил ему Водяной. Лишь хмуро бросил: «Не пойдут они с нами, Ваня. Дальше — сами». ‎ ‎И по лицу Ярослава Иван понял, что расспрашивать его о подробностях абсолютно бессмысленно. ‎ ‎Они вдвоем долго шли вдоль реки. Осень вступила в свои права: по утрам на черной воде появлялась ледяная корка, а листья, ещё недавно пылавшие золотом, теперь облетели, обнажив чёрные мокрые ветви. Ветер гулял по оголённым полям, забираясь под подолы одежд. ‎ ‎Но Ивану вовсе не было холодно. Наоборот — с каждым днём он все больше чувствовал необъяснимый жар во всем теле. Это доставляло некоторые неудобства, но Ярославу говорить не хотелось. Он и так был угрюм и подавлен после неудачного визита к дяде. ‎ ‎Так прошло около семи дней. ‎ ‎А на восьмую ночь жар усилился настолько, что невозможно было дышать. Казалось, сейчас пламя прожжёт рубаху, вырвется наружу и сожжёт дотла прибрежный лес. ‎ ‎Сознание снова медленно покидало Ивана, и он погружался в тяжелый, болезненный сон. ‎ ‎* * * Безликий царевич стоял у стола, заваленного картами. Свитки и пергаменты лежали неровными стопками. Некоторые были свёрнуты в трубки и перевязаны бечёвкой, другие развёрнуты и придавлены по углам каменными печатями. Юноша провел по выцветшей серой области, где были обозначены Северные земли. Карта была старой — края её пожелтели, а чернила поблёкли, но он знал каждую линию на ней. Тонкий, красивый палец его остановился на перекрёстке рек, а затем медленно двинулся к берегу, где, по слухам, жили самые дикие племена. ‎ ‎— Наследника там нет, — думал он вслух. — скончался около месяца назад, как сообщил Ингвар. А старику-князю на троне явно недолго осталось. Вся Скандинавия — как дерево с сухой сердцевиной. Стоит толкнуть — и рассыплется в прах. ‎ ‎Он зацепил длинным ногтем бумагу в том месте, где пролегала граница. ‎ ‎— Наши князья грызутся за клочья земли, бояре строят козни против властей, а народ... народ просто дохнет. От голода, от болезней, от этой вечной, чёрной тоски. ‎ ‎Он ударил кулаком по серому пятну, и пергамент хрустнул. ‎ ‎— Но если найти врага... общего, страшного, с другой стороны мира... тогда, может, перестанут резать друг друга. Встанут плечом к плечу. Хоть ненадолго. ‎ ‎Он замолчал, глядя на карту так, будто уже видел там не чужие степи и горы, а дороги, по которым пойдут его обозы. ‎ ‎— Быть может, это единственный шанс за всю мою жизнь. Объединить Русь. Сделать ее сильной. Или погибнуть, собачась с соседями из-за последней корки. Выбора нет, в сущности. ‎ ‎* * * ‎Картинка поменялась, и Иван оказался на поле боя. Он никогда раньше не видел ничего подобного. ‎ ‎Всюду была кровь. Она липла к сапогам, брызгами висела на пожухлой траве. Воздух резали хриплые вопли и тягостные стоны, лязг железа о железо и тот приглушённый звук, когда металл входит в тело. Запах крови и открытых внутренностей ударил в нос так, что у Ивана потемнело в глазах. Он схватился за живот, боясь, что его сейчас вывернет наизнанку. ‎ ‎Царевич тоже был рядом. Он бесстрашно сражался один против многих. Его острый клинок с огромной скоростью рассекал воздух, то тут, то там поблескивая на солнце. ‎ Вокруг него кружили тени. Прозрачные, полумёртвые фигуры с разорванными глотками, с пустыми глазницами, из которых сочилась кровь. Они тянули к нему тонкие, истлевшие руки с обломанными ногтями, и в их движениях чувствовалась отчаянная мольба. Одни фигуры были почти прозрачными, едва различимыми в плотном воздухе, другие же — четкими, и оттого ещё больше потрясали воображение. Они кружили вокруг царевича, как листья в осеннем вихре, и каждый раз, когда одна из них касалась его плеча или руки, безликий юноша чувствовал холод, проникающий в самую душу. Они шептали, тысячи голосов: мужских, женских и детских. Звук нарастал, сжимался вокруг него, как кольцо, и в нём можно было различить слова: ‎ ‎"Убийца..." ‎"Палач..." ‎"Зачем..." ‎"Почему..." ‎ ‎Царевич рубил их, но меч проходил сквозь тени, не причиняя им никакого вреда. Они смеялись страшным, замогильным смехом, и снова бросались на него. ‎ ‎А в центре этого кошмара стоял человек. Высокий, неподвижный, закутанный с ног до головы в грязные, обгоревшие тряпки. Они плотно облегали тело, скрывая каждую его часть — руки, ноги, грудь, даже шею. Лица тоже не было видно — одни только бинты, сквозь которые проступали тёмные пятна запекшейся крови. ‎ ‎Но глаза. ‎ ‎Глаза были видны. Голубые, холодные, как айсберги в Северном море, которые не тают уже тысячи лет, и — совершенно пустые. Они смотрели прямо на царевича, не моргая, не отрываясь. ‎ ‎Тени расступались перед высокой фигурой, кланялись, целовали края его рваных тряпок. ‎ ‎— Ингвар, — выдохнул царевич. ‎ ‎Человек не ответил. Только самую малость наклонил голову, услышав знакомый голос. ‎ ‎— Ты... что с тобой стало? И как… простой смертный ведь не может… — прохрипел безликий юноша, и рука, держащая меч, предательски задрожала. ‎ ‎Ингвар поднял руку, замотанную в окровавленные бинты, из-под которых сочился чёрный дым. Тени вокруг замерли. ‎ ‎— Ты просил меня, государь. Ты приказал мне. Я выполнил. Голос у него был такой же ледяной и отстранённый, как глаза. ‎ ‎Царевич попятился, отбросив в сторону свой клинок. Он в последний раз сверкнул на солнце, яркой вспышкой на мгновение ослепив Ивана, и упал на горячую, липкую от крови землю. ‎ ‎— Так т-ты об этом?.. — безоружный княжич перешёл на шепот. ‎ ‎Тени вокруг зашептали громче, завыли, запричитали. ‎ ‎— Они всегда со мной. Они моя семья. Они мои воины. ‎ ‎Ингвар сделал шаг вперёд. Тряпки на его ноге порвались, открыв кусок гниющей плоти. ‎ ‎— Я не забыл! — крикнул царевич. — Я каждый день... ‎ ‎— Ты каждый день пьёшь мёд и спишь на мягком. А я каждую ночь слышу, как мой сын зовёт меня. Он не понимает, почему я его убил. ‎ ‎— Но как ты сотворил этих урод... ‎ ‎— Не смей так называть мою семью! ‎ ‎Низкий голос Ингвара сорвался на визг — и тени ринулись в атаку. ‎ ‎Царевич схватил меч и попытался разрубить врагов, но это было абсолютно бесполезно. Они впивались в него холодными пальцами, тянули к земле, и их ледяное дыхание холодом обжигало его уши. ‎ ‎— Ингвар! Ингва-ар! — закричал царевич жутким голосом, не в силах больше выносить такой муки. ‎ Этого не было видно, но по звуку Иван понял, что бывший дружинник лишь усмехнулся. ‎— Так мерзко слышать это из твоих поганых уст. Стоит выбрать себе новое имя. ‎ ‎Царевич смолк. Из его глазниц, из ушей, из носа — отовсюду полилась алая кровь. ‎ ‎Иван, забыв про тошноту и ужас, бросился вперёд. Он упал в липкую грязь рядом с умирающим, схватил его за плечи, потянул на себя безвольное тело, и голова царевича откинулась ему на колени. Железный шлем соскользнул с его мокрых волос, с глухим стуком прокатившись по земле. ‎ ‎И под ним Иван увидел своё собственное лицо. Бледное, с синевой у губ, с льняными волосами, прилипшими ко лбу от пота. В его васильковых глазах застыла пустота и безжизненная усталость. ‎ ‎* * * ‎Он проснулся от собственного крика и ещё несколько минут не мог пошевелиться. Волк тоже открыл глаза и недовольно посмотрел на юношу, прищурившись в предрассветных сумерках. ‎ ‎— Что разорался? — спросил он хриплым после сна голосом. ‎ ‎Иван не ответил. Он сидел, обхватив колени, и смотрел, как медленно встаёт солнце. Рассветный туман стелился по земле и поднимался паром над водной гладью реки. Потом губы его задрожали, и по бледным, грязным щекам медленно поползли две прозрачные слезы. ‎ ‎Волк замолчал. Недовольная гримаса сползла с его лица. Он что-то буркнул, но слова застряли в горле. Вместо очередного ругательсва он с явным усилием протянул руку. Не для того чтобы обнять — до такого бессмертные духи ещё никогда не опускались. Ярослав просто положил свою ладонь на макушку Ивана и замер. ‎ ‎Тот вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Он наклонил голову ещё ниже, и худые плечи затряслись. Тихие всхлипы разрывали тишину утра. ‎ ‎А Волк так и сидел неподвижно, с каменным лицом, с рукой на голове плачущего дурака. И в тот момент он окончательно понял, кто такой Иван и как много он для него значит. ‎ ‎Такой знакомый жар в этой смертной груди. Ломота в его теле. Слова лекаря. Ночные кошмары о самом себе. Разве не очевидно? Но Волк никогда не найдет в себе смелость произнести это вслух. ‎ ‎— Ладно, — сказал он, поднимаясь с холодной земли и протягивая руку рыдающему юноше. — Хватит реветь. Дорога ждёт. У тебя там невеста, если не забыл. ‎ ‎Иван кивнул и вытер лицо рукавом. ‎ ‎— Это был последний раз, — пообещал он Волку. — Теперь я все вспомнил. И мне нужно... Мне нужно вернуть себе престол, чтобы все исправить. ‎ ‎* * * ‎Идти, в сущности, осталось немного — уже через несколько часов на дороге начали попадаться телеги и всадники, даже деревни встречались все чаще. ‎ И наконец вдалеке, в низине, там, где широкая река впадала в холодное Северное море, показались белоснежные стены, отражающие солнце так, что слепило глаза. Город, возведённый, казалось, на самом краю мира, стоял на скалистом берегу, и будто вырастал прямо из воды. Башни, тонкие и острые, как иглы, упирались в низкие свинцовые тучи, и их острые шпили царапали небо. Крутые крыши, покрытые лемехом, сверкали тусклым серебром. ‎ ‎Оттуда, снизу, доносился ровный, мощный гул — голос тысяч жизней столичного града Китежа. ‎