Часть 1

Теодор всегда считал себя блестящим шахматистом. Он умел анализировать, предугадывать ходы соперника, двигать фигуры так, чтобы шаг за шагом подвести их к шаху и неминуемому мату. Почти всегда он выходил победителем. В жизни он поступал так же: незаметно подталкивал нужных людей к решениям, которые складывались в его пользу, словно фигуры на доске. Ему было безразлично, что у этих «фигур» были свои чувства, желания и страхи. Теодор видел в себе гроссмейстера, готового к партии с любым противником. Но что, если твой соперник — вовсе не расчетливый игрок, а мартышка с гранатой? Существо, неподвластное ни логике, ни психологическому анализу, чьи действия непредсказуемы и опасны? Теодор даже не подозревал, что очень скоро ему предстоит это узнать — и партия, которую он привык контролировать, обернётся хаосом.

***

Война закончилась. Всем ученикам разрешили заново пройти седьмой курс после зверств Кэрроу и директорства Снейпа — почти шестьдесят процентов вернулись в Хогвартс. Среди них были Теодор Нотт, и знаменитое Золотое Трио. Но Нотт точно не ожидал, что на дополнительный курс появится кто-то «новенький». Он сидел в купе у окна, на коленях лежала толстая книга. Драко коротко кивнул в знак приветствия и опустился напротив. Даже до войны они не были особенно близки. Сейчас Малфой выглядел измождённым — кожа стала еще бледнее, под глазами пролегли тёмные круги, словно он не спал неделями. От прежнего облика аристократа мало что осталось: мантия потёрлась, рубашка мялась заломами. Вскоре присоединился Гойл — молча сел у двери и достал яркий комикс, в очередной раз подтверждая, что ум никогда не был его сильной стороной. Он теперь одиночка. Брат-близнец по разуму, Винсент погиб на войне, Малфой отгородился от всех. Удивительно, что он вернулся, академические успехи его не волновали. Или же аврорат и новое магическое правительство настояло на таком виде "искуплении". Тишину нарушил раскатистый смех — громкий, живой, такой, от которого сразу ясно: этот человек не знал бед. Дверь купе отъехала в сторону, и Теодор увидел Блейза. Забини улыбался широко, будто война его совсем не коснулась. Он вовремя со своей мамой уехал в Италию, избежав кошмара. А после их семью не смогли привлечь к чему-либо, и Забини остались при достатке, власти и статусе. Блейз всегда считался его другом — или чем-то, что в обществе называют дружбой. Он писал письма, интересовался, но для Теодора эти жесты оставались чуждыми. Что вообще значит «быть другом»? Маска приличий требовала иметь хотя бы одного. И среди всех ровесников Забини был самым терпимым: не лез в душу, но всегда был готов поддержать. — Привет, а я не один, — сказал Блейз и распахнул дверь шире. — Познакомьтесь, это Кетрин. Теодор быстро окинул девушку взглядом. На первый взгляд — обычная, стройная, без заметных признаков принадлежности к факультетам. Но юбка была слишком короткой, открывая колени и часть бёдер, а узкая блузка натянулась на груди так, что верхняя пуговица сдалась, обнажив намёк на декольте и изящную шею. Рыжие волосы собраны в аккуратный пучок, маленький вздёрнутый нос придавал лицу дерзости. Она была красива по всем канонам — и даже Теодор, убеждённый, что не склонен к сексуальному возбуждению в стандартом смысле, ощутил жар внизу живота. Но главное — глаза. Янтарные, с диким блеском, от которого сердце неприятно сжалось. Теодор читал, как каннибалов вычисляли по глазам, и сейчас ему казалось, что смотрит в такие же — безумные, слишком живые. Девушка точно не была каннибалом, но в ней было нечто дикое. То, что скрыто от большинства, но знакомо ему. Может, она такая же? Умеет носить маски — только делает это искуснее? — Она моя подруга детства, — пояснил Блейз, закидывая чемодан на багажную полку. — В курсе, — сухо бросил Драко. — Малфоя ты знаешь. А это Теодор Нотт. Теодор встретился с её взглядом — и снова заметил тот блеск, будто она узнала в нём что-то своё. Безумие ли? — Приятно познакомиться, — она села рядом с ним, проигнорировав Гойла, которому её представил Блейз. Чем дольше Теодор смотрел в её глаза, тем сильнее чувствовал, что тонет. Это было пугающе интимно: он не умел выдерживать чужой взгляд дольше пары минут, но от её янтаря оторваться не мог. Её коленка «случайно» коснулась его, вырвав из транса, и лёгкий аромат чайных роз накрыл лёгкие. Он смутился от внезапной реакции тела и поспешно прикрылся книгой, пытаясь скрыть возбуждение. — Она из Шарбатона. В прошлом году, как и мы, не смогла закончить обучение. Её отец теперь работает в Лондонском филиале, так что Кетрин решила перейти в Хогвартс, для подготовки и сдачи ЖАБА, — продолжал Блейз. — Кто вообще разрешает поступать сразу на последний курс? — хмуро спросил Драко. — Я перевелась. Это предусмотрено программой обмена, Драко, — отчеканила она, выделив его имя. Тон её голоса ясно показывал: у них с Малфоем уже была какая-то история.

***

Теодор демонстративно игнорировал новенькую, предпочитая наблюдать за всеми издалека. Он любил оставаться в тени, с ленцой следя за чужими движениями. Больше всего Тео ценил контроль и порядок. Но после смерти Дамблдора и окончания войны Хогвартс утратил привычную стройность. Магия местами словно ослабла: лестницы перемещались по прихоти, портреты пустели, покинутые своими обитателями, метлы для квиддича падали на выжженную траву поля вместо того, чтобы взмывать в небо. Казалось, весь замок напитался запахом крови и серы, намертво въевшимся в каменные стены. Тео раздражал хаос, расползшийся по школе, и с появлением Кетрин он проник даже в его тайные «места покоя», где раньше находил утешение. Стоило только Шляпе крикнуть «Слизерин!» над рыжей макушкой, как Теодор понял: прежняя жизнь уже не вернётся.

***

Первую трещину он заметил в четверг утром, спустившись на завтрак. Его встретили привычные, застывшие лица одноклассников, к которым он уже привык. Весь зал будто нес на себе печать скорби, и это даже притягивало Тео: казалось, все они ощущали ту же пустоту, что и он. Но стоило опуститься на жёсткую лавку, как воздух прорезал громкий, дерзкий смех — настолько чуждый натянутой тишине Большого зала, что он сразу привлёк внимание. Смех доносился от Золотого Трио за гриффиндорским столом. И трещиной стало то, что рядом с Гермионой сидела Кэтрин. Рыжеволосая девушка с зелёным галстуком на шее, вопреки всему, устроилась за чужим столом и что-то оживлённо рассказывала. От её слов даже Рон захлебнулся морсом, выплюнул обратно в кубок и снова расхохотался. Отвратительно. Тео задержал взгляд на Кэтрин, будто надеясь отмотать время и понять, какая нелепица могла довести их до такого. Но она лишь спокойно встретила его взгляд, лишь приподняв уголки губ. — Почему она там? — тихо спросил он у Блейза, который без интереса ковырялся в каше. Тот равнодушно пожал плечами: — Кажется, они подружились во время войны. — Она из Ордена? — он напрягся. — Вроде. Точно не знаю, мы об этом не говорили. Знаю лишь, что по какой-то причине она не уехала с семьёй, а вернулась в Лондон. И попала в эпицентр Войны. Тео не нравилось, что Кэтрин так пренебрежительно относится к правилам, сидя рядом с Поттером. Дело было не в стереотипах — ему плевать, верит ли кто-то, что у Грейнджер и впрямь «грязная кровь». Но правила существовали не зря. Их нужно соблюдать. Иначе рассыплется и без того хрупкий мир.

***

Сколько бы он ни наблюдал за этой странной картиной, одно оставалось для него загадкой: как Грейнджер, с её умом и остротой, не замечает очевидной фальши? Неужели не видит этой болезненно натянутой улыбки, пустых, наигранных вопросов? Тео казалось, что за неделю он уже раскусил новенькую вдоль и поперёк — достаточно, чтобы понять: в ней нет ни капли искренности. Она была, как заноза под кожей. Вытесняла все его мысли, заполняя их своим навязчивым запахом чайной розы и приторно-звонким смехом. Почему она всем так нравится? Блейз называет её лучшей подругой, соседки по комнате хвалят, а Золотое Трио, ослеплённое её улыбкой, даже не подозревает опасности. Но он чувствует. Каждой жилкой, каждой клеткой — с ней что-то не так. И это «не так» шевелит в нём тревогу, смешанную с глухой яростью. А если всё проще? Может, она и правда из Ордена. Может, вернулась не ради друзей, а по приказу Министерства — проверить, чем дышат дети бывших Пожирателей. Милая, услужливая, обходительная… она втирается в доверие. Слишком искусно, слишком гладко, будто заучивает чужую роль. План, чтобы добить тех, кого не удалось уничтожить войной. Например, чету Ноттов, что чудом избежала последствий, оставишь при деньгах и власти. Но Теодор не дурак. Он видит трещины в её маске. Он чувствует, как фальшь прорывается наружу — в каждой реплике, в каждом движении. Он раскусил её. И он не позволит этой девчонке подобраться к его секретам.

***

— Это ужасно… — она опоздала. Впервые. Обычно у Грейнджер третьим уроком было окно, и она неизменно спешила в библиотеку. Тео нравилось это — её педантичность, порядок, привычка следовать расписанию. Она была такой же предсказуемой, как он сам. Но сегодня всё нарушилось. Она вошла не одна. Снова с Кетрин — воплощением хаоса. Со стороны они выглядели почти карикатурно: как школьные подружки, готовые заплетать друг другу косы. — Да, тогда всем пришлось нелегко, — вздохнула Кетрин, присаживаясь за стол. Голос звучал низко, проникновенно, с лёгким надрывом. Настолько убедительно, что Тео почувствовал, как в груди шевельнулось сомнение. Словно он сам готов был ей поверить. Словно хотел поверить. — Я ведь тоже потеряла родителей, — тихо сказала Гермиона и дотронулась до её руки. — Я сама… — голос дрогнул, но она быстро собралась. — Я стёрла им память. И теперь не знаю, как вернуть. Это не то же самое, конечно. Мои родители живы. Он видел лишь её волосы, густые, тёмные, закрывавшие лицо. Но в том, как она произносила эти слова, было что-то почти непереносимое. — Это ещё страшнее, — мягко продолжила Кетрин. — Да, я лишилась близких. Но ты… ты знаешь, что они рядом, и всё равно не можешь прикоснуться. Это пытка. Какая убедительность. Какое искусство. Она словно играла роль — и играла безупречно. Но Тео чувствовал: это ложь. Сочувствие, сострадание, вся эта проникновенность — маска. — Я могу попросить отца, — добавила она тихо. — Он попробует сварить зелье для восстановления памяти. — Спасибо, — выдохнула Гермиона и обняла её. По-настоящему. Сильнее, чем Тео когда-либо видел. И тут Кэтрин чуть сдвинула волосы подруги, словно невзначай, и посмотрела прямо на него. В самую тень, где он сидел. На миг их взгляды встретились. Было ли это случайно? Или она искала его взгляд? И тогда… ему показалось. Совсем чуть-чуть, на долю секунды, уголок её губ дрогнул вверх. Улыбка. Или нет? Может, просто игра света. Может, ему померещилось. Тео почувствовал, как внутри что-то холодеет. Она знала. Она заметила. Гребаная сука.

***

Если бы Теодор мог вручить медаль за звание первой шлюхи, её без колебаний получила бы Кетрин. Каждое утро — одно и то же. Слишком короткие пижамные шорты, скользящие по коже, демонстрирующие линию бёдер и кусочек упругих ягодиц. И, конечно, именно в тот момент, когда он выходил умываться. Случайность? Он не верил. Она будто вымеряла секунды, чтобы проскользнуть мимо, бросить ленивое «привет» и скрыться в туалете. Притворялась равнодушной. Всё это было выверенным движением, рассчитанной игрой. Он знал: если рвануть ткань в сторону и просунуть руку в трусы, там будет горячо, влажно и покорно. Эта мысль сидела в голове, гнила и тлела, превращая её образ в символ похоти. Он был уверен, в Шарбатоне Кетрин переебалсь со всеми, кому хватило наглости. Слишком уверенная походка, слишком откровенный изгиб спины, слишком громкий смех. Слишком. И именно это «слишком» въедалось в мозг Теодора, вытесняя даже призрак другой мысли. Он был единственным, кто не поддавался притворству. И единственным, чей отец избежал наказания за службу Тёмному Лорду. После событий в Отделе Тайн Нотта-старшего так и не смогли обвинить ни в чём конкретном — и выпустили под залог в середине шестого курса. А когда Повелитель вернулся, отец поступил так, как и подобает истинному слизеринцу: прихватил сына и исчез, скрывшись от войны до самого её конца. Теперь Тео оставался одним из немногих, кого Министерство не сумело прижать, загнать под ноготь. Но именно поэтому он не сомневался. Он знал: девчонку подослали специально. Чтобы проникнуть под кожу, завладеть разумом, сломать до конца тех, кто ещё носил на себе тень Лорда. Чтобы выжечь из мира даже отголосок его имени. — Привет, Тео, — мягко, почти мурлыча, сказала Кетрин, выходя в коридор. Она остановилась у двери в ванную. Девичья — свободна. Мужскую кто-то уже занял. Удобный момент. — Что тебе надо? — голос его прозвучал низко, почти рычанием. — Мне? — брови приподнялись, создавая вид невинности. — Я не понимаю, о чём ты. Он шагнул вперёд, сокращая расстояние. Ошибка. Запах чайной розы ударил, как яд, и кровь зашумела в висках. — Я вижу тебя насквозь, — тихо произнёс он, опасно близко. — Тео… — она подняла руку, будто собиралась коснуться его щеки. Но он резко перехватил её запястье. Сжал сильно. И она — не дёрнулась. Ни один мускул не дрогнул. Только глаза — влажный блеск, обещание скорой слезы. — Не играй со мной, — прошипел он, наклоняясь ближе. Она моргнула — и это выглядело как вызов. — Всё в порядке? — резкий голос разрезал напряжение. Блейз. Теодор дёрнулся, обернулся на звук. Всего на миг. Но когда снова посмотрел на девушку, в её глазах уже стояли слёзы. Настоящие или искусные? Какая разница. Браво. — Да, — вырвалось у Кетрин. Голос дрогнул, а запястье осталось с красным следом от его пальцев. Она вырвалась и шагнула в сторону. — Всё хорошо. Тео просто не в духе, — и скрылась в ванной, оставив после себя аромат розы и ощущение недоигранной сцены. — Тео, ты что творишь? — рявкнул Блейз. — Кейти, он тебя обидел? — Нет, Блез, — её голос донёсся сквозь приоткрытую дверь. — Всё в порядке. — Друг, — Забини подошёл ближе, холодный взгляд сверлил. — Не будь с ней груб. Она… ранимая. Ранимая. Конечно. Теодор ухмыльнулся уголком губ, глотая едкую ярость. — Прости. Я что-то сегодня не в духе. Но внутри он думал совсем другое: а у Кетрин есть чему поучиться.

***

Наступали последние тёплые дни. Группка слизеринцев устроилась у Чёрного озера, греясь на солнце перед уроком. Теодору нравилось это спокойствие — редкая иллюзия прежнего мира. Оно помогало заземлиться. Подумать. — Ты идёшь? — Малфой собирал книги и вырвал его из раздумий. — С кем занятие? — С когтевраном. Тео покачал головой. Через минуту вся компания ушла, оставив после себя лишь примятую траву. Причина его отказа была совсем другой — и делиться ею он не собирался. Виновата, как всегда, Кетрин Блэкбери. Он не понимал её игру. Казалось, она бездумно переставляет фигуры на доске, не заботясь о смысле. Почему же тогда бездействует? Уже догадалась, что он раскусил её притворство, и теперь выжидает? Издалека доносились голоса гриффиндорцев. Гермиона, в компании друзей, подбрасывала квоффл, который всякий раз глухо бился о землю. Она упорно пыталась разгадать, почему заколдованный инвентарь не работает, — не ради себя, конечно, а ради тех двоих увальней, что стояли рядом. — Попробовать бы «Замедленное падение», — пробормотала она. Теодор слушал вполуха, отбивая носком ботинка ритм, и прикрыл глаза. — Прогуливаешь уроки? Он вздрогнул. Кетрин. Она появилась так тихо, что он не заметил, как она присела рядом, облокотившись на ствол старого дерева. — Как и ты? — усмехнулся он. — А как же твоя гонка за баллами? Ему вспомнилось, как она, словно в соревновании с Грейнджер, тянула руку на каждом уроке. И порой знала больше, чем сама Гермиона. Особенно на Зельях — неудивительно, с её-то отцом. Кетрин лишь пожала плечами: — Зачем играть на пустой зал? — её взгляд встретил его без тени смущения. Но на лице не отражалось ничего. Ни той искры, что он заметил когда-то, ни привычной маски приветливости. Он скривил губы в усмешке. — Не скажи. Зрителей хватает. — Но тебя там нет, — сказала она. У него перехватило дыхание. Точный удар. Признание в том, что она следила. — Я думала, тебе нравятся умные девочки. — А ты считаешь себя умной? — Разве нет? Впервые их диалог был честным. Без улыбок, без притворства. И Тео — с горечью — понял, что ему это даже нравится. Легко говорить, не думая о том, как прозвучит. — Смотря что считать умом, — медленно проговорил он. — Учёных знаний у тебя достаточно. В детстве гувернантки и отец, потом академия и война, где всё это пригодилось. Она напряглась: — Кто рассказал тебе про войну? — Я навёл справки. — Мог бы спросить. — Чтобы услышать ложь? — Я бы не стала тебе врать. Он усмехнулся. Новая попытка сыграть в искренность. — И почему-то я тебе не верю. Он поднялся, подхватив сумку, что лежала между ними. — Жаль, — тихо сказала она. — Мне казалось, ты бы меня понял. Понять? Теодор знал: он не способен. Эмпатия сгорела вместе с матерью. Тогда он плакал — по-настоящему. Один раз. Больше — никогда. После того дня он лишь имитировал чувства: выдавливал слёзы, когда требовал этикет, изображал сочувствие, если того ждали. Маска, жест, роль. Внутри — пустота. Он всегда чувствовал себя зеркалом: чужая боль отражалась, но не трогала. Чужая радость улыбалась в ответ, но не согревала. Чужая нежность касалась, но не оставляла следа. Он заботился только о собственной шкуре. И понимания в нём никогда не было.

***

После тяжёлого дня он вернулся в комнату. Потянулся к сумке, желая достать потертый дневник — единственное место, куда Теодор выливал свои мысли. Отец когда-то посоветовал вести записи: «Сторонний взгляд помогает сохранить трезвость». Так он и делал — доверял бумаге то, чего не доверял никому. Но дневника не было. Тишина комнаты словно стала вязкой. Теодор замер, ещё раз рывком раскрыл сумку, проверил подушки, ящики, полку. Пусто. Зубы скрипнули, и вкус металла заполнил рот. Он понял. Кетрин.