Отголоски прошлого

Все члены Ордена смотрели на Арабеллу, будто перед ними стояло само прошлое, ожившее и ставшее плотью. — Сядьте, — мягко, но твёрдо сказал Дамблдор, указывая ей место рядом с собой. Арабелла неохотно опустилась на стул, оглядывая собрание. Их взгляды были разными: шок, любопытство, подозрение. Только глаза Сириуса горели настоящим огнём. — Если это не иллюзия, — прорычал он, — если вы действительно моя тётка… Тогда скажите правду. Почему все документы семьи стёрли ваше имя? Почему мать говорила о вас шёпотом, будто вы позор рода? Арабелла сжала губы. Серебряные глаза сверкнули. — Позор рода?.. — тихо повторила она. — Нет. Я была их гордостью. И страшной ошибкой одновременно. Муди стукнул костылём. — Говори яснее, девчонка. Мы все тут не ради красивых загадок. Она подняла взгляд, и в нём промелькнула боль, слишком живая, чтобы быть ложью. — Том Риддл. Он учился со мной. Он был… он был моей любовью. Моим женихом. В комнате раздался шум. Минерва ахнула, Люпин прижал руку к губам, Тонкс побледнела. Сириус резко оттолкнул стул и вскочил. — Что?! — его голос сорвался на крик. — Ты… ты любила его? Ты была невестой Волан-де-Морта?! — Он не был Волан-де-Мортом тогда, — выдохнула Арабелла. — Он был Томом. Умным, жестоким, опасным… но и человеком. — Человеком? — Сириус почти плевался словами. — Он убил моих друзей. Он разрушил семьи. Он уничтожил всё, к чему прикоснулся! Арабелла закрыла глаза, и по щеке скатилась слеза. — Я знаю. Поэтому я и ушла. Но сердце… — она положила руку на грудь. — Сердце всё ещё помнит его таким, каким он был. И, клянусь, никто не ненавидит то, кем он стал, больше, чем я. Дамблдор поднял ладонь, обрывая спор. Его глаза мерцали, словно он видел глубже остальных. — Ваше возвращение не случайно, Арабелла. Возможно, именно вы — та нить, которая соединяет прошлое и будущее. И возможно, только вы знаете его слабости так, как не знает никто. Сириус отвернулся, ударив кулаком по стене, но ничего не сказал. Арабелла смотрела на лица вокруг — и впервые поняла: её прошлое больше не принадлежало только ей. Оно становилось частью борьбы, что вела вся магическая Британия. — Простите, но… — Гермиона снова не выдержала и посмотрела на Арабеллу. — Если вы тётя Сириуса… вы должны быть… старше его родителей. Но вы выглядите… моложе! Арабелла лишь мягко улыбнулась. — Для меня время остановилось. Но я всё та же, какой была, когда ушла. Гарри и Рон переглянулись: её слова звучали слишком просто для тайны, что витала вокруг. На Гриммо-плейс царила тишина, лишь потрескивал огонь в камине, отбрасывая рыжие отсветы на лица собравшихся членов Ордена. Арабелла сидела у стола, будто вцепившись пальцами в край стула, и её взгляд был устремлён куда-то сквозь стены. — Я так много упустила… — тихо произнесла она. — Иногда кажется, что всё это — сон. Я помню, как мы смеялись в библиотеке, как спорили с Септимусом, как Долохов и Лестрейнджи устраивали друг другу пакости, а я вмешивалась, чтобы они не разнесли всё крыло… Я помню Вальбургу и Друэллу, мы дружили, делились секретами. Даже Том… — её голос дрогнул, — был тогда другим. Она замолчала, и в комнате повисла тяжёлая пауза. Сириус откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. В его взгляде сквозило сомнение, но и сочувствие тоже. — Ты должна понять, — начал он медленно, — того мира больше нет. Многие из тех, кого ты знала… стали совсем другими. Арабелла подняла на него глаза. — Расскажи. Я должна знать. Сириус глубоко вдохнул, словно набираясь сил. — У твоего брата Сигнуса и Друэллы родились три дочери — Беллатриса, Андромеда и Нарцисса. Арабелла нахмурилась. — У Сигнуса… дочери? Но я их не помню. — И не можешь помнить, — резко сказал Сириус. — Ты была в забвении. Но они твои племянницы. — И какими они стали? — спросила она с надеждой, которая тут же угасла в её глазах. — Беллатриса — безумная фанатка Волдеморта, одна из его самых верных. Замужем за Родольфусом Лестрейнджем. Нарцисса — жена Люциуса Малфоя, тоже на стороне Тёмного Лорда. А Андромеду вычеркнули из древа — она вышла замуж за магглорожденного. Арабелла прижала ладонь к губам, её глаза наполнились слезами. — Боги… я их никогда не видела, а теперь должна принять, что они — чужие. Одни — безумцы, другая — изгнанница… Сириус нахмурился. — Да. И ещё… Я тоже твой племянник. Сын Ориона и Вальбурги. Арабелла резко повернулась к нему. — У Ориона и Вальбурги… сын? — Двое, — горько усмехнулся Сириус. — Я и Регулус. Только Регулуса больше нет. Он погиб, поверив, что сможет остановить Того-кого-нельзя-называть. Она закрыла лицо руками. — У меня были племянники… и я даже не знала об их существовании. Сириус тихо добавил: — Добро пожаловать в наше время, тётя. Теперь ты знаешь правду. Арабелла медленно опустила руки. Её глаза блестели, но голос зазвучал твёрже: — Значит, я вернулась не зря. Пусть мир изменился, пусть прошлое стало легендой — но я здесь. И, если уж я потеряла десятки лет, то хотя бы оставшиеся проживу, защищая тех, кого ещё можно спасти. Члены Ордена слушали молча. Даже Золотое Трио — Гарри, Рон и Гермиона — переглянулись, не решаясь прервать. Они смотрели на Арабеллу с изумлением, словно на живое эхо другой эпохи. — Расскажи ещё о школе, — тихо попросила Гермиона. — О тех временах… Арабелла улыбнулась сквозь слёзы. — Хорошо. Тогда слушайте. Я расскажу вам, какими мы были, прежде чем мир превратил нас в чудовищ. И все склонились ближе, ловя её слова. Арабелла сидела у камина, и лица слушателей — старых членов Ордена и юных — будто растворялись для неё. Она говорила не им, а себе самой, вглядываясь в огонь, будто тот мог вернуть ей годы, утекшие в небытие. — Я помню Хогвартс… шестьдесят лет назад, — начала она, и даже Дамблдор чуть подался вперёд. — Моих братьев — Сигнуса и Ориона. Они были такими гордыми, такими уверенными. Сигнус любил спорить, постоянно доказывал, что умнее всех, а Орион — более скрытный, но ещё упрямее. Мы часто ссорились, но они всегда были рядом. Она улыбнулась, но глаза её оставались печальными. — Том Риддл… — её голос чуть дрогнул. — Он был особенным. Умный, обаятельный, харизматичный. В нём было что-то, что манило, хотя я видела и тень. Он… ухаживал за мной, но никогда не позволял себе открыться до конца. Всегда играл роль. И всё же в его взгляде я иногда замечала что-то настоящее. Сириус нахмурился, но промолчал. — Родольфус и Рабастан Лестрейнджи, — продолжила Арабелла, — они были весёлыми сорванцами, вечно смеялись, подшучивали. Антонин Долохов… он относился ко мне уважительно, потому что мы оба учились в Дурмстранге. С ним я могла говорить открыто, и он никогда не смеялся надо мной. Абраксас Малфой… был гордым, иногда высокомерным, но справедливым на дуэлях. А мои подруги — Друэлла Розье и Вальбурга Крэбб… вместе мы могли перевернуть школу. Она рассмеялась тихо, но смех тот прозвучал горько. — Но самой близкой мне была моя сестра… Цендрелла. Сириус нахмурился. — Цендрелла? В нашем древе её нет. — Конечно, нет, — кивнула Арабелла. — Родители вычеркнули её имя. Она попала на Гриффиндор. Её сначала учили дома, но потом она настояла на Хогвартсе. Я же сначала училась в Дурмстранге, а потом перевелась сюда. Родители злились на неё, они считали её позором семьи. Но Цендрелла… выбрала любовь. Она полюбила Септимуса Уизли. И сбежала с ним. — Септимуса? — удивился Сириус. — Моего деда? — Да, — грустно улыбнулась Арабелла. — Они были счастливы вместе. И пусть родители отвернулись от неё, я всегда помнила, что она — моя сестра. Слушатели переглянулись. Золотое Трио затаило дыхание, словно впервые услышало историю, которую скрывало само время. — Тогда мы были детьми, — тихо закончила Арабелла. — Мы смеялись, ссорились, дуэлировали, строили планы. Никто не думал, что однажды эти мальчики и девочки станут теми, кого вы знаете сейчас. Её серебряные глаза сверкнули. — Для меня они всё ещё те, кто сидел со мной за длинными столами, спорил и шептался на уроках. Я не знала их жестокими. И не перестану помнить другими. В гостиной «Гриммо» оставались лишь Арабелла и Золотое Трио. За окнами сгущалась ночь, а пламя камина отбрасывало на стены тени, похожие на движущиеся фигуры. Гарри наконец решился: — Вы знали его… Тома Риддла. Но теперь он… вернулся. Молодым. Красивым. Не таким, как в рассказах. Каким он был тогда, в школе? Арабелла долго молчала, словно вспоминая прошлое сквозь толщу лет, проведённых в забвении. — Он всегда был обаятельным. Сильным. Умел произвести впечатление. Его слушали, даже когда не хотели. Но… я видела и другое. Том был чужим. Чистокровные семьи принимали его неохотно. Он держался особняком. Гермиона наклонилась вперёд. — Но почему? Он же выглядел безупречно, умел быть обаятельным… Арабелла усмехнулась. — Внешность — не всё. За его маской всегда скрывалась тень. Родольфус и Рабастан Лестрейнджи рассказывали, что ещё в приюте дети смеялись над ним, сторонясь. Даже в Хогвартсе он чувствовал себя не своим. Она на мгновение замолчала, затем добавила почти шёпотом: — Но больше всего он боялся смерти. Этот страх жил в нём всегда. Сильнее жажды власти, сильнее амбиций. Я видела, как он замирал, когда разговор заходил о ней. Он прятал это за идеей силы и вечности. Рон нахмурился: — И ради этого он дошёл до… того, что сделал с собой? Арабелла опустила глаза. — Да. Ради этого он готов был пожертвовать всем. Даже собой. Даже любовью. Гарри почувствовал, как в груди что-то кольнуло. Он вспомнил отражение в Зеркале Еиналеж, воспоминания о своих родителях, ночные страхи… и понял, что его и Тома связывает одна вещь. Оба знали, что такое одиночество. И оба боялись потери. Гермиона с тревогой наблюдала за ним. — Значит, его слабость всё та же, — тихо произнесла она. — Он по-прежнему боится смерти. Даже если теперь снова молод и силён. Арабелла подняла голову. Серебряные глаза блеснули в свете пламени. — Красота, сила, вечная молодость — всё это иллюзии. Но страх… страх в нём настоящий. И именно он приведёт его к падению. Арабелла на миг замолчала, словно решая, стоит ли говорить дальше. В комнате было тихо, только потрескивал огонь в камине. — Он… пытался удержать меня рядом, — наконец прошептала она. — Том не умел любить так, как обычные люди. Его привязанность была собственнической. Он хотел, чтобы я принадлежала только ему. Но… я видела в нём трещины. Видела, как он разрывается между страхом и жаждой власти. Гарри непроизвольно сжал кулаки. — И вы ушли? Арабелла кивнула, её голос дрогнул: — Я поставила ему выбор. Либо я, либо его путь. Я верила, что смогу убедить его отказаться от этой тьмы. Но… он выбрал силу. И тогда я сбежала. Она отвернулась к окну, её лицо осветила луна. — Когда я уходила, он всё ещё был Томом. Человеком. Но когда я вернулась… остался только Волан-де-Морт. Рон поёжился. — Звучит, как будто он… был одержим вами. Арабелла горько усмехнулась. — Так и было. Но одержимость и любовь — не одно и то же. Гарри всё это время молчал. Его сердце билось слишком быстро. Слова Арабеллы будто зацепили невидимую струну в его душе. Одержимость. Страх смерти. Желание удержать любой ценой. Всё это было страшно знакомо. Он едва заметно кивнул, словно про себя, и впервые осознал: между ним и Тёмным Лордом действительно есть невидимая нить. Гермиона заметила его выражение и тревожно коснулась его руки. — Гарри?.. — Всё в порядке, — ответил он, хотя сам не был уверен. В комнате вновь воцарилась тишина. Все переваривали услышанное, и только потрескивание камина не давало звукам исчезнуть совсем. Вдруг раздался знакомый скрипучий голос: — Мисс Арабелла?.. Все обернулись. В дверях, кланяясь так низко, что едва не касался пола, стоял Кикимер. Его глаза, огромные, круглые, блестели слезами. Арабелла моргнула, не веря своим глазам. — Кикимер?.. Домовик, всхлипывая, подбежал к ней и обвил её ноги своими тонкими руками. — Кикимер помнит! Помнит добрую мисс Арабеллу! Маленький Кикимер тогда ещё не умел правильно гладить вещи, мисс защищала его от гнева госпожи Блэк и от криков господина Блэка… мисс была добра к нему! Арабелла опустилась на колени, осторожно обняла его, словно боясь спугнуть. — О, Кикимер… я и не думала, что ты ещё жив. — Кикимер служит дому Блэков… всегда… — домовик дрожал, но в его голосе звучала несказанная преданность. — Кикимер знал, что мисс вернётся. Кикимер чувствовал кровь Блэков… Сириус, который обычно только ворчал на домовика, ошарашенно замер. Впервые он видел Кикимера таким мягким, почти счастливым. — Никогда не думал, что услышу от него столько ласки, — пробормотал он, и в голосе звучала не привычная насмешка, а лёгкая растерянность. — Я всегда была добра к нему, — тихо сказала Арабелла, всё ещё гладя домовика по голове. — Для меня он всегда был не слугой, а… частью семьи. И на миг, среди тяжёлых разговоров о войне и тьме, в доме на Гриммо вернулась искорка тепла.