Часть 6

Погрузившись в учёбу, выстраивание новых отношений (ведь до нее никогда и не думал, что такое возможно) и поиски «лекарства» для расколотой души, Теодор не заметил, как пролетели два месяца до зимних каникул. В гостиной Слизерина царило оживление: одноклассники делились планами на праздники: — У нас последнее заседание назначили на двадцать третье декабря, — с грустью произнесла Панси. — Если Мерлин смилуется, то к Рождеству папа будет дома. Драко сжал губы, опустив взгляд. Даже несмотря на то, что его мать помогла Поттеру, а сам он не выдал Гарри Беллатрисе, оправдательного приговора добиться не удалось. Три года в Азкабане. Новое правительство убрало дементоров, но это, конечно, не уменьшает риск сойти с ума. — Мы все на это надеемся, Панс, — мягко сказала Дафна, сжимая руку подруги. Отрицать виновность отца или обрадовать как-то — было глупо и бессмысленно, и все это понимали. Да, Мистер Паркинсон в отличие от остальных отцов не был Пожирателем Смерти, но активно поддерживал. Поэтому дочь и мать надеялись, что полгода, что он уже в тюрьме, а также финансовые пожертвования отданные на восстановление, покажутся суду достаточными. — Если что, всех зову к себе в Италию! — бодро заявил Блейз, откидываясь на спинку дивана. — Мама укатила с каким-то ирландцем, так что вилла и виноградники полностью в моём распоряжении. Типичный Забини — даже разговор о тюрьме не мог лишить его легкости. Теодору, в отличие от других, повезло. С его отца сняли все обвинения, даже несмотря на очевидное участие в нападение на министерство на пятом году обучения. Иустус продолжал жить на широкую ногу, словно война и не существовала. Только Мерлин знал, сколько золота исчезло из сейфа в Гринготтсе ради этого «чуда». На днях пришло длинное письмо — отец звал сына домой на каникулы. Раньше Тео почти всегда оставался в Хогвартсе, но на этот раз отказаться не мог. — А ты, Кэти? — Блейз потормошил подругу за плечо, когда остальные один за другим начали отказываться от его «итальянского рая». — Мы с Теодором будем праздновать вместе, — спокойно ответила она. В гостиной раздался дружный протяжный вой — смесь удивления и шутливого возмущения. Тео лишь скосил взгляд на неё. Пугала не сама поездка, а то, что впереди — встреча с отцом. Он изменился. Теперь в нём смешались чувства, которые трудно было распутать: уважение, раздражение, страх, усталость, чувство благодарности за все и... любовь? И вдобавок к этому — мысль о том, как сообщить, что на праздники он приедет не один. А в компании подружки-полукровки.

***

Он так и не написал ничего отцу. Не нашел нужных слов. Раньше его мало волновало истинное отношение родителя к чистоте крови, сейчас же вопрос стал ребром. Почему они бежали? Была ли на то причина, что отец не поддерживал взгляды Лорда или просто попытка защитить сына, а может и та версия, что написано в обвинительном приговоре — был под заклятием Империус. Но последнее точно — ложь. С детства отец прививал ему гордость за происхождение, за древний род Ноттов. Он повторял, что Теодор должен быть достоин своей крови, своего имени. Но при этом имел несколько партнеров по бизнесу полукровок. Теперь же, переступив порог дома, держа Кэтрин за руку, Тео впервые за много лет почувствовал лёгкий трепет. Страх и волнение смешались, будто он возвращался не в родной дом, а в неизвестность. Навстречу выбежали радостные эльфы, предлагая накрыть пышный стол и торопливо сообщая, что господин Нотт на важной встрече. Теодор испытал облегчение — ему нужно было время, чтобы подготовиться. После смерти матери они с отцом никогда не были особенно близки. Не обсуждали личные дела, не делились мыслями. Между ними всегда стояла какая-то невидимая стена. Причиной тому была ли та, что находилась в его голове, а может быть, вообще не в ней дело. Но при всём этом Тео знал: если случится беда, отец защитит. Всегда защищал. Рождество в доме Ноттов традиционно проходило спокойно: ужин, пара вежливых разговоров, обмен подарками — и каждый расходился по своим комнатам. Отец предпочитал проводить праздники на приёмах и встречах, и сын к этому привык. А когда началась школа, Теодор предпочитал не возвращаться домой, а оставаться в замке. Видимо и в этот раз отец решил, что его ожидает молчаливы хладный ужин в компании сына, но это Тео было на руку. Он велел эльфам накрыть скромный стол. Те, конечно, не послушались — белоснежная накрахмаленная скатерть с кружевными рюшами, блестящие серебряные приборы, фарфор, три горячих блюда и россыпь закусок. Тео подозревал, что старались они скорее ради гостьи: в их доме редко бывали посетители. Линки, верная домовая эльфийка, то и дело крутила длинные уши, с любопытством поглядывая на Кэтрин, но так и не решилась спросить, кто она. После ужина, плотно наевшись (настолько, что Тео пришлось расстегнуть пряжку ремня), они отправились в библиотеку. Кэтрин лишь цокнула языком, переступив порог, и замерла, оглядывая стены, полностью занятые книгами в несколько рядов до самого потолка. — Грейнджер была бы в восторге, — усмехнулась она. — Возможно, — хмыкнул Тео. — Только здесь собраны действительно полезные книги, а не всякая хогвартская всячина. — И сколько из них — запретные? — прищурилась она, выгнув тонкую бровь. — Достаточно, чтобы сесть в тюрьму, — лениво отозвался он, проводя языком по нижней губе. Достал палочку, начертил в воздухе руну — и одна из полок мягко сдвинулась, открывая скрытый отсек с книгами в тёмных переплётах. — У отца наверняка найдётся что-нибудь и о крестражах, — заметил Тео с усмешкой, в голосе прозвучала тень иронии. Кетрин с голодным интересом стала скользить взглядом по полкам, будто надеялась, что на одной из книг честно будет написано: «Всё о крестражах». Но Теодор знал: здесь они хотя бы найдут направление. За годы службы Лорду отец наверняка изучал тему для собственной безопасности. — Кетрин, — позвал он, когда она на секунду отвлеклась от тёмных корешков. Пальцами коснулся медальона под рубашкой — её подарок, близнец её же крестража. — А? — откликнулась она. — Ты говорила, что хотела умереть, — произнёс он медленно, перекатывая мысль, которая внезапно сложилась воедино. — Хотела, чтобы я убил тебя, чтобы вернуть утраченную часть души. И поэтому ты сначала подарила медальон, а уже потом — тетрадь. Чтобы… моя душа тоже застряла там. Чтобы у меня был мотив искать другой путь. Кетрин подошла ближе и положила ладонь ему на плечо — уверенно, почти мягко. — Это была страховка, — произнесла она. — Чтобы ты не сорвался в точку невозврата. Страшно представить, кем бы ты стал, потеряй ещё и часть души. Странная, перекрученная забота — но она трогала. Теодор до сих пор не мог понять, почему она выбрала его. Почему полюбила ту темню, пустую версию. — Чувствуешь? — шепнула она и повернула голову. Теодор последовал её взглядом — и заметил толстую книгу в чёрной коже, от которой исходила плотная, давящая волна тёмной магии, будто несколько диаметров сжали до размеров книги. — Не думаю.... Не успел договорить, как девушка схватилась за корешок. Книга залилась красным свечением, как уголь в печки. Кетрин моментально с громких хлопком уронила книгу, закричала, оседая. Рука горела невидимым огнем, кожа коптилась, становясь черной, запах горелой плоти, моментально долетел до носа, вызывая приступ тошноты, желчь щекотала горло. ОТеодор подхватил её, отчаянно пытаясь вспомнить хоть одно исцеляющее заклинание. Она брыкалась против воли, ударив несколько раз затылком, ноги скользили по скользкой плитке. Время стянулось, как плотная резина. — Всемогущий Салазар… — раздался тихий хлопок аппарации. Голос отца — усталый, с лёгкой хрипотцой. Следом — размеренный стук его каблуков и ритмичный звук трости по каменному полу. А Кетрин продолжала кричать в агонии, не замечая ничего, белый, слишком белый, силуэт костей торчал из-за обившей, почти сгоревшей кожи. Секунда, отец без слов вытянул из трости палочку — рукоять-череп блеснул серебром. Поймал руку сына, перехватил крепко, но аккуратно, и кончиком палочки сделал глубокий надрез на его ладони. Теодор даже не почувствовал боли — шок заглушил всё, раненая ладонь, при давлении отца, коснулась изуродованной огнем культи. Кровь к крови. И все закончилось. Кетрин запрокинула голову на плечо, стиснув зубы, лишь тихо постанывала, с трудом стоя на ногах. Теодор наконец-то сделал вдох, ощутив, как сердце сильно бьется. Ноги у самого казались ватными, от смеси запахов и шока, он боялся пошевелиться, ощутить кости и рваную плоть под рукой. Отец же, громко выдохнул, молча вернул книгу на полку и потом спрятал палочку обратно в трость. — Попрошу Линки заняться ранами. Жду вас в гостиной через полчаса.

***

Теодор так и не смог заставить себя взглянуть на то, во что превратилась рука девушки. Терпеливая эльфийка ловко восстановила кожный покров и аккуратно замотала слишком чувствительную новую кожу бинтом. Пока она работала, Теодор, скрюченный от спазмов, выблевывал ужин. От его собственного пореза хватило обычного концентрата бадьяна — даже следа не осталось. Казалось немыслимым, что когда-то подобные сцены вызывали у него лишь исследовательский интерес, а теперь один только вид крови вызывал резкое, неприятное ощущение в груди. — Всё в порядке, — Кетрин успокаивающе провела целой рукой по его спине, к которой от пота прилипла рубашка. Но уж точно всё не было в порядке. Это он должен был успокаивать её — а не сидеть с тяжелым комом в горле, переполненный тревогой перед разговором с отцом. Определённо, стоило подготовить хоть какое-то письмо заранее, чтобы сейчас не пытаться судорожно выудить из головы достойное объяснение происходящему. Теодор никогда особенно не разбирался в эмоциях людей — не было ни надобности, ни желания. И теперь понятия не имел, как вести себя с отцом. За многие годы они едва ли провели две дюжины толковых разговоров. Последний состоялся во время магической войны, когда отец, находясь на другом конце света, вдруг поинтересовался личной жизнью сына и не хочет ли тот, в свои семнадцать, «обзавестись дамой сердца». Теодор тогда едва не подавился чаем от неожиданности и быстро открестился от темы. Он вытер уголок рта салфеткой с вышитыми инициалами, спрятал её в карман и взглянул на руку Кетрин, скрытую бинтом. — Больно? — Больше нет. Ты же знаешь — боль мне даже нравится. Сомнительно, что «сгореть заживо» входило в топ её новых увлечений, но от Кетрин можно было ожидать чего угодно. — Мисс Блэкбери. Мистер Нотт, — Линки нервно крутила длинные эльфийские уши; она явно чувствовала, что потревожила не вовремя. — Хозяин Нотт ожидает вас в гостиной. Теодор медленно поднялся на ноги, чувствуя, как слабость все ещё мелкой дрожью откликается в суставах. Он глубоко вдохнул, собирая остатки самообладания, и попытался придать лицу привычную холодность. Кетрин чуть наклонилась, поправляя перевязанный бинт — движение было почти ленивым, но в глазах стояла внимательность, которую она редко проявляла к кому-либо. — Он.. зол? — спросил Теодор, перехватывая её взгляд. — Напряжён, — Линки замялась, перекладывая с руки на руку стопку чистых полотенец. — Но… не зол. Скорее обеспокоен, — решил спросить ту, кто в эмоциональной спектре отца разбирается лучше. Обеспокоен. Это казалось чем-то знакомым. Не беспокойство ли заставило отца бежать из Англии, обеспокоенность за судьбу сына в руках Лорда. Тема, которую они не обсуждали. Он хотел бы подготовить речь. Предусмотреть все вопросы. Взвесить ответы. Но время роскошь, его всегда мало.

***

Пугающая тишина встретила их в гостиной, нарушаемая лишь их шагами и тихим потрескиванием огня в камине. Иустус хрустнул газетой, услышав приближение двоих, сложил Ежедневный пророк и положил его на стол. Как того требовал этикет, поднялся из кресла, опираясь на трость, чтобы поприветствовать даму. — Мисс Блэкбери. — Мистер Нотт, — столь же воспитанно ответила Кетрин. Затем, чтобы больше не доставлять неудобств, изящно пригладила юбку и села на диван, позволив Ноттам занять места. Иустус не спешил начинать разговор, выдерживая напряжённую паузу. Затем сделал медленный глоток чая из чашки, которая внезапно появилась в его руке. — Мисс Кетрин, я знал вашего отца. Он поступил в Хогвартс, когда я уже заканчивал его. А ваш дед был частым гостем в этом поместье. Он даже присутствовал на нашей свадьбе, — ещё глоток. — Поэтому мне приятно видеть и вас у себя. Жаль, что при таких обстоятельствах. Теодор, — обратился он к сыну, и тот автоматически выпрямился. — Почему ты не написал, что приедешь не один? — Забыл, — выдавил он первое, что пришло в голову. Кетрин никак не отреагировала — спокойно взяла появившуюся перед ней чашку. — Надеюсь, ты оказал ей должный приём, как того требуют правила приличия, — голос отца намеренно обходил тему недавней сцены в библиотеке. Теодор впервые за разговор встретился взглядом с голубыми, уставшими глазами отца, пытаясь найти в них ответы на незаданные вопросы. Но Иустус не отвёл очей, лишь слегка сузил их, будто пытаясь что-то рассмотреть. — Теодор был очень вежлив, сэр, — ответила за него Кетрин. — Спасибо за беспокойство. — Я полагал, что ваша семья, мисс Кетрин, сейчас живёт во Франции. — Отца обязали работать в Министерстве Магии Англии. Мы переехали. Война оставила слишком много пустующих мест, — холодно пояснила она. — Да, война принесла много разрушений, — задумчиво произнёс Иустус и снова отхлебнул. Теодор тоже сделал глоток, пытаясь подавить ком в горле. — Даже не представляете, сколько, — продолжила Кетрин. — Мистер Нотт, вам очень повезло не находиться в Англии в тот момент. Теодор сжал ладонями колени — разговор всё опаснее смещался в ненужное русло. — По слухам, ваша семья скрывалась в Италии. Так ведь? — Они — да. Я — нет. Я была здесь. В самой гуще событий. Знаете ли вы, что случилось с вашим дорогим другом, мистером Розье… — Кетрин, — резко перебил её Теодор. Она замерла на полуслове, уголки губ чуть приподнялись — игра. Её очередная игра. Но сейчас было не то время, не то место, не тот человек. — Ты устала. Тебе нужно отдохнуть. — Ты прав. Я действительно устала с дороги. Прошу прощения, — она поднялась, и оба Нотта тут же тоже поднялись. — Линки проводит вас, — сказал Иустус. Теодор дождался, пока Кетрин выйдет, мысленно умоляя, чтобы она не успела натворить ещё чего-нибудь, и только после этого снова сел, слишком шумно выдохнув. Он был готов к чему угодно — к гневу, недовольству, вопросам, — но не к тому, что услышал: — Она так похожа на твою мать, — усмехнулся Иустус. — Джанет невозможно было заставить держать язык за зубами. — По мягкой улыбке было видно, что он вспоминает что-то приятное. — Нас однажды даже попросили покинуть поместье Лестрейнджей — твоя мать не сдержалась после расистских выпадов хозяйки. Как же я тогда переживал, что когда-нибудь это сыграет с ней злую шутку. Отец редко рассказывал что-то о матери. — Не знал, что мама была такого нрава. Думал, она была… как ты. — Как я? — приподнял бровь Иустус. — Сторонницей чистоты крови и превосходства. — Тео… было такое время. Мы просто пытались не выделяться. — А теперь? — Теодор всё-таки решился. — Что ты скажешь, если я захочу жениться на Кетрин? Иустус поджал тонкие губы. — Буду крайне удивлён. Зная тебя, подобное никогда тебя не волновало. — Теперь волнует. Отец медленно встал и пересел ближе, на диван рядом с сыном. — Что с тобой случилось? — спросил он прямо, пристально вглядываясь. — Даже взгляд у тебя изменился. Стал… живым. — Он словно видел сына впервые. — Честно говоря, я уже потерял надежду когда-нибудь снова увидеть в тебе что-то подобное. — Ты знал, что со мной что-то не так? — Заметил, — спокойно ответил Иустус. — Ты стал холодным, отчуждённым. Тебя перестало интересовать всё, что раньше имело значение. Я списывал это на горе. Но когда появилась излишняя жёсткость… я забеспокоился. А колдомедики лишь развели руками. — И ты просто… сдался? — в голосе Теодора прозвучало больше боли, чем упрёка. — Я боялся причинить тебе вред, — тихо сказал отец. — Любое вмешательство могло только усугубить. Я не мог так рисковать. Так что же с тобой произошло? Теодор почувствовал сухое жжение в глазах. Неясно — от неожиданной откровенности, от того, как давно он хотел это услышать, или оттого, что сам не был готов к подобному разговору. Он сглотнул, заставляя себя дышать ровнее. — Кетрин… починила меня, — сказал он почти шёпотом. — Понятно, — губы Иустуса вновь чуть поджались, будто он собирал мысли. — Значит, ты будешь против, если я захочу жениться на ней? — продолжил Теодор, заставляя себя смотреть прямо. — Даже если это разрушит статус самой чистокровной семьи? — Ты принял это решение из благодарности? — спросил Иустус. — Или из любви? — Из любви, — ответ был моментальным, без колебаний. Иустус откинулся назад, выдохнул медленно и протянуто. — Тогда… мы что-нибудь придумаем, — произнёс наконец. — Найдём какую-то связь. Доказательство, что её бабка не была маглорожденной. Где-то кого-то подкупим, где-то что-то подделаем. Теодор невольно усмехнулся — облегчение накрыло его почти физически. Отец беспокоится. За него. За его чувства, жизнь, выбор. Отец его любит. И от этого осознания стало так мучительно приятно, что он вдруг потянулся вперёд и крепко обнял Иустуса, уткнувшись лицом в мягкую ткань мантии, словно маленький мальчик, которому наконец позволили быть слабым. — Я люблю тебя, — произнёс он. Когда-то эти слова были пусты для него — он не понимал их. Теперь сердце сжалось от силы чувств, от понимания всего, что отец делал все эти годы. — И я тебя, — тихо ответил Иустус, и голос его дрогнул. Теодор не стал поднимать взгляд — не хотел видеть слезу, которая, возможно, впервые за много лет блеснула в глазах отца.

***

— Ситуация, мягко сказать… патовая, — объявил мистер Нотт, затягиваясь сигарой. Оранжевый огонёк едва заметно дрожал на ветру, прорывающемся в открытую створку беседки. Теодор сидел рядом, крутя в пальцах маггловскую сигарету. Он и раньше не стеснялся курить при отце, но сейчас почему-то не решался поджечь — будто в этом жесте было что-то неуместное, слишком легкомысленное на фоне разговора. — Но ты же найдёшь решение? — сказал он. Это звучало не как вопрос, а как факт. Иустус бросил на сына короткий взгляд — внимательный, приценивающийся — и медленно выдохнул дым. Теодор уже рассказал ему всё: о крестраже, о расколе души Кетрин. Она не возражала — и сейчас, замершая среди аккуратных рядов теплицы, подрезала розы. Мамины. Бледно-розовые, тяжёлые, с мягкими бархатными лепестками. Она специально ушла, чтобы дать им поговорить наедине. Отличительная черта Кетрин — безусловное понимание, когда надо отступить. — Уже, — внезапно сказал Иустус. Сердце Теодора дёрнулось. — Уже нашёл? — переспросил он. — Я достаточно изучил литературу, — продолжил отец, делая ещё одну тягучую затяжку. — И хотя в вашем случае всё… нетипично, всё же решение есть. — И что нам нужно? — Создание крестража требует ритуала, убийства, — напомнил Иустус. — Но чтобы залечить раскол… нужен только один компонент. Особое заклинание. И волшебник с совершенно чистой душой. Он выдержал паузу. — Человек, который никого не убил. Не желал смерти. Не запятнан чёрной магией. Но достаточно силён, чтобы удержать противоход энергии, когда части души вновь соединятся. Теодор мрачно кивнул. Казалось, что в Англии таких просто не осталось. Даже Поттер, лучший кандидат в теории, носил в себе шрам войны, и уж точно не подпадал под определение «несквернённый». Как и Грейнджер. Из тех, кому можно было бы доверить секрет оставались единицы. И почти все — неподходящие. Теодор поднёс к губам сигарету и, наконец, зажег. — У меня есть кое-кто на примете, — сказал он, выдыхая первый тонкий дымок. — Идеальный кандидат.

***

— Волнительно, — пробормотал Блейз, стряхивая с пальто тяжёлые мокрые хлопья снега. Его силуэт, подсвеченный тёплым золотистым светом каминных огней, появился на пороге гостиной. За окном уже сгущались предрождественские сумерки, и дом дышал тишиной сочельника. Теодор в письме не решился раскрыть всех подробностей. Просьба была слишком… странной, даже по магическим меркам. Но Забини, едва получив весточку, не раздумывая согласился — все равно никто не обирался ехать к нему в Италию. — Так что это за дело, о котором ты даже написать не смог? — Блейз нетерпеливо переминался с ноги на ногу, оставляя на полу тёмные влажные следы. — В двух словах не расскажешь, — развёл руками Теодор, устало, будто заранее смирившись с тем, что сейчас начнётся. — Я, если что, взял с собой средство развязывать языки, — с лукавой усмешкой вытянул Блейз из кармана мантии бутылку. — О, кстати… батя дома? — резко спросил он, услышав шаги в коридоре. — Ага, — мрачно ответил Нотт.

***

Кетрин лежала на массивном столе, старом как сама усадьба. Поверхность была испещрена рунами, выжженными так глубоко, что казались живыми. В воздухе висел запах воска и сухих трав; несколько свечей парили рядом, дрожа пламенем, будто реагируя на магическую вибрацию. — Я готова, — сказала она спокойно, хотя пальцы слегка дрожали. — А вот я не очень, — проворчал Блейз, нервно перекатывая палочку между пальцами. Он совершенно не ожидал, что на него обрушат такую ответственность. Конечно, он был Забини — уверенность в себе у него обычно лилась через край. Но одно дело варить зелья или хитро обходить правила… и совершенно другое — восстанавливать чью-то душу. — Всё получится, — уверенно произнёс Теодор и мягко сжал его плечо. — Может, ну его… Может, Поттера позовём? — буркнул Блейз, скорее от паники, чем всерьёз. — Блядь, Блейз, — Кетрин закатила глаза так профессионально, что можно было ставить на поток. — Ты мой лучший друг с детства. Кому ещё я могу доверить свою грёбаную душу, как не тебе? Соберись, блядь. И верни её на место. — …И правда полегчало, — с сарказмом кинул Забини, но пальцы всё равно нервно сжались. — Блейз, — тихо напомнил Теодор, в его голосе была неподдельная уверенность. — Ты справишься. Забини сделал несколько глубоких вдохов, будто нырял в холодную воду. — Ладно. Я готов. Он ещё раз быстро пробежал взглядом по древнему изображению руны на выцветшей странице артефакторной книги. Потом взмахнул палочкой, чётко выводя в воздухе тот же знак. Линии засветились — сначала тускло, затем ярко — и подчинённая магия рванулась вперёд. Заклинание ударило в медальон. Белая дымка, плотная, тяжёлая, почти вещественная, извиваясь, стала вырываться из заточения. Блейз скрипнул зубами — поток силы тянул душу назад, к привычной темнице, и он буквально проскользил по полу несколько шагов, пытаясь удержать её. Рука дрожала, мышцы сводило, в животе всё сжалось. Но он не отпустил. Не смел. С последним рывком Блейз направил поток обратно к телу — и душа, словно сделав болезненный вдох, вернулась. Кетрин резко села, будто её ударили током. Несколько секунд растерянно трогала лицо, грудь, живот — проверяя. — На месте, — выдохнула она, и её улыбка была такой искренней, что всё напряжение из комнаты будто растворилось. Блейз в это время вытирал тыльной стороной ладони кровь, стекающую из носа. Сделал шаг — и Кетрин тут же обвила его руками. — Я знала, что ты справишься, — прошептала она ему в плечо. Блейз лишь хрипло рассмеялся — больше от облегчения, чем от радости.

***

Дом Ноттов снова погрузился в привычную тишину. Снег за окном продолжал падать — ровно, мягко, как будто сам мир решил, что после всего произошедшего можно выдохнуть. Кетрин сидела у камина, завернувшись в плед, и мяла в руках кружку с чем-то горячим. Пламя мягко отражалось в её глазах — теперь уже цельных, собранных, живых. Душа, возвращённая домой, будто заново приучала тело к теплу и дыханию. Блейз, наконец отмыв кровь и усталость, развалился в кресле напротив. Его вид был одновременно гордый и нахмуренный — будто он всё ещё ожидал, что дверь распахнётся и выскочит какая-нибудь новая проблема. — Ты серьёзно собиралась жить без души? — спросил он после долгой паузы, потягиваясь и щурясь на огонь. — Почему ты раньше мне не рассказала об этом? Кетрин усмехнулась: — Потому что я знала твою ракцию, — закатила глаза. — Мой собственный отец выбросил меня из дома в страхе. Что мне оставалось кроме, как прятаться. Да, я собиралась жить, пока это слово ко мне хоть как-то применимо. Вопрос был в том, сколько бы продолжалось. — Ты ненормальная, — лениво заключил Забини. — Спасибо, я знаю. Они обменялись взглядами — и в этом взгляде было всё: страх, который уже прошёл; безмолвная благодарность; и то давнее чувство, которое появляется только между людьми, пережившими что-то слишком опасное, чтобы говорить об этом вслух. Теодор вернулся в комнату с подносом. На нём дымился чай, бутылка с огненным виски и тарелка с чем-то, что подозрительно напоминало попытку приготовить рождественское печенье. — Печеньки? — неуверенно предложил он. — Ты сам их сделал? — подозрительно прищурился Блейз, заметив, насколько неровные края у печенья. — Возможно, — серьёзно сказал Нотт, садясь рядом. — Но я старался. Кетрин улыбнулась шире, чем за последние месяцы. Теперь, когда её душа была вновь цельной, даже маленькие неловкие моменты казались настоящими — живыми. Теодор уловил это, и его глаза смягчились. Им с Теодором предстояло многое пройти. Научиться жить заново — в других обстоятельствах, в других телах, с новыми ощущениями. Они оба изменились. Они оба исцелились. Кетрин сразу увидела в Теодоре отражение своих трещин — тех, что не видит никто, кроме человека, который сам давно по ним ходил. И знала: только он сможет не просто понять, а починить. И не ошиблась. — Отец спрашивает, Блейз, — нарушил тишину Теодор. — Ты останешься на Рождество? — Ты ещё спрашиваешь? — фыркнул Забини. — После пережитого ты должен мне как минимум вкусный рождественский ужин. И то немыслимо дорогое кольцо с изумрудом, которое мы видели на ярмарке. — Будет тебе и кольцо, и ужин, — усмехнулся Теодор. Блейз театрально закатил глаза, хотя оба знали, что кольцо он мог купить и сам — просто вредничал. Такая у них была динамика. Такая была дружба — странная, прямая, честная. Теодор не ошибся с выбором друга. Так же, как не ошибся с выбором девушки. Он никогда полностью не понимал концепцию отношений — ни романтических, ни дружеских. Он долго жил без эмоций, словно наблюдая свою жизнь со стороны. Пустота была его нормой. Тишина — привычной. Как и Кетрин. Они оба слишком долго находились в бесконечной агонии — телесной и душевной. В тупиках, в которых невозможно дышать. В мире, где отсутствие эмоций казалось щитом… но на деле было самой жестокой пыткой. Потому что в этой пустоте теряешь не только чувства — теряешь возможность жить. Теряешь моменты. Теряешь себя. И лишь сейчас, впервые за долгие месяцы, они ощутили, как что-то внутри расправляет крылья. Как агония отступает. Как приходит тишина — но уже другая. Не холодная, не выжженная. Тихая. Живая. Полная. Кетрин провела ладонью по руке Теодора — простой жест, но такой трепетный, полный нежности. — Кажется, — тихо сказала она, — мы выбрались. Теодор на секунду прикрыл глаза, словно проверяя, действительно ли это так. И когда ответил, улыбка в уголках губ была настоящей: — Да. Снаружи медленно падал снег. А внутри, впервые за долгое время, становилось очень тепло.