Мент и логистка. Лина/Грис

Шум застолья и кураж под звон бывшего некогда дефицитным хрусталя. Норка, французские духи и столичная красная икра — так пахла квартира. Время уже давно перевалило за полночь, но дамы всё не утихали. Они праздновали девичник своей подруги. Мудрено ли — Лилька, наконец, выходит замуж, отбив из семьи состоятельного мужчину вдвое старше её самой. Зато при деньгах и в малиновом пиджачке. — Мне Гришка мой рассказывал, что там, на Майорке, женщины носят точно такие кофточки, как у тебя, — невеста указала на бюст своей подруги. Та, и так подпитая алкоголем, в ответ ей задорно посмеялась, поблагодарив. Их компания, вышедшая с самым развалом Союза на рынок, с каждым годом приобретала всё новые и новые цвета. Коммерсантки, только окончившие техникум, они с жаждой наживы и неиссякаемой энергией ринулись на все освободившиеся площади для торговли. Кто-то так и остался в торговле, другие ушли в красоту, третьи понаходили мужей, но привычка собираться вместе не ушла никуда. Она так и осталась с ними — советскими пионерками, только пришедшими в педагогический техникум. Шальное тогда было время — возможностей и провалов. Дни, творившие историю. Звонок в дверь отвлёк женщин от застолья. Хозяйка квартиры вышла из-за стола, чтобы встретить незваного гостя. Мент в форме и с протоколом дела шагнул в квартиру и, заглянув через коридор в зал, внимательным взглядом осмотрел застолье. На столе — бутылка шампанского, а под столом — ещё две, уже пустые. — Шумим, гражданочки, — сказал он. Бледный и худощавый, он выглядел как недавно пойманный маньяк Андрей Чикатило. Этот образ так сильно закрепился в массовом сознании, что нынче любой неприметный гражданин сразу походил на него. Только уши у милиционера топорщились, и даже невооружённым взглядом было видно, что он явно моложе, хотя и глаза, казалось, так и застыли в ужасе, а морщины, словно у старика. — Нет, товарищ полицейский, — ответила Галина в кофточке, как с Майорки. — А что ж тогда соседи жалуются? — не много ему было дела до их застолья. Тут что ни день, то труп или драка, но долг исполнять надо. — Ещё и распиваете. Хмель витал в воздухе, он уже впитался в шторы и мягкую обивку мебели. Девушки ещё не были бессовестно пьяны, но уже в той стадии, когда язык развязывается, а движения становятся плавными. — Товарищ полицейский, у нас девичник, а они завидуют, потому что свою девочку уже третий год выдать замуж не могут, а она им в подоле принесла. Он не хотел выписывать актов — девушки собрались праздновать, просто попросить вести себя потише, чтобы не портить вечер ни им, ни себе. — Раз такое дело, можем обойтись устной мерой — предупреждение. Из зала выплыла вторая. Она чуть пошатывалась, но держалась одной траектории. В тёмно-бордовом свитере и американских джинсах, с настоящим орлом. За ножку она придерживала бокал игристого. Помада с губ смазалась, оставив яркий красный только по контуру. Девушка осмотрела его внимательным взглядом, чуть прищурившись. — Покажите удостоверение. Первая начала ей что-то лепетать, но та, что в бордовом свитере, сделала жест, мол, молчи, не до тебя. Милиционер, запустив руку в нагрудный карман, достал своё удостоверение сотрудника. Девушка нагнулась поближе к нему и, сощурившись, принялась читать плывущий текст. В момент она так и просияла в улыбке. — Валера? Грис? Сколько лет не виделись! — Милиционер свёл брови к носу, словно перебирая имена, но ничего не смог вспомнить. — Виноделова Лина! Ну, мы с тобой в одном классе были. Ты на четвёртой парте сидел. Тут Валерий, наконец, вспомнил. Он окинул стоящую перед ним девушку взглядом. В ней и вправду проглядывались черты его одноклассницы в коричневом платье с белым фартучком. Только вот сейчас перед ним уже стояла дама с золотыми серёжками в ушах. То, что он её не признал, неудивительно — ведь их пути разошлись в восьмом классе: она в техникум, а он почти сразу в армию. — Помню, — Валерий постарался выдавить из себя улыбку, но получилось неискренне. Он вообще редко улыбался. — Ты так и не стала учителем? — Как видишь, — пожала она плечами, — государственный строй изменился, пришлось подстраиваться. Алкоголь играл в крови. Не так часто в эти сложные годы удавалось расслабиться. Лина пьяно улыбнулась и сделала приглашающий жест. — Давай с нами. — Я при исполнении. — Так исполняй, — она развела руками. — Анюта, давай его с нами, это мой одноклассник! — из комнаты послышался согласный голос хозяйки квартиры. Валерий смутился. Он положил протокол в сумку и швырнул на её дно ручку. Конечно, дежурства — это хорошо, но зарплату задерживают уже на третий месяц, а в делах сложно найти подвижки. — Я не очень-то и могу. — Давай соглашайся, такой праздник! У нас шампанское и икра есть. Даже фуа-гра! — она стянула с плеч милиционера куртку и, взяв его под локоть, утянула в зал. Зачем Лина так поступила, Грису оставалось только предполагать. Может, алкоголь и нахлынувшая с ним щедрость, а может — откровенная жалость. Валерий выглядел тяжело — уставший человек с грустными глазами. Без своего места в этом новом, быстро меняющемся мире. Его утянули на застолье: шампанское и икра, щедрая невеста и песни, на которые теперь соседям было некуда жаловаться.

***

Шум, приглушённый полуоткрытой дверью, если вслушаться, превращался в речь. Грис вернулся вчера под утро, от него разило перегаром, розовые щёки и шапка набекрень. Он упал на диван, так и не раздевшись. За окном пасмурно. Поздняя осень. Деревья стоят голые, листья уже давно сгнили под ногами, превращаясь в компост для травы. По утрам заморозки сковывают лужи тонкой корочкой льда, которую так любят ломать дети по дороге в школу. Солнце — редкий гость, оно появляется только за ширмой из серой газовой ткани. Мир вокруг погрузился в уныние, съедая цвета и оттенки жизни. Природа ждала — вот-вот выпадет снег и, наконец, скроет под собой чёрную землю. — Я не могу его больше терпеть, — говорил женский молодой голос. Невестка, уже давно укоренившаяся в квартире. — Он снова пришёл пьяный. Зарплату не приносит. — Ну, Катюш, — начала уже мать. Иногда она хотя бы ради приличия становилась на сторону старшего сына. — Он работает. Грис смотрел в потолок, разглядывая его незамысловатый узор из штукатурки. К таким разговорам он уже привык — чаще за стеной, но родственники особенно и не пытались спрятать то, что он для них обуза. — А что толку-то? Ничего домой не приносит, всё проедает. Я вам говорила, Надежда Леонидовна, что у меня цепочка пропала золотая. Мне её мама подарила. — Может, ты её потеряла? — Не могла! Он постоянно пьяный приходит. Откуда деньги? Вот он главный вопрос! Мать только охала. Невестка невзлюбила Валерия с самого начала — ветеран ненужной войны, с глубоким расстройством. Катя всё метила, чтобы стать в квартире хозяйкой и прибрать её к рукам. Отец помер, и теперь между ней и желанной площадью было не так много. К тому же Валерий занимал целую комнату, из-за чего им с детьми приходилось ютиться в одной, ковать к кровати. — Я всё понимаю, но сил моих больше нет. Свои двое, а мне ещё его кормить. Тоже не платят, но я же нахожу как, — не унималась сноха. — Готовлю, готовлю! Он бы хоть куда пошёл на подработку. — Куда ему идти, а? — спросила мать. Внутри она уже давно была на стороне невестки, и та это чувствовала. — Пусть идёт санки продавать! Мой же пошёл, и я работаю — официально и неофициально. Комната с давящими стенами. Стало мерзко. Он лежал на диване, который очень давно дед привёз ещё из Югославии. Ткань выцвела, подлокотники стёрлись, запах пыли впитался в саму обивку. А больше ничего особо в его комнате и не было — комод и стул, выполняющие функцию хранения вещей. Здесь было не грязно, только благодаря невестке, которая, намывая пол во всей квартире, вымывала и его комнату. Мерзко было от себя, от своей бесполезности. Он бы и рад пойти работать хоть куда-то, только не берут. Навыков нет, и лицо пугающее. Так один щедрый торгаш и выразился: «Кто у тебя с такой мордой чего купит?» Друзей не осталось — лежат они там, в горах Афганистана. И Грис там же, рядом с ними остался, только эта оболочка существует, выедая у семьи заветный хлеб. Валерий поднялся с дивана, благо ботинки он не снял, и, накинув на плечи не милицейскую куртку, направился из квартиры. Сложно было тут находиться. — Всем тяжело... да я о том же, — буркнул он себе под нос. Невестка притихла лишь тогда, когда Валерий вышел из комнаты в коридор. Племянники замолкли — мальчики его побаивались и сторонились. Грис тоже не особо работал над их отношениями. Не нужен им такой дядя. На бутылку водки нужно было не так много, зато спирт грел и позволял забыться. Лавка в соседнем дворе. Мороз пробирал под куртку, но вскоре алкоголь разгонит кровь, и станет теплее. И рад был бы Грис что-то с собой сделать, только он остался там, глубоко в горах, в плену. Быть единственным выжившим, ещё и офицером, — это не подарок. Это наказание. Крики матерей, лишившихся детей, и овдовевших жён. Всепоглощающее чувство вины за свою жизнь. Нет в ней никакого смысла — жалкое существование на плечах невестки. Агрессия, которая осталась вшита в самую кожу. Разбитый чей-то нос, мебель и кухонная утварь... Он помнил только крики и сменяющиеся картины разорванных конечностей перед глазами. Дух, приставивший винтовку к голове. Взрыв гранаты и оторванные ноги товарища. Он отпил ещё. Холод отступал. Первый снег падал с неба, тонким слоем накрывая чёрный траур. Снежинки зависали на ростках травы и изжухлых листьях. Красиво. — Валера? Перед ним стояли две ноги на высоких каблуках чёрных сапожек. По ногам струились красные заграничные брюки. Голос он узнал сразу — оттого стало так стыдно. Валерий запрокинул голову. Лина — в короткой шубе из меха какого-то несчастного зверька. Она держала руки в карманах и смотрела на него. Грис с раскрасневшимися щеками и бутылкой водки в руках смотрел на неё в ответ. Может, только сейчас он осознал глубину ямы, в которую пал. Как унизительной она была. — Что ты здесь делаешь? — Выпиваю, — ответил он. Хотелось спрятаться и исчезнуть, чтобы его больше никогда не видели. — А по уставу можно? — У меня выходной. Лина кивнула. Она поняла сразу — без лишних слов и объяснений. — Так дела не делаются в партии, — девушка взяла его под руку, поднимая с лавки. — Давай ко мне домой, там хоть тепло. Так они и побрели в сторону подъезда одного из девятиэтажных домов. С неба падал первый в этом году снег, пряча серость этого мира под своим одеялом. Чайник засвистел на плите. Синие огоньки лизали дно белой посудины, кипятя в ней воду. Девушка, накрыв ручку тряпкой, разлила кипяток по чашкам — рассыпной чай. Не такой хороший, как индийский, но чуть получше пакетированного. — Давай, что у тебя случилось? Дома было тепло и уютно. Свет на кухне мягко обволакивал. Чистый пол и ни горы грязной посуды. Лина сняла шубу и осталась в том же, что и вчера, бордовом свитере и теперь ещё и красных брюках. Хозяйка квартиры щедро поставила на стол тарелку печенья и вазочку с конфетами. — Угощайся. Грис наконец оторвал взгляд от цветной скатерти на столе. Стыдно. Виноделова смотрела на него внимательно. Её тёмные волосы были собраны в высокий домашний пучок. Во взгляде он уловил жалость и тоску. Валерий и сам знал, как выглядит. В свои двадцать с чем-то он напоминал сорокалетнего — с глубокими синяками под глазами, морщинами и алкоголизмом. — Я же после школы в военное училище пошёл, а нас оттуда сразу в Афганистан перебросили. Только первый год закончил, — он кинул быстрый взгляд на бутылку водки: четверти уже не было. — Вернулся оттуда, а я уже не герой, оказывается. А так — знак ошибки государства, то, о чём стоит забыть, — он не углублялся в подробности: ни о убитых товарищах, ни о плене рассказывать не хотелось. — Где ты сейчас живёшь? — смотрела она сочувствующе. Таких историй по стране много. Кто-то всё же вернулся в жизнь, а кто-то так и шатается неприкаянным, как медведь в январе. — У родителей. Брат женился давно, они впятером в одной комнате спят. Я им там мешаю, — честно признался он. — Отец умер, а мама тоже с ними соглашается. Ещё и эта работа — зарплату который месяц задерживают. Его в открытую не выгоняли, но отношение чувствовалось. Оно витало в воздухе и пропитало собой всё в квартире. Это был не его дом — там было беспокойно, и никому в той квартире он не был нужен. И винить-то не за что. Потому он подолгу сидел в отделении, оставался на ночные смены, чтобы снова не оказываться «за бортом» собственной семьи. В доме у Лины, наверное, впервые почувствовал себя спокойно. Свистящий чайник на плите и запах печенья. — А оставайся жить у меня, — ни с того ни с сего предложила Виноделова. — Я одна тут, мужчина в доме всегда пригодится, тем более что я часто в разъездах. Грис посмотрел на неё странно. Предложение, которого он не ожидал даже в самом оптимистичном сне. Кому он нужен-то с такими проблемами? Но видно, Лина просто сжалилась. — Тебе от работы недалеко, а мне вторые руки. Только давай так — поменьше алкоголя, — она кивнула в сторону бутылки водки. Валерий согласился. Они просидели до самой ночи на кухне. Лина рассказывала о том, как в этот раз ехала из Венгрии без единой остановки. Только в такие сложные времена удавалось понять, какие женщины сильные. Лина постелила ему на диване, а сама ушла в другую комнату, облачившись в голубую ночную рубашку.

***

Холодный пот, дрожь и ком в горле. Только что Валерий вновь оказался там — где дух, замотанный по самую голову, приставлял к нему автомат. В воздухе стоял запах жжёного мяса — его он не забудет никогда. К нему примешивались порох, песок и пот. Всё это впитывалось в ноздри, и он вновь чувствовал это сейчас, лёжа в зале на диване. Паника захлестнула — сложно дышать, словно кто-то сидел прямо у него на груди и давил. Перед глазами пролетали картинки изувеченных тел и оглушающие звуки выстрелов. Перед их лицом он становился до стыда бессильным. Лежал и тонул, задыхаясь в самой пучине собственного страха. Человек без мнения и своего права голоса. Его переломили там — и зачем-то оставили в живых. Теперь он вынужден жить, вечно неся на себе бремя той нанесённой раны. Темнота поглощала, она обволакивала. В ней образы приходили ярче и объёмнее. В рукаве ночи светильник у окна очень просто перевоплощался в афганца, стоящего и смотрящего глазами в створку между тканями. Для Гриса у них не было лиц — он помнил только глаза. Лина появилась в дверях комнаты — заспанная, с распущенными волосами. Она потёрла рукой глаза и зажгла бледную лампу на журнальном столике. Жёлтый свет залил угол. Тени рассеялись, испугавшись её подобно вурдалаки солнца. Спрятались — чтобы потом восстать из пепла и вновь положить руку на шею. Она не говорила ничего — это было бы лишним. Грис бы и не смог рассказать, признаться в собственной слабости. Лина легла рядом на диван, просунув холодные ноги под одеяло. От неё пахло каким-то сладким кремом. — Давай спать, поздно уже. Слишком многое, чтобы описать это словами или выразить хоть как-то понятно. Девушка прикрыла глаза и поправила на них двоих одеяло. Кошмары отступили, оставшись где-то в неосвещённых углах. Они вились, но словно боялись подходить ближе.

***

Лина жила в небольшой двухкомнатной квартирке на четвёртом этаже. Простой, но аккуратный облик выдавал здесь женскую руку. О родителях она ничего не говорила, хотя Грис смутно припоминал её маму — полненькую женщину со строгим взглядом, которая пришла к дочери на выпускной с необычной причёской. Вроде там был и отец — в нём ничего примечательного не было, как и у остальных отцов с небольшим животиком, работающих инженерами на местном производстве. В ремонте изысков не было, зато сама Лина носила красивые сапожки и шубку. Если духи — то только французские. Не то чтобы она в них много понимала, зато выглядело показательно. В гардеробе у неё преобладал красный — полюбился он так сильно хозяйке квартиры. Оказалось, имелась даже машина — не новая, зато иностранная. Правда, чаще всего она использовалась для нужд дела. Виноделова ездила в Прибалтику, закупала там товар, затем продавала его местным торгашам и на этом жила. Что подороже и поэксклюзивнее — сбывала среди своих. А ещё она курила — часто, и иногда прямо в квартире. Везло, хоть сигареты были не вонючие. Сразу Грис и не понимал, зачем он мог пригодиться ей. Но вечерние посиделки чуть обрисовали картину. Лине было скучно. Она была человеком праздным, любила компанию и светские разговоры, только вот получить это удавалось нечасто: то вопрос упирался в деньги, то во время. А тут вечерние ток-шоу заменила болтовня. Когда на кухне начал протекать смеситель — Валерий его заменил, и Виноделовой не пришлось марать руки. Подкрутил машину, когда та начала барахлить, и не пришлось ехать на сервис и договариваться. Денег она с Гриса не брала, даже на еду. Лина зарабатывала в валюте и не нуждалась. Когда наконец оклад выдали тушёнкой — она её часть обменяла у соседей на кабачки. Лина была из тех людей, кто не пропадёт. У неё была предпринимательская жилка и умение всё обратить в твёрдую валюту. Может, и спокойнее спать было с бывшим военным в квартире. Всё-таки побаивались — от них, ветеранов, шарахались как от прокажённых: контуженные, не пойми чего ждать. На проблемы с головой Лина глаза закрывала. От кошмаров включала свет, ставила чай и разговаривала. Пару раз к себе в комнату звала, когда спать совсем невозможно было. Добрая она. Сама много не рассказывала и других не спрашивала. Грис не сразу понял, что в болтовне Лины смысла мало: она могла щебетать без умолку, только совсем без толку. Говорит, говорит — а выйдешь из-за стола, и непонятно, о чём она вообще говорила. На Новый год домой пришёл — только вот никто там не ждал. За стол посадили, но всё между собой, даже мать. Пару вопросов — куда ушёл, а больше ничего. Они и рады были избавиться. Валерий понимал семью, хотя и обидно было. Рынок. Весна пришла, разгоняя зимний мороз. Ещё нельзя было снять куртки, но припекающее солнце уже ощущалось на коже. Лина переодела шубу на кашемировое пальто, которое привезла в одну из своих вылазок. Прилавки, заполненные ранними овощами, стояли в ряд. Огородники наперебой старались продать свой урожай. Накрытые брезентом, лежали мясные вырезки и сыры. Таких точек было всего пару штук на весь рынок — продукт скоропортящийся. Девушка взяла в руки небольшую раннюю морковь. — Берите, не пожалеете! Сегодня утром только собрала. Она осмотрела корнеплод. — Можем рагу сделать или суп, — обратилась она к Грису, который стоял за спиной. Ветеран стоял за ней, больше напоминая стену. Высокий и шире самой Виноделовой, он держал в руках мешок с молодой картошкой и пучок зелени. На рынок она всегда брала его с собой. К весне даже прикупила ему модную кожанку за границей и ботинки — вместо старых, истоптанных. — Что ты больше хочешь? Мне всё равно, — пожал он плечами. — Дайте пару штук и ещё лука, — выбор пал на суп. Продавщица достала розовый пакет и сложила туда бедные корнеплоды. То же самое проделала и с луком. Цену запросила хоть и не в валюте. Лина всегда носила с собой немного местных рублей, но хранила не слишком много — слишком быстро они обесценивались. — Ты так на маму похожа стала, вылитая Марта в молодости, — сказала продавщица. Лина на это сдержанно улыбнулась, отдавая пакет в руки Валерия. — Спасибо. — Вы такая пара хорошая, — вдруг продавщица подалась в ненужную искренность. — Женитесь! С таким тянуть нельзя, а то упустишь. Тут удивился даже Грис. Упустить кого? Ветерана с ПТСР? — Мы сами разберёмся, — отрезала Лина, кладя деньги в кошелёк. Раньше носила крокодиловый, но после того как дорогой аксессуар украли, предпочитала что попроще. — Не стоит тянуть, а то потом платье расшивать придётся, — подмигнула она. — Видно уже, что чуть-чуть поднабрала. Тут глаза на лоб полезли у обоих. Швырнув кошелёк в сумку, Виноделова ответила: — А вам повезло, можете родить для всех сюрпризом, — намекнула она на пышную форму продавщицы. Лицо у той так и полезло вниз. Делать людям нечего — понаехали с села в деревню и с собой повадки принесли. Одно развлечение — гадать, кто беременна и от кого. И сколько уже таких, рождённых сплетнями детей, бегает по дворам! Да если бы все они действительно родились, никакая демографическая яма была бы не страшна. — Одно развлечение у этих бабок, — похоже, Виноделову подобное даже задело. За эту зиму Грис стал больше напоминать человека. Перестал пить, подстригся, научился смотреть людям в глаза. Под руководством Лины научился одеваться. По правде, для жизни мужчине не так уж много нужно — только смысл, понимание, зачем ему возвращаться, и время. Которое, на самом деле, так сложно получить кому угодно. Валерий не был плохим, просто жил изначально «в минусе». Родись он в другое время — попал бы к хорошему мозгоправу. Но нет, каждое утро ему приходилось делать пять шагов по высокой лестнице, чтобы хотя бы заставить себя встать. По приходу домой Лина поручила Валерию чистить морковь и картошку, а сама ускользнула в комнату. Грис сидел на табуретке перед мусорным ведром и снимал шкурку с бедного корнеплода заточенным ножом. — Ну что она прицепилась... — пробурчал он. Лина вышла в коридор в одном нижнем белье. Кружева — это тоже дань французской моде. Волосы предусмотрительно она заколола высоко и принялась крутиться перед зеркалом, под разными углами осматривая своё тело. Виноделова уже была не девчонкой — формы округлились, бёдра по-женски стали шире, руки мягче. В её семье все были полноватыми: мама — как говорили, кровь с молоком, и тётка такая же. Тростинкой она никогда не была. Но за зиму набрала пару лишних килограммов и сантиметров на животе. Изменения были едва заметны — те, что могла заметить только она сама перед зеркалом, или сплетницы, только и ищущие причину для разговоров от собственного безделья. — Я что, и правда поправилась? — обратилась она к мужчине на кухне. Грис так и замер с картошкой в руке. За всё время их совместной жизни он ни разу не видел Лину голой. По телу прошла волна, и кровь отлила от головы — туда, где ей находиться было не очень-то пристойно. — Нормально ты выглядишь, — наконец выдавил он. Лина была красивой — с плавными линиями и мягкими формами. Кружево выигрышно смотрелось на ней, оттеняя кожу. Она отставила ногу и чуть покрутилась на месте. — Нет, явно, тут есть пару лишних килограммов. О чём говорила Виноделова, он отнюдь не понимал — просто не мог отвести взгляда от этой красоты. Он нервно вздохнул, стараясь подавить волну, поднявшуюся внутри. Честно говоря, до этого момента он считал, что после Афганистана стал импотентом. Лина успела вытащить весы и даже встать на них. Судя по издаваемым звукам, цифра ей не понравилась. — Ты абсолютно нормальная, — пробормотал он. Лина стояла в одном белье на старых напольных весах, скорчив недовольное лицо. — А эта клуша права. Такими темпами я никуда не влезу. И всё равно — говорила она не о том. Валерий бы и рад встать, подойти, только подобное вызвало бы недопустимый конфуз. Потому он и оставался сидеть, скрючившись над ведром с картошкой. — Не цепляйся к себе, ты очень красивая. Она наконец перевела взгляд на чистившего картошку Гриса. — Ну да, не нулевой размер, но кто, кроме собак, кидается на кости? Ты — самая красивая девушка, которую я видел. Эти слова, видно, вразумили Лину, потому что весы полетели на верхнюю полку, а сама она вернулась на кухню — уже в домашних штанах и майке. Совместными усилиями суп был готов: Грис подготовил мясо, а Виноделова нарезала овощи. Получилось вкусно — особенно с хлебом и маслом. Готовила она хорошо, хотя и не очень любила. Супы частенько недоваривала, но за это взялся уже Валерий — у него терпения хватало.

***

Подруги приходили к Виноделовой редко. То она была занята, то они, но, приходя, лишних вопросов о новом постояльце не задавали. Смысла было мало. Их отношения даже сам Грис объяснить не мог, а мысли об этом — Виноделова одна большая загадка, не поддающаяся пониманию. Иногда она приносила домой большие букеты роз, но никогда не говорила, от кого. Просто ставила. А Валерий и не удивлялся — такой бы женщине и он бы подарил. — Так кто этот твой поклонник? — пыталась разговорить подругу Галина. Они собрались на кухне у Виноделовой. Женщины курили и выпивали. Особого повода не было, просто у обеих выдался выходной. — Ну не скажу, — улыбалась Лина. Грис сидел молчаливой статуей в зале. Он в разговоры давних подруг не лез, да и не любил. Ему вообще люди в малом нравились. Галя казалась ему слишком вульгарной и простоватой. — Да давай, неужели ты выходишь из нашего клуба завсегдатаев холостячек? Уже подпитые женщины громко и весело смеялись, потеряв в словах грацию, они уже беспардонно говорили то, что думали, не подбирая выражений. — Сложно сказано. Они продолжали смеяться, а букет из пышных бордовых роз так и стоял в ведре в углу, кокетливо напоминая о том, что кто-то с особым желанием взирает на Виноделову, но та, видно, не промах, уж совсем. Галя ушла ближе к ночи, оставаться отказалась. Может, были дела, а может, просто боялась спать в одной квартире с Грисом. Лина, немного пошатываясь, прошла в зал. Голова кружилась от выпитого алкоголя. Она стянула штаны, на ходу надевая пижаму. От Виноделовой теперь пахло ещё и перегаром. Она втирала глаза в штанины, чтобы не перепутать ноги, и Грис наконец спросил: — Так от кого цветы? Лина чуть улыбнулась, словно думая, хочет ли она поделиться. — Есть один гусь. Работает на Сурена, — это имя Валерий знал, самое частое, что он слышал, работая в милиции. Лина, наконец разобравшись с пижамой, залезла на диван рядом с Грисом. — Давно? Она чуть изогнула бровь, словно всё понимала. — Пару месяцев. Я с этими чертями не работаю. Но те, кому продаю, дела имеют. Вот и заприметил один меня и так и не отлипает. Возит цветы, украшения, — она подтянула ноги к себе, — цацки я не беру, а цветы мне всунуть мог. На кухне всё ещё горел свет, на столе стояла пустая бутылка и полная пепельница. Нынче уничтожение себя было в моде. Оно вроде как пришло с Запада, но казалось, сама идея в нашей культуре укоренилась ещё с незапамятных времён, пережив все революции. — И как тебе? Лина вздёрнула бровь и странно посмотрела на Гриса. Может, она понимала даже больше, чем следовало. — Не нравятся мне эти бандиты. Помнишь Лильку? Которая замуж выходила, когда ты к нам пришёл? Я её уже третий месяц не вижу. Такое хорошим не кончается. Больные они там все, ещё и с чувством собственного величия, — Валерию стоило подметить, что он болен не менее, а может, даже более. Но Виноделова в нём это почему-то принимала. — Хуй его знает, что с ней стало. — Ты не говорила. — А мы о таком не говорим. Всё равно ничего не сделаешь. Она перевела тему, предложив наконец пойти спать. Пьяная Лина забрала Гриса в очередной раз спать к себе. Её комната пахла тем же кремом. На столике духи, а стул завален одеждой. Виноделова обнимала его во сне. Это отгоняло кошмары, отправляя их к кошкам, загоняя под самый плинтус. Иногда казалось, что ей это нужно не меньше, чем ему.

***

Женя всё же появился в их жизни — не скоро, только к лету. Он так и не сдавался с ухаживаниями: приезжал под окна, писал на асфальте, а на день рождения привёз своему объекту вожделения новую машину, прямо из-за границы. Иномарка. Это Грис заметил сам, когда Лина отдала ему ключи от старой. Цветы, рассказы — в один день он даже появился в квартире, стоял на кухне с билетами в театр в руках, пока хозяйка искала подходящий оттенок красного. Маленькими шажками Женя всё же смог растопить сердце Виноделовой. Если не цацками, то свиданиями. Грис мог благодарить её хотя бы за одно — за то, что не водила Евгения в квартиру. Чаще оставалась у него. Уж неизвестно, что наплела Виноделова, но к Валерию он относился спокойно. Может, сказалa, что брат, а может — что импотент. В доме начали появляться дорогие вещи, а Лина бывать в квартире всё реже. Она оставляла деньги и готовила еду, всё так же говорила, только чаще улыбалась, говоря по телефону, и предупреждала, что не приедет. Валерий всё понимал и сам, потому с ней об этом не говорил. Вроде как Евгений пытался увезти Лину куда-то на курорт, но та отказалась, сославшись на работу. Так проходило лето — жаркое и цветущее, наполненное красками. К своему стыду, Грис начал пить. Снова, понемногу. Он сначала даже не заметил этого, пока не обнаружил себя, скорчившимся вокруг белого унитаза с ромашковым освежителем. Зависимость — это как воронка: позволишь себе расслабиться, и она снова утянет на дно. Каждый день трезвости — борьба против течения. А он слабохарактерно сдавал. Покупая новую бутылку водки, он старался просто не думать. Иллюзия контроля — самая сильная. Он делал всё, чтобы Лина не видела: не пил в те дни, когда она должна была ночевать дома, как подросток выкидывал бутылки только на улице и прятал закуски. Но это всё равно всё больше походило на алкоголизм, в который он попал ещё, живя с родителями. Виноделова не замечала, а он и старался, чтобы она не видела. Работа, новые отношения — она была занята. Мешок с заграничным товаром дома. Пришла осень с опадающими листьями. Золотая, а затем — совсем серая. Пора года съедала краски, и казалось, делала это во всём. Лицо Лины словно стало бледнее. Она меньше улыбалась и курила больше — тихо, ночью, на кухне. Не в её привычке было делиться и что-то рассказывать. Такая уж она была — сама по себе. Иногда Лина снова брала его спать с собой в кровать или оставалась вместе с ним на диване. Запах перегара она не улавливала. Они говорили, обсуждали пустые темы, но снова — ничего по делу. Очередной из долгих тёмных вечеров. Уже чуть больше года, как Грис попал в эту квартиру. Она стала домом, а солнце садилось около четырёх часов. Хозяйка вновь уехала на всю ночь, а его спутницами стали бутылка водки и тихий телевизор. Очередная вечерняя программа — ни о чём. Он не использовал рюмок, пил прямо с горла, закусывая сервеладом. Мерзко от самого себя, но поделать ничего не мог — не хватало просто сил. Разум застилала алкогольная нега. Голова кружилась, а его отпускало. Скоро приятная расслабленность станет тошнотворной, и тогда он наконец пойдёт спать, ловя перед глазами плавающие круги. Входная дверь с грохотом отлетела в стену. Голос Виноделовой был взволнованным. Она проскочила в квартиру, скидывая с плеч пальто. На кухне вспыхнул свет. Через дверь Грис увидел второй силуэт, проскользнувший за ней. Женя. Это Валерий понял даже в затуманенном сознании. — Я тобой сыта по горло, отстань от меня, — шипела Лина. Больше Грис их не видел, зато слышал. Пара отошла к столу. — Ты ненормальная! Дай мне договорить, я всё объясню! — Мне не надо никаких объяснений! Ты мне мерзок одним своим видом! — с надрывом. Лина, видно, сорвала что-то со стола. — Забирай и уходи, я уже устала от этого всего! Словесная перепалка затянулась, голоса становились всё громче. Женя не уходил — наоборот, с каждым разом становился всё раздражительнее. Голос Лины напоминал загнанное животное. Грис слушал — алкоголь затопил его разум, но не настолько, чтобы не разбирать ситуацию. Вмешался он тогда, когда услышал высокий женский крик: «Отпусти!» Глаза словно кровью заволокло. В памяти всплыли духи — их туманные, пустынные образы, ужас. Ненависть, которую они питали к ним, была почти иррациональной. По-настоящему жестокой. Она росла со временем. Когда убивали товарищей. Когда приводили кастрированных пленных с отрубленными руками. Когда в один день удавалось встретить ребёнка с гранатой, который подорвался, убив вместе с собой целый отряд. Когда ты переставал видеть в закутанных в чадру существах людей. Они становились бешеными животными. Грис оказался на кухне тут же. Одним движением он скрутил непутёвого любовника и прижал головой об стол. Силы у него хватило — брызнула кровь, заливая собой белые салфеточки. Он вроде как что-то кричал, Валерий не разбирал. Он снова был в горах, в которых когда-то оставил душу. Военная выправка и годы тренировки не прошли зря. Ярость застилала лицо. Грис разбил ему лицо и вроде как сломал ребро. Валерий вышвырнул его из квартиры, в следующий раз пообещав убить. Разбрызгивая кровь по подъезду, мужчина сбежал вниз. — Спасибо, — тихо выдохнула Лина. Она опустилась на стул. Кровь лужей растекалась по столешнице. Салфетки размякли, становясь тонким слоем на поверхности. Жидкость мерно капала на пол, стекая вниз. Виноделова взялась за голову. Она закрыла лицо руками. Грис впервые видел её слёзы. Девушка тихо плакала, почти беззвучно всхлипывая в тишине кухни. От алкоголя Гриса шатало, он взял тряпку и, смочив её в раковине, принялся собирать кровь. Повезло, что стол не деревянный — иначе бы въелось, как революционные идеи в молодую голову, — ни с чем не отмоешь. А он знал толк в крови и в том, к чему она пристаёт больше всего. Наверное, Лина бы хотела задать вопрос, но он был бы неуместен, как и так много слов в их взаимоотношениях — они почти ничего не обсуждали, просто как-то было. Грис уловил это, ему почему-то захотелось сказать. Слова царапали горло, желая выйти наружу. — Ни одна тварь не смеет поднять на тебя руку, — он сказал это тише, чем рассчитывал, выжимая тряпку с кровью над раковиной. — Я не расслышала, — ещё тише добавила Лина. Она не могла не услышать. Лицо опухло и покраснело от слёз, глаза больно блестели от влаги. Девушка сидела, ссутулившись, плечи поникли. — В следующий раз я его убью. Грис так и не помнил, как разбивал его лицо в кровь, — глаза как застлало картинами из уже далёкого прошлого, но запах стоял в носу, как будто это было вчера. Лина смотрела на то, как кровь мерно капает со стола. Капля за каплей собираясь в алую лужу. Она взяла неиспачканную салфетку и вытерла ей нос. — Помнишь, как я тебе говорила, что все бандиты с больной бошкой? Так и оказалось. А я и понадеялась, — она махнула рукой. — И чёрт с ним, пусть горит синим пламенем. Спасибо тебе. Грис прошёлся розоватой тряпкой по столешнице, собирая остатки крови. Красноватая вода оставалась продолговатыми разводами на пластине. — Это тебе спасибо. Не знаю, что со мной было бы, если бы не ты. — Что-то было в этой привязанности почти больное. Лина спасла его, выкормила, приучила к рукам, как собаку, которая с оголтелой преданностью была готова защищать хозяйку. — Ой, уже начинаешь, — она фыркнула, словно всё это не имело значения. Дорожка из кровавых пятен шла к самой входной двери, через которую ретировался Женя, зажимая разбитое лицо. Грис вытер и их, с кропотливостью опустившись на колени. От водки перед глазами плыло, а голову кружило. Опьянение не отступало, зато перед носом стояли последствия. — Схожу переоденусь и выпьем чаю, — она вытерла щёки длинным рукавом. Только тогда Грис вспомнил, что у дивана так и осталась стоять наполовину пустая бутылка водки. Лина вышла уже закутанная в пушистый пеньюар — один из многочисленных подарков избитого любовника. Тоже красный, он будто подчёркивал красноту кожи. — Как давно? — Виноделова закурила, опустившись на тот же стул. Пояснения не требовалось. — С лета. Слишком сложно объяснить, почему. Одиночество? Безделье? Ревность? Он снова нырнул в эту зависимость, разрешая ей красть свои дни и месяцы, ночи. Давая забвение. Так он заполнял вдруг возникшую пустоту — не только в квартире. — Прости, — она и сама всё понимала, чай не дура. Лина вообще очень умной девушкой была — не по знаниям, а по жизни. Словно видела всё и знала, как у людей бывает и как они должны. — Спи сегодня со мной. Пусть от него и будет вонять перегаром — это нужно было им обоим. Жизнь вернулась на круги своя, закручивая снова в круговорот дел. Горе-любовник так и не появился, уйдя куда-то зализывать раны. Работа, товар в квартире, их посиделки, ремонт — они как-то тему не поднимали. А Лина теперь ночевала дома, за исключением своих поездок за границу. Грис не пил — словно совесть дожала. Даже в те дни, когда Виноделова была в отлучке, у него ни сил, ни желания не было купить бутылку, а она алкоголь дома не держала.

***

Близился Новый год — мандарины, хвоя и звенящие игрушки. На этот раз Валерий к семье не собирался. Бывает ведь так: живя в одном районе, они так и не пересеклись, словно бес водил по разным тропам родного города. Он знал, что его не ждут. Лина видела его поникшее лицо и всё понимала. Она так и не рассказала ничего о том, где сейчас её родители, и на вопросы просто уклонялась, ласково улыбаясь. К самому празднику увлекла унылого Гриса в предновогоднюю суету — выбирать подарки, готовить стол. Оливье, курица, колбасы… Чтобы Валерий не грустил, она вручила ему дорогой кожаный кошелёк. А сам Грис не знал, что бы мог подарить Лине: его деньги — это карманные, которые выделяла ему сама Виноделова. Стоило бы хотя бы прикупить цветов, но он и этого не сделал. Лина даже открыла на праздник бутылку шампанского — отмечали они вдвоём приход нового, 94-го года. Жизнь текла своим чередом: заморозки, затем оттепель, вещи… И Лина, которая, прикуривая сигарету, пилила на кухне ногти. Они как-то сжились, даже не заметив. Шёл уже второй год, и всё казалось таким правильным. Больше любовников у неё не появлялось. Поклонники были, но никого, кого бы Виноделова подпустила достаточно близко. Государственный аппарат понемногу просыпался после долгой спячки и, скрипя ржавыми шестерёнками, начинал работу, жалуясь несмазанными пружинами. Отрыв глаза, новая власть ужаснулась, что все сферы влияния, ранее принадлежавшие ей, захватила новая стихийная управленческая стезя, характеризующаяся ОПГ и прочими не самыми приятными вещами. Когда Грису впервые за последние пару лет зарплату выдали не провизией, а твёрдой валютой, он купил Лине цветы. Красные, как она сама. Не слишком большой букет — не как те, что оставляли ей поклонники, зато красивый. Виноделова даже удивилась. Она отвлеклась от подпиливания ногтей, которое стало для неё своеобразным ритуалом, и поставила букет в хрустальную вазу. Казалось, ему удалось даже удивить Лину. Когда цветы уже совсем пришли в негодность, Грис думал купить второй букет, но милицейская зарплата была слишком мизерной. Пришлось смириться. Лето. Один из жарких летних дней, когда даже Виноделова надевала платье и не мёрзла в нём к ночи. Лина вернулась домой поздно, когда даже долгий июньский день перешёл во тьму. Она захлопнула дверь, бросила сумку и нашла Гриса — бессовестно пьяного — в своей гостиной. Он лежал на диване с отвратительно покрасневшими ушами и бутылкой водки в руках. Валерий перевёл мутный взгляд на Лину, скривился от отвращения к самому себе. Снова алкоголь, снова выпивка. Мычая что-то невнятное, он попытался сесть. В глазах всё плыло, мир крутился, как в калейдоскопе. Лина не ругалась. Она просто зажгла свет: — Что случилось? Грис закрыл глаза руками, не в силах сдержать слишком сильные эмоции. Всё рвалось наружу — страх, понимание собственной ошибки и стыд. Ужасающий стыд за самого себя. Это мерзко — то, каким он в очередной раз предстал перед Виноделовой. Алкоголик. Семья была во многом права. — Пей, успокойся и скажи, что случилось, — она говорила спокойно. Грис видел красивые руки перед собой — со стаканом воды и активированным углём, хоть какой-то абсорбент, чтобы сбить опьянение. Её голос был мягким, как у терпеливой матери. Не ругала, не кричала, хотя могла. Странные у них были отношения… если их вообще можно было назвать таковыми. Перед глазами вновь предстали старые сцены, которые остались запечатлёнными на подкорке навсегда. Запах гари и песок. Влага выступила на глазах, но пьяный мозг так и не понимал до конца, что это — гремучая смесь страха и стыда. — Мы вышли на след. Одного из наших неделю назад застрелили — это было предупреждение. Сегодня пропал мой напарник. Они мстят, — это всё, что мог сформулировать пьяный мозг Гриса. — Кто они? — «Корона». Лина ничего не сказала. Она всё поняла. Только проснувшийся государственный аппарат начал свои попытки ликвидировать вторую параллель власти, но пока удавались только жертвы. Виноделова это предполагала. Подтянув стул к старому серванту, она достала из фарфоровой бабушкиной сахарницы пачку иностранных купюр, перевязанных резинкой. Она должна была пустить их на закупку, а может, просто откладывала. Пересчитав молча деньги, Лина подошла к телефону. Виноделова склонилась над старой телефонной трубкой, ища нужный номер в блокноте. Белое платье с цветами как-то по-особенному украшало её. Она перестала быть похожей на себя, не подходила к городу. Как будто этот сарафан был создан специально для моря. — Здравствуйте, Сурен, это Виноделова. Вы меня знаете. Грис наблюдал за ней невидящим взглядом, улавливая обрывки слов из диалога. Она договаривалась о сумме. И вдруг Валерия прошибла мысль. Лина положила трубку и, подойдя к нему, опустилась рядом на диван. — Ты поработаешь на Сурена. Может, стоило бы задать вопрос, что-то уточнить, но подобное казалось лишним. Да и что он спросит? А что она ответит? Грис работал на Сурена. Точнее, помогал прикрывать его дела. Времена такие — штатный мент уже нужен. Ему претила эта работа, но что поделаешь. Ещё больше претило то, что его вновь вытянула Лина. В очередной раз спасла. Самого Аравеняна он видел всего пару раз, но даже этого хватило, чтобы понять: Сурен — человек далеко не приятный. Он пугал самим своим существованием. Что-то было не так даже в его взгляде. А ещё Валерий видел последствия его дел — то, что оставалось от тел и автобусов, полных невинных. Мерзко? А по-другому и нельзя.

***

Страна менялась. Пришёл новый год, и его время работы на Сурена тоже кончилось — тот нашёл себе птичку покрупнее. Государство уже всерьёз занялось преступностью, которой расплодилось непозволительно много. Грис медленно шёл по карьерной лестнице. У него была чуйка — а может, это было не чутьё, а знание схем. Возможно, Грису просто везло. Ветеран, прошедший войну и заработавший награды — было в нём что-то почти неживое. Слишком многое видели его глаза, чтобы он мог удивляться хоть чему-то. Валерия заметили: прибавка к зарплате и даже служебный автомобиль, заменивший старую, подаренную ему Линой машину. Виноделова же занялась ксероксами — просто возить товар стало нерентабельно, потому она нашла свою стезю и не прогадала. Под её началом открылась небольшая фирма: сначала с одной, а затем и с парой машин. Преступность в городе планомерно выкашивалась, становилось безопаснее. Кого убивали, а кого на долгие годы закрывали в тюрьму. Кто поумнее — накинув на себя дорогой костюм — обратился в политики. Но уличного рекета стало меньше, дышать стало свободнее. Они так и жили в этой двухкомнатной квартире. Когда у Гриса появились деньги, он стал чаще дарить цветы — целыми корзинами алых роз. Виноделова переквалифицировалась в бизнесмены и всё так же их содержала, но Грис старался: покупал продукты или заправлял её машину, пусть и с казённой кормушки. Ему снились кошмары — долгие и ужасные, полные крови, отрубленных конечностей и раскалённого песка. Грис регулярно просыпался в холодном поту, а Лина его успокаивала. Приступы агрессии иногда заканчивались плохо, но и это Виноделова понимала. Просто в какой-то момент нашла ему психотерапевта и отправила к нему без лишних слов. Со временем Грис даже научился куда-то ходить, чем-то интересоваться, но только в компании Лины. Она водила его по выставкам, музеям и даже на гонки. Каким образом Виноделова получила ВИП-проходку ещё и «плюс один» — вопрос совсем другой. Окружающие уже давно считали их парой, которая почему-то отказывалась фиксировать свои отношения. Но без Лины он всё равно боялся появляться — слишком некомфортно, слишком много людей. Его нелюдимость чаще принимали за угрюмость и справедливо опасались. По мере роста зарплаты он покупал всё более и более красивые подарки для Виноделовой: туфли, серёжки, платья, браслеты. Кольца он боялся дарить, словно в них было слишком много смысла, который он боялся показать, боялся быть отвергнутым. Лина подарки принимала, улыбалась и дарила сама, хотя он считал это ненужным — она и так подарила достаточно в те дни. Иногда в её новом деле бывали проблемы и перебои с деньгами, тогда их быт брал на себя Грис. Как-то, когда во время очередного рейда её товар задержали на границе, Валерий влез сам и, чисто своей корочкой работника внутренних дел, заставил пропустить. Когда Грису давали генерала, с его стороны была только Лина. Зато она улыбалась шире всех и была рада больше всех. Родне он не писал, а они и не интересовались. Пару раз Грис порывался сообщить маме о достижениях, но Лина быстро отбила это желание. Виноделова понимала больше — как-то больше в жизни понимала. Родственнички, отказавшиеся даже на Новый год приглашать, сразу слетятся, узнав о генеральской зарплате и чинах. Во время праздника она стояла вместе со всеми жёнами работников комитета. Как-то никто и не спрашивал свидетельства о браке. Красивая, снова на каблучках и в пальто, с красными губами, она после церемонии заобнимала бедного Гриса так, что у него подкосились ноги. Могла ли представить себе Виноделова, когда подбирала пьяного участкового, что будет сидеть в его кабинете в самом центре? Очень вряд ли. – Тебе теперь осталось только подождать, пока Геннадий Павлович уйдёт на пенсию, – Лина, слегка шатаясь, прошла в кабинет. В руках она держала огромный букет красных роз, которые Грис подарил ей по случаю своего награждения новым чином. Темнота окутывала кабинет — просторный, со своим шкафом, столом и даже диваном для посетителей. К кабинету прилагалась и молоденькая секретарша с нескончаемыми чашками кофе. Грис не включил свет — так они и остались в этом приглушённом мире, где всё становилось серым и чуть приятнее, чем под резким светом ламп. – Лина, – начал Валерий. Он скинул с себя парадный китель — ничего, уборщица повесит в шкаф, — и фуражка полетела туда же. – А что? Ты самый лучший из отдела. Геннадий уже стар, его держат только из почтения к долгой службе и ждут, когда официально можно будет отправить на пенсию. Она опустилась в кожаное гостевое кресло и положила тяжёлый букет рядом с собой. За целый вечер она успела устать — на каблуках, в платье. Лина была рада этой приятной, тяжёлой усталости. Грис молчал. – Выпьем, когда ты станешь главой комитета, а я скажу: «А я же говорила». – Я присмотрел одну квартирку, – начал он, перескочив на другую тему. – На берегу реки, почти центр, до дворца спорта десять минут пешком. Лина вскинула бровь — её о таком никто не предупреждал. Она откинулась назад, убирая волосы. Хотелось закурить, но всё же это показалось не очень уместным в новом кабинете. – С чего это ты так решил? – У меня хорошая зарплата, к тому же нам положены особые льготы. Почему бы и нет? Лина улыбнулась. Она выглядела уже не так молодо, как в день, когда они увиделись впервые: морщинки по чуть-чуть появлялись на лице, напоминая о прошедшем времени и бессонных ночах. Виноделова ничего не замазывала, не гналась за тем, чтобы молодиться. Лина выглядела взрослее, и от этого казалась ему только краше — уже не девочка, а женщина, владелица логистической фирмы. Он отчётливо осознал, что любит её. Очень любит. За всё, что она сделала для него, и за то, какая она есть — со всеми своими минусами и плюсами. Он видел в ней идеал. – А сколько комнат? – Я хочу четыре, но там есть разные варианты, с разными видами. Съездим, посмотрим. – Ничего себе, четыре, – она устало улыбнулась. Весь ужас был позади. Грис стал выглядеть лучше — синяки под глазами уменьшились, щетина, красивая одежда. Его взгляд всё ещё пугал людей, но он больше не выглядел несчастным или потерянным — он выглядел как генерал, даже в одной рубашке. С армейской выправкой. — Выберешь, какая планировка тебе понравится больше. Знаешь, я давно хотел сказать, — он набрал воздуха в лёгкие. Предлагать такое Лине раньше он не решался: алкоголик с ПТСР, который живёт за её деньги и которому она всё покупает, сейчас — генерал внутренних дел с перспективами. Они знакомы дольше десяти лет и живут вместе столько же. Слова давались тяжело, они прилипали к языку. — Ты самое лучшее, что было в моей жизни; если бы не ты, я бы ничего не добился и, скорее всего, просто бы спился. Ты самый умный и невероятный человек, которого я знаю, — он опустил глаза в пол; говорить это и смотреть ей в глаза было невозможно. Лина почувствовала уже что-то неладное, она изменилась в лице, сведя ноги вместе и сжав руки. — Давай поженимся. Тишина стала тяжёлой, каждое её мгновение шло годами. Лина медленно поднялась с дивана и подошла к Грису. Каждый шаг таких каблуков по полу бил по голове набатом. Он наконец решился поднять на Лину взгляд. — Прости меня, — тихо сказала она, касаясь рук Гриса перед собой. Она сжала его ладони. — Ты очень важен для меня, но нет. — Почему? — выдохнул он еле слышно, все силы ушли. Перед ним проносились мысли, воспоминания картин их жизни вместе. — Я не могу, Лера, — ласково сказала она, пытаясь сделать голос как можно мягче, но в этой тишине слова резали. Так Лина называла его дома, только для своих. Это было таким уменьшительно-ласкательным, когда успокаивала. — Скажи мне, почему? Что не так? — Дело во мне, я не хочу брака. Я не стану относиться к тебе хуже. Грис не выдержал: он вырвал ладони, которые она гладила, из её рук и вылетел из кабинета. Лина тяжело вздохнула, глядя ему вслед. Эмоции переполняли; услышать этот отказ было тяжелее всего. Невыносимо — хотелось кричать и разбить кому-то лицо. Может, стоило сказать, что у неё не может быть детей, может, рассказать что-то. Но это словно было бы лишним. Он бы согласился и никогда не иметь детей, лишь бы быть рядом с ней; она не хотела портить ему жизнь и обременять себя браком. Она подожгла сигарету — стоило перекурить, иначе у неё и самой сорвутся нервы. Натянет, как канат, и просто выстрелит ей же самой в лицо. Дым давал хоть как-то перестать чувствовать реальность. Лина подошла к столу, в полутьме она нащупала рукой коробочку. Чего ещё стоило ожидать. Кольцо — золотое, инкрустированное бриллиантами; ничего красивее она в жизни не видела. В центре располагался большой рубин — красный камень, словно символ её самой. Выполненное на заказ. Лина внимательно его оглядела — сердце сжалось. Это был самый чистый рубин, который ей доводилось видеть.

***

Они так и разъехались — молча и без слов. Квартиру в том доме Грис всё-таки купил — не четырёх-, а двухкомнатную, и не для себя, а для Лины, в благодарность. Себе он прикупил в соседнем доме просторные апартаменты. Общаться они не перестали: Валерий нуждался в ней, как в воде или воздухе, и Лина к нему привыкла. Она по-прежнему ездила с ним на мероприятия, а он помогал её бизнесу и предупреждал, с кем не стоит работать. Когда, как и предвещала Лина, он стал главой Комитета внутренних дел, они отмечали это тоже вместе, только уже не вдвоём — в их круг втискивались новые люди, которых Грис старательно привлекал. А Виноделова и не обижалась — она всё понимала. Вскоре Грис женился на девушке, только что окончившей институт. Она была намного младше его. Лина сразу сказала, что из этого брака ничего путного не выйдет. — Она ищет деньги и статус, Лера, а ты человек сложный. Не будет она терпеть твои приступы, алкоголизм. Это молодая девочка, — сказала Виноделова на кухне своей новой квартиры, ремонт в которой ей тоже оплатил Грис. — Она не выдержит. Грис её не послушал и женился. О том, как у них идут дела, Лина никогда не спрашивала, но по лицу Валерия всё понимала — просто была тактичной. Такие темы болезненны. Зато у него родились двое детей — погодки. Даже такой хмурый человек, как Валерий, улыбался им и был по-настоящему рад. Хотя, как оказалось спустя какое-то время, дети с ним не ладили: то ли боялись, то ли сам Грис не умел находить общий язык со своими детёнышами. Со временем молодая жена перебралась куда-то в тёплые края, забрав с собой и их. Как-то оправдала это климатом и болезнями. Они снова остались вдвоём, хотя и в большем окружении людей: разговоры, дела, Лина — уже живущая в кабинете, и мероприятия, которые они снова посещали вместе. Своих детей Виноделова не завела и семью тоже не нашла. Так и осталась потаённой холостячкой и подругой главы Комитета внутренних дел.