Часть 5

Он не сразу понял, что произошло. Сначала было просто ощущение, будто кто-то снял с него слой мутного стекла, через которое он смотрел на мир все эти годы. Словно солнцезащитные очки, притуплявшие цвета, вдруг исчезли — и теперь всё вокруг ослепительно яркое, болезненно живое. Воздух пах пылью и лекарствами, свет из окна обжигал кожу, и каждый вдох отзывался где-то глубоко в груди. А потом пришла боль, не физическая, зародившаяся где-то внутри. Настоящая, вязкая, невыносимая. И вместе с ней — тяжесть. Он почувствовал её, как тяжёлый камень, положенный прямо на грудь. Сначала подумал, что это последствие зелья или последняя стадия безумия. Но потом по щекам потекли слёзы — медленные, горячие, такие искренние, что он не сразу поверил, что они настоящие. Он плакал. Не от боли, не от ярости, а просто… от чего-то слишком большого, чтобы выразить словами. Слёзы катились сами, и остановить их не было сил. Казалось, что плачет не он — а кто-то внутри, тот мальчик, которого он когда-то закопал под слоями страха и злости. Плакал за всё: за потерянное детство, за годы, прожитые в тени, за друзей, которых предал, за людей, которых не сумел спасти. Плакал оттого, что вдруг вспомнил — каково это чувствовать. Он боялся взглянуть на Кетрин. Боялся увидеть насмешку, усмешку, презрение. Подсознательно уже готовился к тому, что она отпрянет, бросит что-то колкое вроде: «Не ожидала, что тебе свойственны такие... слабости». Он ожидал именно этого — оттолкнуть, прежде чем оттолкнут его. Но она не ушла. Не рассмеялась. Не отстранилась. Просто сидела рядом, молча, держа его за руку. Пальцы её были тёплые, почти обжигающе-живые, и это простое человеческое прикосновение оказалось страшнее любого заклинания. Кетрин тихо гладила его по голове, и в этом движении не было жалости — только спокойствие. Понимание. И именно это заставило Теодора застыть. Где-то в глубине черепа снова заскребся червячок сомнения. Может, он ошибся? Может, всё то, что он видел в ней — маска, отражение его собственной паранойи? Может, пустота, которую он в ней чувствовал, была на самом деле его пустотой? Но мысли тонули в вязком потоке усталости. Тело дрожало, пальцы всё ещё сжимали простыню. Казалось, дыхание стало неравномерным, будто в груди поселилась кошка — мягкая, тёплая, но тяжёлая, не дающая вздохнуть полной грудью. Если бы отец увидел его сейчас — с красными глазами, с опухшими веками, — он бы, наверное, лишь скривился. Сказал бы: «Ты позоришь имя Нотт. Мужчины не плачут, Тео». И от этого воспоминания стало только хуже. Потому что именно с этого всё и началось — с попытки быть таким, каким от него ждали. Холодным, сдержанным, сильным. Пока всё человеческое не сжалось в комок и не умерло. И Помфи, заметив его истерику, переполошилась. Металась по лазарету, как взбесившаяся пикси, и в итоге влить в него флакон зелья “Сна без сновидений” было единственным способом прекратить его рыдания. Тёплая горечь обожгла язык, и он провалился в темноту, где не было ни чувств, ни мыслей, ни звуков. Только пустота. На следующее утро стало легче. Не в смысле — хорошо, а именно легче, будто часть тяжести растворилась. Он сидел, молча глядя на стену, и думал.

***

Восприятие и правда изменилось. Особенно в том, как он стал видеть людей. Всё вокруг будто приобрело новые очертания, свежие краски, звуки стали громче, запахи — резче, и даже воздух в стенах Хогвартса чувствовался иначе. Он вернулся к учебе спустя почти неделю, проведённую в лазарете. Помфи только поджала губы и растерянно развела руками, когда директор Макгонагал попыталась выяснить, что же произошло с мистером Ноттом. Он и сам хотел бы это знать. Первым заметил перемены Блейз. Теодор застал его в гостиной, где Забини, склонившись над столом, заполнял очередной отчёт старосты. Тот поднял глаза, прищурился, медленно отложил пергамент и посмотрел внимательнее. — С возвращением, — сказал он, но разглядывать не перестал. — Ты выглядишь… иначе. Неужели это было так заметно? — И чувствую себя так же, — ответил Теодор, пожал плечами и направился в свою комнату, не желая продолжать разговор.

***

Изменения коснулись особенно их с Кетрин. Теодор всегда считал, что никогда не станет встречаться с кем-либо — разве что ради продолжения рода. Он просто не видел в этом смысла. Эмоции, чувства, эмпатия — всё это казалось ненужным и пустым. Секс воспринимался как нечто утомительное, требующее слишком многого — времени, участия, доверия. Гораздо проще было всё решить самостоятельно обычной мастурбацией, без чужого прикосновения. Но Кетрин. Она с первого взгляда пробудила в нём нечто. Не страсть, не любовь — интерес. Настоящий, почти болезненный интерес. А теперь, после всего, что случилось, несмотря на его собственные перемены и “починку”, она всё ещё оставалась рядом. Он пытался уловить фальшь в её поведении, как делал это раньше. Искал привычные признаки — натянутую улыбку, холодный блеск в глазах, фальшь в голосе. Но не находил. Она будто и вправду была искренней. И это настораживало. Они всё чаще стали проводить время с Золотым Трио из-за стуса отношений. Сначала это казалось Теодору странным, почти неестественным — сидеть рядом с гриффиндорцами, обсуждать что-то за общим столом. Но, к удивлению, оказалось, что они вовсе не такие уж и "слабоумные и отважные" Гарри оказался приятным собеседником — умеющим вставить шутку в нужный момент и не переходить границы. Рон — неожиданно серьезным партнёром по шахматам, хотя раньше Теодор считал его безнадёжным идиотом. А вот Грейнджер... Тут всё было сложнее. Он никогда не испытывал к ней предвзятости — не был расистом, не разу не оскорбил её за происхождение. Всегда отмечал ум, но считал чрезмерно занудной в некоторых моментах. И оказался почти прав — но не до конца. В разговорах с ней он неожиданно находил лёгкость. Гермиона была собеседником, который не утомлял, а стимулировал мысль. Постепенно всё вокруг тоже менялось. Замок наконец начал оживать — магия возвращалась в стены, в воздух, в свет витражей. Слизеринцы и гриффиндорцы могли спокойно сидеть вместе в Хогсмиде, не устраивая дуэлей и скандалов. Но стоило признать, что все началось ни с них. А с Блейза. Он первым нарушил старые границы. Ещё до войны Забини всегда относился к Гермионе без предвзятости, говорил с ней на равных, не позволял себе унижения, не скрывал уважения к её уму. Гермиона потом признавалась, что он был её первым приятелем со змеиного факультета. Наверное, именно это и притягивало Теодора в Блейзе. Он всегда держался особняком — чуждый конфликтам, спокойный, собранный. Ментор, а не участник драмы. Староста не по званию, а по сути.

***

Кетрин всё ещё оставалась импульсивной и жадной, особенно до ласки, как котёнок любила прижаться к груди, обвить руки, подлезть с поцелуем. Но нежность почти также быстро заканчивалась, пропуская вперед страсть. Поцелуи из медленных и ритмичных становились дикими и жадными. Она больно прикусывала губу и царапала кожу, он вновь и вновь пытался ее приземлить, замедлить, продолжить сладострастную ласку. Но она все равно лезла длинными пальчиками в штаны, желая быстрее ощутить член внутри, даже не успев закрыть дверь в очередном пустующем классе. — Стой, стой, стой, — он держал её за запястья, сдерживая — не силой, а спокойствием. Улыбнулся искренне от нежности, теперь он знал, что это такое, но первое время ощущать приподнятые уголки губ, даже было некомфортно. Но Кетрин на него смотрела спокойна, позволяя держать свои руки в тесках, несколько раз моргнула и внимательно всмотрелась. Теперь всё будто перевернулось. Раньше именно она была той, кто имитировал эмоции, притворялась живой, а он — тем, кто наблюдал, холодно и отстранённо. Но теперь он жил, чувствовал, а она — замирала, словно не зная, как быть настоящей. Он хотел сказать ей что-то простое, вроде «спасибо», но слова казались слишком лёгкими. Он чувствовал к ней нечто иное — смесь благодарности, тревоги и привязанности, которой раньше не умел. Он хотел знать её всю — ту, что спрятана за холодом, за отточенной самообладанием оболочкой. Она его починила. Сломала тот ящик, защиту, что скрывал и сдерживал все эмоции. — Что ты сделала? — тихо спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Как ты... “починила” меня? Он произнёс последнее слово с лёгкой усмешкой, но внутри дрогнул. Он осознавал, что стал другим, но никогда не думал, что это можно изменить. Раньше его это не тревожило — просто не было потребности волноваться. Потому что сама способность волноваться была заперта за глухой стеной вместе с другими эмоциями. Кетрин чуть улыбнулась, но в её взгляде мелькнула усталость. — Это не физиология, Тео, — она постучала пальцем по виску. — Всё здесь. Когда ребёнок теряет контроль, магия ищет способ защитить его. Иногда этот способ — блокировать чувства. Ты замкнулся, поставил щит, а потом просто забыл, что он существует. Он нахмурился. — Откуда ты это знаешь? — Личные исследования, — ответила она уклончиво, но потом добавила, чуть тише: — Моя тётя была обскуром. По маггловской линии. Он долго молчал, вглядываясь в неё. — Почему ты мне не рассказываешь, что с тобой сучилось? Не доверяешь? — его голос стал почти шёпотом. — Я думал, ты хочешь, чтобы я помог тебе. Меж её бровей на миг появилась тонкая складка, но исчезла почти сразу. — Правда в том, — она села чуть удобнее, поправив края юбки. — Что я не уверена, что это возможно. Я не хочу тебя терять. С тобой я могу быть... собой. — Не потеряешь, — он улыбнулся чуть криво. — Кейти, ты влюбилась в психопата. Думаешь, можешь меня чем-то шокировать? Она опустила взгляд. — Но теперь ты ведь не психопат. — В этом я не уверен, — усмехнулся он, но мягко. Она помолчала, будто собираясь с силами. — Я долго думала, что смерть в моем положение — единственное спасение. Наверное, поэтому я её всегда призывала. Его улыбка исчезла. Он долго молчал, не зная, что сказать, искал ответы во взгляде. — Почему? Она подняла глаза. — Потому что я уже. Это звучало очень странно, он привык к не логичности девушки, но весь этот диалог переворачивал все шестерёнки. Он не понял сразу, что она имеет в виду. Но потом Кетрин медленно расстегнула верхнюю пуговицу блузки и достала из-под ткани цепочку. На конце висел знакомый кулон — точно такой же, какой она когда-то подарила ему. — Я хотела рассказать тебе сегодня, — произнесла она спокойно. Она вложила кулон в его ладонь. Он почувствовал, как от него исходит холод и вязкая, тяжелая волна магии. Старой, знакомой, опасной. Теодор знал темную магию на вкус, спасибо отцу и его друзьям, и это была она. Ответ, как укол иглы, коснулся разума. Он сжал челюсть, опустил тупой взгляд в пол. — Кого ты убила? — он знал это всегда. Война вынуждала, особенно если хотелось жить. — Эйвери. Я не знала, что так будет, это не была моя цель, — голос немного дрогнул. — Большая часть осколка моей души осталась внутри. И я не знаю, как его вернуть. Он сжал кулон в ладони, чувствуя, как по коже пробегает дрожь. Тишина легла между ними тяжёлой завесой. В его голове крутилась одна-единственная мысль: Как разрушить кристраж, не уничтожив душу? Он не знал ответа. Но теперь знал одно — он его найдёт. Ради неё.