Часть 2

Теодор был почти уверен, что дневник исчез по вине Кетрин. Почти — а этого всегда мало. Одного подозрения недостаточно: без доказательств обвинение будет лишь шумом, а общественное мнение неизменно встанет на её сторону. Все ведь любят милую девочку, «жертву войны», и никто не поверит слизеринцу, сыну бывшего сторонника Лорда. Какое бы решение он ни принял — виновным останется он. Разве не в этом её план? Подтолкнуть его к глупости, выставить чудовищем? Вряд ли она найдёт в дневнике что-то опасное. Там не хранятся тёмные схемы или тайные заговоры — лишь каракули мыслей, хаотичный мусор. И всё же… Теодор вспомнил страницы, где его воображение заходило слишком далеко. Как он в красках описывал, как сорвал бы кожу с кого-то. Или сцены с Грейнджер — как она в прыжке садиться на мышеловку. Пружина, хруст, кровь, которая льётся на пол, пачкает мантию. Она верещит, кричит. Это не планы. Это было… личное. Интимное. Его грязные тени. Его яд. И именно поэтому мысль о том, что кто-то держит дневник в руках, обжигает изнутри. Да, он защитил его древней магией, чужой взгляд должен наткнуться на мёртвую стену. Но защита — не всесильна. И уж точно она не спасёт от самого факта: чужие пальцы коснулись его страниц. Липкие, наглые пальцы Кетрин.

***

Он выжидал в тени, как хищник, надеясь, что девушка сделает первый шаг и окончательно подтвердит его догадки. Но она держалась в стороне: обычно старавшаяся находиться в обществе, сейчас словно избегала удобного момента для «нападения». Он понимал: рациональными методами дневник не вернуть. Попросить? Она бы рассмеялась ему в лицо. Пожаловаться преподавателям? Они лишь покачали бы головами и сняли с себя любую ответственность. Оставался один вариант — отобрать силой, запугать. Возможно, это было не самое разумное решение, зато невероятно притягательное. То, что манило сильнее всего. Разве она сама не провоцировала? Её взгляды и дерзкая улыбка словно приглашали к столкновению.

***

Воскресенье выдалось на редкость холодным для конца сентября, но это не помешало всем сорваться в Хогсмид. Теодор намеренно задержался: не хотелось сталкиваться с одноклассниками, выслушивать их дежурные поздравления и самому корчить глупые улыбки. Утром он нашёл на тумбочке открытку от Блейза и маленькую коробочку с серебряными запонками. Классика. Вот за это он и ценил Забини — никакой приторности, хороший подарок без обязательства расплываться в искренности. Отец в своё время, заметив в сыне холодность, заставлял его писать благодарственные письма по всем правилам приличия — и теперь Тео мог отстучать шаблонную фразу на любое «с днём рождения». После неторопливого завтрака в полупустом Зале он собирался вернуться в подземелье с книгой, но лестница вдруг застыла, не доведя его до нужного этажа. — Мерлин, — выругался он и сошёл вниз, понимая, что придётся идти в обход. Коридор был тёмным и пустым: портреты покинули рамы, свечи горели через одну, отбрасывая рваные тени. Это крыло почти не восстановили после войны, и уроки здесь не проводились. Тео шагал осторожно, когда вдруг уловил чужое присутствие. Женский голос. Кто-то тихо напевал незнакомую мелодию. Он замер у полуоткрытой двери, заглянул внутрь. В заброшенном классе, среди сломанных парт и пыли, на краю учительского стола сидела Кетрин, держа в руках толстый том. Мелодия резко оборвалась. Девушка подняла взгляд и, заметив его, со щелчком захлопнула книгу. — Привет, — сказала она. Тео шагнул внутрь, сжав палочку в кармане брюк. Его походка была размеренной, осанка — прямой. Он двигался спокойно, но внутри всё было напряжено , как натянутая струна. — Я думал, ты в Хогсмиде, — произнёс он, остановившись совсем близко. — Хотела, но лестница сломалась. А я всё ещё не выучила все выходы и входы, — спокойно ответила она. Он внимательно осмотрел её. Одетая по-маггловски — в серое платье с закрытым горлом и длинными рукавами. Мантия лежала рядом, аккуратно сложенная, словно она действительно собиралась в Хогсмид. Волшебная палочка — воткнута в волосы, как заколка. Глупо. Слишком беспечно. Один неверный шаг — и безоружна. Но для Теодора это выглядело как шанс. — Ах, точно, — сказала она, порывшись в сумке и доставая небольшой свёрток в яркой обёртке. — Это тебе. Он приподнял бровь, оставляя палочку в кормане, принял подарок. — Что это? — Подарок. С днём рождения. Порывав бумагу, он достал маленькую коробочку. Внутри — серебряный медальон с мутно-серым камнем в центре. Тео перевернул его — и заметил гравировку розы. Розы. Блять. Его губы дрогнули в почти невидимой усмешке. Конечно. — Это... — Не просто медальон, — перебила она мягко. — Моё изобретение. Вместилище. Оно способно удержать любое заклинание и высвободить его, когда понадобится. Представь — если на тебя нападёт дементор, а палочку потеряешь. Или чего похуже. Эта вещь не раз спасала меня во время войны. Он поднял взгляд. Глаза Кетрин были открыты, спокойны. В них не чувствовалось фальши — лишь усталость и что-то похожее на заботу. Подарок, сделанный самой, такой не купить. Ни намёка на манипуляцию. И от этого стало только хуже. — Оно твоё? — спросил он тихо, прикусив внутреннюю сторону щеки. Он был уверен, что она скрывает что-то. Что её цель — разрушить его, вытащить наружу, сделать уязвимым. Но сейчас... вкралась тень сомнения. Ведь, если подумать, она не сделала ничего, за что её можно было бы обвинить. Добрая. Вежливая. Просто... слишком. Обвинять ее в собственных несоответствиях ожиданиям? А он? Лишь грубит и отталкивает. Даже не давая и шанса. Неужели это всё — только паранойя? Может, война сделала его слепым, научила видеть угрозу в каждом взгляде? Может, он просто ищет злой умысел там, где есть лишь человеческое участие? С каждой секундой в нём боролись два голоса. Один, ледяной и логичный, говорил: Она враг. Она знает слишком много. Этот медальон может быть ловушкой. Второй, тихий, почти детский, шептал: А вдруг нет? А вдруг она просто хочет понравится, быть ближе? Ты же тоже чувствуешь вашу связь? Но кто вообще захочет быть с ним? С оболочкой человека, лишенным элементарной эмпатии? Никто. Никогда. Он почувствовал, как где-то внутри него хрустнула тонкая жилка доверия. — Твой, — сказала она. — Сделала специально для тебя. Может, не совсем в твоём вкусе, но… — Спасибо, — перебил он. — Не ожидал подобного. С учётом… того, что между нами. — А что между нами? — спросила она, выпрямившись. — Сам не знаю, — усмехнулся он. Она улыбнулась в ответ. На мгновение между ними будто повисло нечто похожее на мир . — И ещё кое-что, — добавила она и снова потянулась к сумке. Извлекла кожаную тетрадь. Она держала его с такой лёгкостью, будто это просто тетрадь. А для него — сердце, вырванное и разложенное по страницам. Все те мысли, что нельзя произносить вслух. Все сомнения, страхи — всё, что можно использовать против него. — Это ведь твоё. Теодор мгновенно выхватил дневник из её рук, прижимая к груди. Захотелось спрятать его глубже, чтобы больше никто не покусился. — Ты его взяла, — прошипел он, чувствуя, как в груди начинает разрастаться что-то острое, горящее. Кетрин лишь кивнула. Без оправданий. Без тени вины. Просто — да. Ответ ударил сильнее, чем любое проклятие. Всё внутри оборвалось. Злость — горячая, острая — ударила в виски. Она обманула. Снова. Заставила сомневаться в себе, подцепила за живое. Он выхватил палочку прежде, чем осознал. — Остолбеней! Красный луч вспыхнул и сбил девушку с ног. Кетрин ударилась спиной о парту, потом обмякла, сползая вниз. Тишина. Он стоял, тяжело дыша. Жадно глотая спертый воздух. Пальцы дрожали, нервно постукивая по палочке, сердце билось неровно. Глаза скользнули к ней. Без движения. Лицо бледное. Слишком просто. Слишком быстро. В груди зашевелился страх. Настоящий. Не за неё — за себя. Он дал волю эмоцием, поступил необдуманно, глупо. Он сжал челюсть. Попытался считать вдохи. Раз-два. Раз-два. Понятия не имел, что теперь делать.

***

— Инкарцеро! — шепот сорвался с его губ, и магические нити вспыхнули в воздухе, смыкаясь вокруг её запястий и щиколоток. Теодор не должен был этого делать. Он знал. Нужно было стереть память — просто и правильно. И всё же он стоял над ней, чувствуя, как в груди расползается странное, невыносимое чувство. Хотелось узнать. Хотелось... он и сам не знал чего именно. Слишком много грязных мыслей петляли в голове. Он дышал неровно, глаза метались, что выручилось внутри. Не жалость — нет, не она. Скорее, непрошеное притяжение, сродни заклятию, которое он сам и сотворил. Дыхание поднимала грудь, а край серой юбки задрался, обнажив часть бедра. Он коснулся пальцами нежной светлой коже, ощущая тепло. Жар наполнил низ живота. Ее хотелось физически, наверное, впервые он испытывал что-то подобное к кому-то. Желание потрахаться не было, из-за эмоциональной близости, а если и хотелось, то механическая мастурбация всегда спасала. Тут же было что-то другое. Кетрин хотелось владеть, как домовым. Подчинить. Сломать? Да, ему нравилось, как слезы наполняли ее красивые глазки. Хотелось увидеть ее сломленной, как маска трескается и все эмоции выходят наружу. Вторая рука скользнула по другому бедру вверх, кожа гладкая и упругая. Сдерживаться не хотелось. Он поднялся на стол, на котором она лежала, сев рядом, смотря сверху. Он считал ее вдохи, пытаясь собрать свои мысли, разобижавшие по черепной коробке, в кучу. Каждый вдох — слишком глубокий, каждый выдох — как удар по нервам. Как можно ее подчинить? Как сделать так, чтобы она осталась под контролем, чтобы не лезла ручками куда не надо, не трепалась и не пыталась залезть к нему в голову. А по-другому быть и не может. Отпусти он ее сейчас, она же продолжить рушить его мир. Теодору следовало показать, где ее место. Он сел сверху на ее бедра. Воздух между ними стал вязким, как будто сам пропитался магией. Кончик каштановой палочки прошелся по серому платью, через ложбину грудей, надрывая ткань в местах соприкосновения. Пальцы схватились за разрез, и он с лёгкостью разорвал, обнажив бюст. Теодор никогда за собой не замечал особой любви к женской анатомии, хотя и считал себя сто процентов гетеросексуалом и даже имел несколько безликих половых контактов, но сейчас с вождением смотрел на прикрытую бюстгальтером грудь, что поднималась и опускалась едва заметно. Он чувствовал, как член в штанах стал теплеть, не до конца осознавая такую реакцию своего тела. Уникально ли в самой девушки или в доминации? А может все вместе? Но хотелось видеть ее глаза, на реакцию. Он слегка похлопал ее по щеке. Кетрин сделала глубокий вдох, и открыла глаза, несколько раз сморгнув. Чуть приподняла голову, замечая парня на себе и разорванное платье, нахмурила брови: — Что... что происходит? — голос дрогнул, она дернула руками, но веревки не давали маневра для движения. — Тео, — будто пыталась докричаться до его благоразумия. — Зачем ты взяла дневник? — склонил голову в бок, начав мягко. — Я... — дыхание сорвалось. — Отпусти меня. Что ты делаешь? — пыталась шевельнуться еще раз, но безрезультатно. Его забавляли ее жалкие попытки. — Не правильно, — он ударил ее по щеке раскрытой ладонью, не сильно, но звонко, легкое покраснение появилась на слишком нежной коже. — Блять, ты ебнулся совсем. Что ты делаешь? — по-маггловски начала ругаться. Ему нравился этот театр. И сколько она думает притворяться невинной овечкой? — Кто-нибудь! — крикнула, но он уже наложил заглушающие чары. Теодор наклонился вперед, зажимая рот рукой, взглянул в медные глаза. В них не было страха, они лишь увлажнились. Она его не боится. Это плохо. Теодор знал, что страх лучше уважения и он способен контролировать армии. Надо было заставить ее бояться, трепетать от каждого жеста. Научить хорошим манерам. — Кейти, Кейти, — цокнул языком, — ты связалась не с тем человеком. Свободной рукой он вытащил ремень из шлейки, дернул собачку вниз и наконец спустил штаны. Она полукровка, она должна терпеть подобное обращение от чистокровных. Должна быть рада, что он обратил на нее внимание. Он убрал руку с лица, чтобы окончательно стянуть штаны и трусы, выпуская возбужденный член. Ему уже было глубоко плевать на ответы, похоть ударила голову, оставляя лишь одно желание — владеть. — Прошу не надо! Остановить! — просила она, растягивая слова, но это лишь больше подначивало, хотелось стереть притворство с ее лица, оставив лишь липкий страх. Дотронулся до кружевного белья, потянул вниз по ногам, а после и вовсе порвал, так как они не давали расставить ноги шире. — Тео, прошу, — это брошенное "Тео" с ее губ, звучало ласково и нежно, просяще, чтобы он не останавливался. Она хотела его, чтобы он продолжил, чтобы взял ее грубо и быстро, выбил своим большим членом все дерьмо из ее головы. Удобно расположившись между расставленных ног, он наклонился, щекотя ее своим горячим дыхание. — Ну, ну, Кейти, — смахнул одинокую слезинку, — ты же этого хочешь. Попроси меня и я дам, — шептал прямо в губы, что слегка подрагивали. Слезы ей шли, он мало видел красивых плачущих девушек. Обычно они были раскрасневшиеся с соплями, с потекшим макияжем, но не она. — Прошу, — сказала в самые губы, тяжело дыша. Теодор знал теперь, что она хотела, хотела принадлежать ему несмотря на то, что был уверен, что ее дырка уже растянута и квоффл смог бы спокойно зайти. Он приставил головку к горячему лону, ощущая, какая она влажная от предвкушения. Это подначивало, кружа голову. — Ты хуже проститутки с Лютного, — выплюнул, чуть сжимая горло рукой. Приято ощущая контроль над ее телом, и жизнью. Он слегка качнулся, с удивлением замечая, что член тяжело погружается в узость влагалища. — А-а-а-й, — она сморщилась, запрокидывая голову, пальцы скребли по столу. Тео толкнулся сильнее, преодолевая сопротивление, пока не вошёл до конца. Стенки сдавливали, почти до боли, хотелось также крикнуть от узости. Он этого не ожидал. Вторая рука, сжала грудь, в качестве опоры, вызывая из Кетрин очередной выкрик, который волной прошелся по его телу. Выскользнул из ее тела, замечая на твердом пульсирующем члене, следы крови. Проклятие. Несколько раз моргнул, восстанавливая зрение. — Ебанная шлюха — прошипел. Он был... потрясен. Считал ее первой проституткой и сильно удивился, что его мнение не совпала с реальностью. Это злило. И возбуждало. Единоличное владение ее телом - пьянило. Позволяя строить планы на будущее. Что это не единоразовый трах, а точно цепочка из будущих актов подчинения. Злило то, что он не разгадал ее до конца, что остались скрытые мотивы, мысли. А их хотелось извлечь все, чтобы она раскралась перед ним не только телом, но и разумом. Он снова толкнулся медленно, прикусив ее в за тонкую кожицу шеи, от боли из-за узкие стеной влагалища. Но с каждым неровным толчком становилось легче. Она его пропускала, расслаблялась. Он чувствовал и как ее дыхание, вместе с стонами становилось плавнее, пока он сжимал ее бедро одно, оставляя след от палецев. Клеймя. — Тебе ведь нравится быть моей, — лизнул ухо, прикусывая раковину на очередном толчке, в ответ услышал очередной выкрик. Хватило пару фикций, долго не раздумывая, кончил внутрь, чувствуя пульсацию. От усталость и после сильного оргазма (самого сильного в его жизни) опустился головой на ее грудь, пытаясь вернуться в реально из неги и восстановить дыхание. Прикрыл глаза, пытаясь заземлиться. Несколько мгновений всё вокруг исчезло. Тело словно перестало ему принадлежать — осталась только тяжесть дыхания и звон в ушах. Теодор обессиленный, чувствуя, как реальность возвращается медленно Прибывая в мыслях в другом месте, он ощутил прикосновение к своим спутанным и слегка влажным от пота волосам. Пальцы прошлись по локонам и зарылись внутрь, властно, приятно массажируя кожу головы. Потом вторая прошлась по рубашке, что прилипла к спине, слегка царапая кожу ногтями, но принося удовольствие. Он не мог и подумать о смене силы, пока в одно мгновение, Кетрин сжав его своими бедрами, перевернулась, оказавшись сверху. Он все еще был внутри, и сморщился от болезненного спазма в члене из-за манипуляций. Кетрин выглядела помятой — одежда разодрана, волосы спутаны, дыхание всё ещё прерывистое. Но в её взгляде не было покорности. Наоборот — холодная, точная сосредоточенность. В её пальцах блеснула палочка. Его палочка. Теодор замер. Не заметил, когда лишился власти — ни в буквальном, ни в переносном смысле. Он попытался подняться, ощутив страх от смены положения, но она толкнула его в грудь, заставив опуститься вновь на стол, слегка приложившись головой. — Лежать, — улыбнулась. В комнате сгущалось напряжение, почти физическое. — Каштан с сердцевиной дракона, — качнулась на его ослабленно члене, вызывая не самые приятные ощущения. — Ты знаешь, что такое "палочки-близнецы"? — хмыкнула, наслаждаясь смятением на его лице и снова качнулась. — Палочки с одной сердцевиной, — решил ответить на прямой вопрос. Он знал, что физически уж точно сильнее, но вот в ловкости с магией был не уверен, понимая, что она окажется быстрее любых его манипуляций. — Ты даже не узнал, что моя палочка сестра твоей? Как же безответственно, — покачала головой. — Тот же каштан, то же сердце. Только длинная и гибкость другая. Как ты думаешь подчиниться ли она мне? Против тебя, — кончиком поддела край школьной рубашки, откидывая пуговицу в сторону. Теодор широко улыбнулся. Вот она истинная Кетрин. И она ему нравилась в разы больше той притворной, слабой, запуганной, дружелюбной. Власть и сила, которой она упивалась, заставляли член внутри твердеть. Он был прав. И это радовало. — Так вот чего ты хочешь? Подчинить меня? — Починить, — он свел брови к переносице, не понимая. — Я сейчас закричу. Сюда прибегут люди. Покажу им следы крови и порванную одежду и воспоминания, как ты насиловал меня. И тебя загребут в Азкабан. Щеки побаливали из-за улыбки, он полностью расслабился, наконец-то докопавшись до истинной личности девушки. Хаос нельзя контролировать, а она символизировала его. Но теперь он точно знал, она такая же, как и он. А значит, он понимает ее и может структурировать. — Но ты этого не сделаешь. Ты же пустая, как и я. И ничего не чувствуешь, кроме боли. Боль для тебя соприкасается с удовольствием. Ты желала, чтобы я трахнул тебя, чтобы я разозлился, сделал больно, ведь только так ты можешь почувствовать хоть что-то. — Наконец-то ты готов слышать, — она нежно коснулась его щеки, наклонилась, целуя. Теодор прихватил ее губы, нежно, как никогда до этого, лаская, наслаждаясь. Это приято. Он мог ловить ощущения тела, не заботясь об эмоциональной составляющей, зная, что от него и не требуется, что его понимаю и принимают. Это приято. — Ты нужен мне, Тео, — прошептала в самые губы. Он закрыл глаза. Впервые за долгое время не было ни ярости, ни желания, ни вины — только странное чувство покоя. Как будто в хаосе вдруг возникла форма.