Глава 6 Священный обряд

Селин шла, не оборачиваясь, не отвечая ни на жалкие попытки брата заговорить с ней, ни на его скупые, запоздалые оправдания, звучавшие будто сквозь толщу воды. Всё её существо охватила холодная отстранённость, как если бы она окутала себя бронёй из ледяного безмолвия, лишь бы не сорваться, не закричать, не растерзать того, кто шагал рядом, такого близкого, и в то же время теперь невыносимо чужого. Она двигалась быстро, с гордо поднятой головой, не позволяя себе ни дрожи в теле, ни замедления шага, хотя с каждой ступенью внутри всё сильнее поднималась паника. У двери, ведущей в её временные покои, она наконец остановилась. Обернулась ненадолго, взгляд её был холоден, как лёд. — Мне нужно готовиться к обряду помолвки, — произнесла она сухо, не глядя в глаза брату. И, не дожидаясь ответа, толкнула дверь и исчезла за ней, оставив после себя звенящую тишину. Как только массивная створка сомкнулась за её спиной, невидимая преграда, сдерживавшая эмоции, рухнула. Горячие, обжигающие слёзы брызнули из глаз прежде, чем она успела их остановить, она зажала рот рукой, затем бросилась на кровать и уткнулась лицом в подушку, чтобы заглушить крик, вырывавшийся из самых глубин души. Она больше не могла держаться. Чувство предательства, унижения, страха, всё слилось в невыносимую какофонию боли. Она чувствовала, будто весь мир рассыпался на осколки, а она всего лишь пылинка среди каменных стен, которые стали её клеткой. Она была предана тем, кто должен был защищать. Унижена у всех на виду. Обманута самым подлым образом. Но, хуже всего, она боялась. Боялась его. С того самого момента, как Локи впервые заговорил, не глядя, не приближаясь, всего лишь произнёс несколько слов, её пронзила дрожь, похожая на ту, что ощущает жертва в присутствии хищника, неуловимая вибрация опасности, скрытая в каждом его слове, в каждом движении, в каждой, даже мимолётной, улыбке, заставляла ее тело реагировать тревогой. Когда она, срываясь на крик, возглашала в зале обвинения, когда бросала слова о его происхождении, о его йотунской крови, — она стремилась не столько унизить его, сколько выбраться из пут, которыми её связали. Это была отчаянная попытка вырваться, разорвать этот абсурдный союз, разрушить его до того, как он станет реальностью. Но даже эта последняя вспышка сопротивления была подавлена и поглощена железной волей Всеотца. И теперь ей было стыдно. Стыдно за то, что не сдержалась, что позволила себе слабость перед лицом чужаков. Стыдно, что брат — любимый, родной, тот, ради которого она была готова на многое — оказался предателем. Стыдно за то, что гвардейцы, люди её дома, видели, как её гордость рассыпалась в прах прямо у ног асгардских лже-союзников. Она чувствовала себя ужасающе одинокой. Её народ теперь далеко, брат стал чужаком. Мир, в который её насильно привезли, был чужим, враждебным, холодным и полным непонимания. Даже Тор, тот, кто изначально вызывал в ней доверие, чьё имя звучало как обещание силы и справедливости, просто стоял молча. Он не защитил её, не вмешался, не подал даже взгляда сочувствия. Теперь она была пленницей, не в цепях, но без права голоса, без выбора, без возможности вернуться. И самое страшное, её сделали частью союза с существом, которого она с детства считала чудовищем из древних преданий. Она помнила все эти сказания о брате громовержца, о Локи — воплощении лжи, коварства, магии, что разрушает и порабощает. Ужасный йотун. И теперь он станет её мужем. Все её мечты разрушены. Все замыслы, все надежды. Она была уверена, что станет супругой Тора, и пусть хоть и в браке по расчёту, но с разумной долей влияния. Вместо этого ей достанется Локи. И она знала: он не позволит ей им управлять, он раздавит ее как букашку, если ему это будет угодно. Она плакала долго, кажется, несколько часов. Иногда слёзы сменялись пустотой, как будто всё внутри выключалось, и она просто лежала, глядя в никуда, не чувствуя ни времени, ни собственного тела. А когда, наконец, в ней не осталось ни одной слезинки, когда всё внутри стало сухим, как выжженное поле, в дверь её комнаты постучали. — Простите, миледи… Мне приказали подготовить вас к церемонии, — голос старой служанки прозвучал осторожно, почти извиняющимся тоном. Это была всё та же старая женщина, что помогала ей собираться на приём. Селин с трудом поднялась с постели, движения её были вялыми, словно из неё выжали последние силы. Она не произнесла ни слова, лишь слегка кивнула. Служанка вошла, закрыла за собой дверь и, увидев её лицо, на миг замерла. В глазах женщины мелькнула тихая жалость, сдержанная, но отчётливая. Видимо, картина перед ней оставляла желать лучшего: зареванные глаза, припухшие веки, бледность, обострившая черты лица. Она ничего не сказала, не выразила удивления, лишь спокойно подошла и начала своё дело. Сначала она осторожно умыла её, прикасаясь бережно, почти по-матерински, затем наложила на лицо прохладный компресс. — Не показывайте им своей слабости, — негромко сказала она, выжимая ткань с холодной настойкой и снова прикладывая её к лицу Селин. Селин не отреагировала, у неё совсем не осталось сил, чтобы удивляться тому, что простая служанка вдруг говорит ей такие вещи. Женщина достала какой-то крем, он пах цветами, лёгкими, весенними, и на свету переливался перламутром. Когда она аккуратно нанесла его, лицо слегка защипало, но вскоре покалывание исчезло, а вместе с ним и всё, что осталось от истерики. — Посмотрите, — тихо сказала служанка, повернув зеркало. — Как будто ничего и не было. И действительно: отражение смотрело на неё спокойно и отрешённо. Ни следа слёз, ни капли слабости, только усталость в глазах, которую не мог скрыть даже самый искусный макияж. — Мне приказали одеть вас в платье, миледи, — сказала служанка, убирая баночку. — Какое вы пожелаете? — Мне всё равно, — ответила Селин с пустым равнодушием. — Тогда позвольте взять на себя смелость и предложить вот это. — женщина достала из гардероба алое платье, пышное и роскошное, как языки пламени. — Оно словно полыхающий огонь. Селин едва заметно усмехнулась, но внутри усмешка обернулась горечью: её огонь теперь затушен льдом Йотунхейма, холодным и беспощадным. Служанка ловко нарядила её, не задавая лишних вопросов. — Что касается причёски… — женщина поколебалась. — У принца не было особых пожеланий. Я подумала, косу можно оставить. Селин кивнула. Лёгкая дрожь прошла по её плечам: так значит, Локи сам отдал приказ нарядить её… Когда всё было закончено, женщина выпрямилась и на миг посмотрела на неё с сочувствием и вздохнула: — Бедное дитя… Я думала, вы знали, на что идёте. Значит, все уже в курсе ее позора. А чему удивляться? Слухи во дворцах распространяются быстрее потоков воздуха. Селин подняла взгляд, в котором вдруг вспыхнула боль, обида и слабый отблеск гордости: — Они обманули меня. Что-то изменилось в лице старухи. Жалость на мгновение уступила место странной, сдержанной ярости: — Тогда заставьте их об этом пожалеть. И, не дожидаясь ответа, она вышла, оставив Селин наедине с этой фразой, прозвучавшей, как вызов. За такие дерзкие слова, особенно сказанные в Асгарде, простая служанка могла бы не просто лишиться языка, но и головы, и всё же она произнесла их, не из безрассудства, а, как казалось Селин, из понимания. Дверь за ней мягко прикрылась, но эти слова продолжали звенеть в ушах, будто отголосок колокола, пробуждающего нечто давно спящее. Селин осталась одна с пустотой внутри, но и с новым, неведомым прежде ощущением. Что-то словно стряхнуло с неё пепел страха и жалости к себе. Где-то в глубине души, за осколками обиды и отчаяния, родилось нечто новое, упругое, холодное, как сталь. Они отняли у нее всё: голос, выбор, будущее. А значит, теперь ей нечего терять. А значит… теперь она опасна, значит, пора играть в свою игру. По их правилам? Возможно. Но по её сценарию. Она медленно поднялась, чувствуя, как с каждым выдохом в ней крепнет решимость. Ничего, по сути, не изменилось. Это всё ещё брак по расчёту. А если она собиралась выжать пользу из союза с Тором, то почему бы не попытаться сделать то же самое с Локи? Да, будет сложнее. Да, он опасен, коварен, и, возможно, его невозможно контролировать, но разве она когда-либо искала лёгких путей? Селин привыкла к тому, что всё приходится заслуживать, вырывать из лап судьбы. Ей не впервые быть в окружении недоброжелателей, ей не привыкать к холоду. Ей и с Тором пришлось бы терпеть, прятать своё «я» под улыбками и поклонами. Что ж, теперь ей придётся терпеть Локи. Он конечно гораздо хуже, темнее, изворотливее… но нет ничего невозможного. Она сняла цветок, подаренный Ингваром, бережно уложила его в шкатулку и подошла к сундуку у стены, медленно открыла крышку, чувствуя, как воздух наполняется каким-то трепетом. На самом дне, бережно завернутый в ткань, лежал венок из ванахеймских цветов, она сплела его своими руками, ещё дома, думая, что наденет его на голову Тора, как предписывал древний обряд: в знак почтения и согласия, в знак доверия и подчинения. Теперь же он станет символом совсем другой клятвы. Селин подняла венок, коснулась лепестков. Они были такими нежными, живыми… слишком живыми для той, кем она теперь стала. Что-то в ней проснулось, то ли волшебная кровь ванахеймских жриц заиграла в жилах. Или, быть может, древняя магия Асгарда, о которой так много говорили, откликнулась на её импульс, на её злость, на её решимость, но она ощутила, как по ладоням прошли тонкие электрические разряды, щекоча кожу, пробегая по нервам, собираясь на кончиках пальцев. Ей захотелось направить эту силу, вытолкнуть её из себя. Селин подняла венок обеими руками, сосредоточилась, и позволила потоку пройти через неё. Без слов, без заклинаний. Цветы на венке начали покрываться инеем, словно дыхание зимы коснулось их лепестков. А потом хрустальный звон. Венок заковал лёд, но не разрушил, он стал холодным, обманчиво хрупким и вечным, как её решимость. Теперь этот венок больше не был символом покорности. Он стал ледяной короной. Она подошла к зеркалу, водрузила ее себе на голову, смотрела на своё отражение: в алом платье, контрастирующем с ледяным венцом на голове и с глазами, в которых больше не было ни слёз, ни страха. И впервые за долгое время она почувствовала себя на своем месте. Возможно, такова ее судьба? *** На перекус ей принесли изящную серебряную тарелку, полную сочных фруктов — инжир, виноград, дольки яблок и ломтики сладкой дыни, — а рядом поставили кувшин лёгкого прохладного вина с приятным ароматом. Но она не притронулась ни к тому, ни к другому. Аппетит пропал с самого утра, и теперь, когда в теле пульсировала напряжённая решимость, еда казалась ей чуждой, даже оскорбительной. За окном жара, мучившая Асгард весь день, медленно начинала спадать, и когда свет солнца окрасился в глубокие медно-оранжевые тона и заискрился на мозаичных стеклах, в покои вошли двое асгардских стражников. Не произнеся ни слова, они жестом велели ей следовать за ними.  Сопровождение было избыточным, почти оскорбительным: будто она была не гостьей, не принцессой, а опасной узницей, которая может в любой момент вырваться и бежать. Впрочем, это вполне соответствовало духу предстоящего действа. Они шли по длинным, прохладным коридорам дворца, где витражи отбрасывали на мраморный пол причудливые тени, а стены, казалось, пропитались эхом старой магии. И вот, наконец, она вступила в тронный зал. Теперь он был не пуст. Просторное помещение, где ранее царила торжественная тишина, заполнилось народом. Знатные мужи, украшенные золотыми цепями и печатями, придворные дамы в расшитых платьях, увешанные драгоценными камнями, смотрели на неё с нескрываемым интересом. Кто-то с любопытством, кто-то с высокомерной усмешкой. Обсуждение её внешности, происхождения, поведения и, конечно, самой помолвки звучало почти открыто. И большинство с неприкрытым удовольствием наблюдали за очередным актом дворцового спектакля, здесь, в Асгарде, никого не волновало, что может чувствовать та, кого выдают замуж как разменную монету. Локи уже ждал. Он стоял впереди, у самого пьедестала, всё в том же зелёно-чёрном плаще, в котором был несколько часов назад. Его поза была ленивой, лицо скучающим, почти раздражённым. Он единственный в зале не смотрел на неё,  не удостоил даже жестом, будто она была не его невестой, а неинтересной частью интерьера, случайно оказавшейся в поле зрения. В его взгляде, направленном в никуда, сквозило нетерпение, как у человека, вынужденного тратить своё бесценное время на банальную формальность, прежде чем вернуться к куда более интересным, а возможно и сомнительным, полным интриг делам. Позади него, в роли свидетеля, стоял Тор, он выглядел непривычно суровым, хотя в его взгляде читалась искренняя обеспокоенность, возможно, не за Локи, а за неё? Селин медленно подошла и встала рядом с принцем, лицом к трону. Их плечи почти соприкасались, и несмотря на душный, ещё не остывший воздух зала, от него веяло ледяной прохладой. На пьедестале восседал Один с пронзительным взглядом и выражением лица, которое не оставляло сомнений: всё идёт именно так, как он задумал. Рядом с ним стояла его супруга, она была безмятежна, но глаза говорили об обратном. К Селин подошёл её брат Фрейр. Он выглядел встревоженным, лицо побледнело, губы были плотно сжаты. Он что-то хотел сказать, но не решился, только едва заметно коснулся её руки и отступил. Когда Один поднялся на ноги, зал погрузился в торжественную тишину. Его голос, сильный, глубокий, разнёсся по залу: — Сегодня мы собрались здесь, чтобы во всеуслышанье объявить о помолвке моего сына, принца Локи, и принцессы Ванахейма, Селин. Зал тут же взорвался аплодисментами, не искренними, не тёплыми, а выверенными, театральными, будто каждый присутствующий исполнял свою роль на придворной сцене. — Мы решили отдать дань традициям наших народов и провести церемонию так, как это делалось в старые времена, — Один сделал многозначительную паузу. — Здесь, пред лицом богов и людей, соединяются два рода, две воли, два сердца, — продолжил он с древним достоинством. Затем его взгляд остановился на Локи, и, немного склонив голову в сторону сына, он произнёс с формальностью обряда: — Кто просит руки девы Селин, дочери Вальмира, в присутствии духов Предков и древних Рун? Локи шагнул вперёд, чуть склонив голову, и его голос зазвучал медленно, чётко, с особой интонацией, в которой сквозило одновременно равнодушие, усмешка и оттенок пафоса: — Я, Локи, принц Асгарда, — он сделал нарочито выразительную паузу, — сын Одина, — при этом бросив отцу взгляд, в котором было что-то вызывающее, вроде холодной насмешки, — приношу свою клятву и выкуп. Не силой, но словом; не притворством, но обетом. Пусть будет она моей не по праву завоевания, но по согласию и чести. С этими словами он сделал короткий, но уверенный жест рукой, и в ту же секунду к центру зала двинулись трое слуг, катя на изящных колёсах три массивных ящика, обитых кожей редких существ и окованных серебром и железом. Когда крышки этих сундуков были подняты, зал ахнул, и Селин невольно затаила дыхание. Перед ней открылось зрелище несметных сокровищ: тяжёлые, сверкающие уру-слитки с рунной гравировкой, кинжалы и мечи из звёздного железа, переливающиеся при малейшем движении, молоты и боевые секиры от кузнецов Нидавеллира, украшенные гравировкой и зачарованные древними чарами. А еще среди оружия и слитков, переливались кольца, ожерелья, броши и камни: алмазы, сапфиры, светящиеся кристаллы из глубин Йотунхейма и даже редкие капли Лунной смолы, которую добывали раз в столетие. Глаза Фрейра расширились, и он едва заметно качнулся вперёд, будто его пошатнула эта демонстрация богатства и влияния. Селин тоже не могла отвести взгляда от этого великолепия, ведь, по её приблизительным расчётам, этих даров хватило бы не только чтобы купить провизии для её голодающего народа на год вперёд, но и пополнить истощённую казну, восстановить разрушенные поселения и даже еще останется на небольшую армию, не просто воинов, а лучших, элитных наёмников, способных охранять границы или участвовать в политических конфликтах звёздных миров. Вот она цена её свободы. Вот почему никто не собирался слушать её протесты. После такого выкупа, её возражения казались детским капризом, глупой сентиментальностью на фоне суровой дипломатии и выгоды. Селин медленно повернула голову и посмотрела на Локи. Он стоял, как всегда, расслабленно и с ленивой полуулыбкой на губах, словно это всё не имело значения, будто преподнёс коробку конфет, а не целое состояние. Будто эти богатства всего лишь мелочь из его личных запасов, не стоящая внимания. Фрейр, всё ещё ошеломлённый, сделал шаг вперёд и, дрожащим голосом произнёс: — Я, как король Ванахейма и брат невесты принимаю этот выкуп… и свидетельствую о согласии на союз. Он сделал знак рукой, и к нему поспешно подошёл Ингвар. В руках он нёс небольшой, потемневший от времени резной сундучок. Склонившись, он осторожно поставил его у ног Фрейра и, опустившись на одно колено, поднял крышку. С легким скрипом дерево поддалось, обнажая содержимое: тонкую работу серебряных украшений, ткань из редкого лён-волокна, пару старинных амулетов и несколько сверкающих камней, которые когда-то украшали венец её матери. По сравнению с ослепительным богатством, что принёс Локи, приданое Селин казалось жалким, даже смешным. В зале кто-то тихо фыркнул, кто-то сдержанно хихикнул, и эти звуки, как иглы, вонзились ей под кожу. Она бросила взгляд на Локи, ожидая — будучи почти уверенной, — что он усмехнётся, поддразнит, отпустит колкость, как это сделал бы любой асгардский представитель знати. Но он только смотрел на ящик с полным безразличием, даже не моргая, и в его лице не дрогнул ни один мускул. Ни презрения, ни насмешки, ни жалости. Как будто разница между их богатствами была настолько очевидна, что и упоминать её, ниже его достоинства. Фрейр, чуть приглушив голос, продолжил: — Вот приданое, сокровища, что по праву переходят в её владение. Но главное — её воля. Без неё не бывать союзу. Он повернулся к сестре, и на этот раз в его взгляде было не только официальное ожидание, но и беспокойство. Казалось, что сам он не до конца верит в то, что она сейчас даст согласие. Его глаза умоляли понять необходимость и не сопротивляться, но устами он молчал. В зале воцарилась напряжённая тишина, будто весь воздух разом замер под сводами. Люди не шевелились, даже дышали, казалось, осторожно. Все ждали. И тут она вдруг поняла: может быть, у неё и правда есть выбор? Или, по крайней мере, ей позволено думать, что он есть. Иначе зачем это выжидание? Зачем этот взгляд Локи, доселе казавшийся отстранённым, впервые по-настоящему внимательный, испытующий, цепкий, с ноткой вызова в прищуренных глазах? Селин опустила взгляд на сундуки, полные сокровищ, и сердце больно кольнуло: если она скажет “нет”, всё это — всё, что могло бы спасти их народ, накормить, защитить, восстановить пошатнувшееся достоинство Ванахейма — исчезнет. Ее народ не получит и жалкой монеты из этих богатств. Она сглотнула. В горле стоял ком. Голос, когда она подняла голову и встретилась взглядом с Локи, был хрипловатым и чуть дрожал, но каждое слово она выговаривала отчётливо, будто вырезая его ножом на собственном сердце: — Я принимаю дар и даю слово своё. С этого дня — я твоя. Где ты — там дом мой. Последние слова дались ей особенно тяжело. Локи слегка склонил голову, медленно, не отрывая от неё взгляда. Он ухмыльнулся. И от этой улыбки по её спине побежали мурашки, она была похожа не на радость, а на удовлетворение хищника, заполучившего добычу. *** Ставни клетки захлопнулись. Все услышали её голос. Она сказала «да». Селин, принцесса разорённого мира, открыто, на глазах у богов и всех присутствующих, дала согласие на союз. И всё же в её глазах мелькнуло что-то: запоздалое мучительное понимание. Она, кажется, осознала, что имела выбор. Что могла, пусть в теории, отказаться. Но после того, как Локи выставил выкуп, втрое превышающий обычный, после того, как зал ахнул, увидев сундуки, переполненные золотом, реликвиями и артефактами, она уже не могла, у неё не осталось ни единого пути к бегству, не омрачённого стыдом и последствиями. Он всё просчитал заранее. Прекрасно знал, в каком положении находится её страна, вымотанная, полуголодная, с истончившимися ресурсами и народом, готовым на всё ради щепотки муки. Потому и увеличил цену выкупа. Потому и принёс дары, от которых невозможно было отказаться, не выглядя предательницей в глазах собственного народа. Она продалась. Получается, по собственной воле. И именно это наполняло его изнутри густым, терпким злорадством. Её согласие стало не только победой, но и публичной демонстрацией того, что даже гордая воинственная принцесса может быть сломлена. Но торжественная часть ещё не закончилась, теперь пришло время обряда, и Локи, едва сдерживая раздражение, вздохнул. Ему казалось, всё это длится уже вечность. Официальности, церемонии, напыщенные речи, затянутые поклоны… Он, конечно, любил пафос. Но в разумных дозах. Или когда он служил ему, как оружие, как маска, для практичной цели. Но сегодня? Всё это было скучным фарсом, будто он приносит невесту в жертву, а не заключает прагматичный союз. Он подошёл ближе. И сразу заметил, как она напряглась, чуть отшатнулась, совсем незаметно, но тело выдало её страх. Плечи, чуть приподняты, руки сжаты в кулаки. Он не дотронулся до неё, но ощущал, как в ней вскипает отторжение, смешанное с покорной безысходностью. Почти машинально Локи попытался прочитать её ауру — тонкая магическая привычка, выработанная за годы дворцовых интриг и тайных переговоров. Обычно он мог сразу понять, с чем имеет дело: страх, притворство, желание, коварство — всё было прозрачно видно в поле человека, как через стекло. Это был его способ знать больше, чем позволяли слова. Но в этот раз… Её энергия была… иная. Словно лес в тумане, где деревья чужие, корни исполинские, а за стволами прячется что-то, что лучше не будить. Тяжёлая, плотная, вязкая, будто древняя магия текла в ней, неведомая, и оттого опасная. Это был не свет, и не тьма. Это было что-то… другое. Что-то, чего он не смог расшифровать. И это его насторожило. Он окинул её внимательным взглядом, теперь уже не магическим, а вполне себе физическим. На ней было красное платье, мешковатое и безобразное, словно взятое у вдовствующей тётушки. Убогая ткань, нелепый крой, никакого изящества, оно висело на ней, не подчёркивая ни осанки, ни линий тела. Все это смотрелось на ней даже хуже того охотничьего костюма. И это после того, как он лично приказал служанке привести невесту в порядок? Неужели во всём гардеробе той не нашлось ни одного пристойного наряда? Он сдержал раздражение, хотя всё в нём кипело — он, бог изысканности и провокации, должен будет вести к алтарю жену, выглядевшую как посмешище. Над ней и так уже шепчутся во дворце, смеются за его спиной, называют её «ванирской нищенкой». А теперь ещё и этот наряд. Нет. Этому надо положить конец. С этого дня она будет носить только лучшее. Дерзкие, элегантные платья, пошитые на заказ, подчеркнуто царственные и провокационно современные — такие, какие надевают те, кто знает, что красота может быть оружием. Потому что она станет его женой. И он не позволит, чтобы его репутация страдала из-за её неуместной горделивости и этих нелепых тряпок. Один едва заметно кивнул, жест был почти неразличим, но для Локи этого было достаточно. Он шагнул вперёд, и рука его без усилий потянулась к ножнам. Лезвие скользнуло наружу с мягким звоном, будто само тосковало по воздуху. Клинок был изящным, чуть изогнутым, словно полумесяц, с древними рунами, выжженными вдоль лезвия, чьё значение давно затерялось во времени. Изумруды, инкрустированные в рукоять, мерцали зелёным светом, словно глаза хищного зверя в темноте. Он положил оружие себе на раскрытую ладонь, поднял его немного вверх, чтобы все присутствующие могли видеть, и, глядя Селин прямо в глаза, произнёс с величественной торжественностью: — Прими в дар моё оружие как знак моего покровительства. Да будет этот клинок свидетельством моего слова. Я, принц Локи, сын Одина, даю клятву защищать свою будущую супругу, принцессу Селин из рода Ванов, и её народ.  Её взгляд метнулся к клинку, и в нём отразилось не только сомнение, но и почти суеверный страх. Она смотрела на оружие, будто опасалась прикоснуться к нему, словно тот мог ожить, укусить, обжечь. Будто прикидывала, сколько крови, сколько ритуалов темной магии он вобрал в себя. Было в этом взгляде что-то правильное, глубокое понимание сути таких вещей: даже металл может носить память, а рукоять может пропитаться душами убитых. Медленно, с заметной дрожью, она протянула руку. Пальцы колебались в воздухе, и только спустя несколько затянутых секунд коснулись холодного металла. И в тот же миг её лицо изменилось. Страх исчез, просто растаял, оставив лишь удивление. Он чуть приподнял бровь. Она ожидала другого? Кровавого ожога? Вспышки боли? Он не знал. Но что знал точно — металл под её ладонью ощутимо завибрировал, словно отзываясь на её прикосновение. Не просто магия, приветствие. Узнавание и почтение. Локи скривился: предатель. Селин осторожно взяла оружие, как нечто живое, и, немного приглушённым голосом, произнесла: — Я принимаю твои дары и твои клятвы, Локи из Асгарда. Прими же и ты в ответ символ моей верности. Слуга с готовностью поднёс ножны, и Селин вложила в них клинок уверенным движением. Затем сделала шаг назад, подняла руки и сняла с головы венец. Он был тонким, почти незаметным издали, и только сейчас Локи увидел, что сделан он, похоже, изо льда: хрупкие, прозрачные иглы переплетались в причудливый узор, словно сплетённые морозом цветы, хранящие прохладу высокогорья. Он нахмурился. По всем древним обычаям ванирские невесты должны были преподносить венки из живых цветов — символ жизни, плодородия, мира. А это… что это? Насмешка? Аллюзия на его йотунское происхождение? Или знак внимания, тонкий намек? Или, быть может, он просто видит тайные смыслы там, где их вовсе нет? Ответа он не знал. Да и, может быть, его и не было вовсе. Чтобы возложить венец, ей пришлось подойти вплотную. Она встала на носочки, тонкие руки осторожно потянулись к его волосам. Он не шелохнулся, позволил. Венец лёг на его тёмные пряди, словно лёд опустился на тьму. Прохладное прикосновение кольнуло сквозь волосы, как лёгкий укол магии, и он против воли вздохнул. От неё пахло… чем-то неожиданным. Нежным, тонким, цветочным. Он вобрал воздух полной грудью. Хвала Норнам, что не навозом, которым так часто благоухали посланницы провинциальных домов. Локи вдруг с запоздалым раздражением осознал, что стоит слишком близко и слишком долго. Он уставился на неё, не отрывая взгляда, позволяя глазам скользить по её лицу, волосам, тонкой шее. Это было непростительно.  А она? Почему сама не отшатнулась, не отпрянула, не вытерла ладонь, будто касалась чего-то мерзкого? Почему не было ни капли отвращения, которого он от нее ожидал? Словно обожжённый, Локи резко шагнул назад, разрывая невидимую нить, натянутую между ними. Выражение лица его стало вновь непроницаемым, взгляд острым, холодным. Он повернулся к Одину, пряча за этим движением смятение, и краем глаза заметил, как Селин, будто только сейчас очнувшись, отозвалась на его движение и тоже отступила, вернув себе привычную отстранённость. Голос Всеотца разнёсся по залу: — Помолвка исполнена. Союз будет заключён завтра волей богов и по законам Асгарда. «Ну наконец-то», — мысленно процедил Локи, даже не скрывая раздражения. Всё это действо ему уже до глубин Хельхейма опостылело. Он ни слова не сказал, не кивнул, не бросил взгляда ни отцу, ни невесте, ни собравшейся знати. Просто развернулся на каблуках резким движением и ушёл. Лишь плащ взметнулся за его спиной вороным крылом.