Глава 7

После бессонной ночи мне хотелось, чтобы мне просто оторвали голову, потому что та неимоверно громко гудела, мешая мне наслаждаться возвращением в этот мир. Даже завидывалось сильно Вэнь Нину, которого связали и оставили в подвале, там хотя бы не было этого солнца, которое мешало мне спать. А связать моего друга пришлось из-за того, что тот, едва ступив на эту землю, решил, что можно сойти с ума, поэтому пришлось связывать его и Цзыдянем, и верёвками, и цепями. Я пробовала его успокоить играя на самодельной флейте, призвала же его специально ей, но он так себя вел, что складывалось ощущение, что в первый раз он прибежал на её зов исключительно, чтобы надавать пиздюлей мне за ужасную игру. — Странные у вас в Пристани Лотоса традиции, — фыркнула раздраженно от бессонницы я, сидя под дубом и глядя на Цзян Сижуна, наследника Юньмэн Цзян. Он смотрел на меня. Слишком пристально для вежливого хозяина. Не то чтобы неприятно, но… будто видел перед собой не меня, а кого-то другого. Взгляд был заворожённый, почти потерянный. — Госпожа Мо, вы ещё не присутствовали ни на одном празднике на Пристани Лотоса, — сказал он, и его спокойный тон был настоящим подвигом самообладания. Каждое слово он взвешивал, будто боясь спугнуть. — Разве вы можете судить о наших традициях? — Зато я уже поучаствовала в квесте «Узнай, как зовут мать наследника Пристани Лотоса», — закатив глаза, ответила ему. — И самое удивительное, я держусь на самых отдаленных позициях во всей Поднебесной, потому что все знают эту информацию, кроме меня. — Вы довольно много узнали информации о матушке, но так с самого утра не догадались кто она, — парировал он, и в его ровном тоне послышалась странная нота. Будто он вкладывал в эти слова какой-то скрытый смысл. — Если для вас знание того, что она умерла много лет назад и то, что она являлась законной женой Цзян Ваньиня уже куча информации, то я могу вам пособолезновать, когда вам придется учиться в Гусу Лань. Три тысячи правил это гораздо больше двух размытых пунктов. — Четыре тысячи правил, — поправил Сижун, садясь рядом в позу для медитации и рассматривая меня также внимательно, как и я его. — Ну да, — закатила глаза ещё один раз, решив, что больше делать так не буду, потому что начинает болеть мозг от головокружения. — Старейшинам Лань же у себя больше нечем заняться, сидят в своей резиденции, да правила новые придумывают. Поди, перечислили все виды улыбок, которыми нельзя светить на их территории? — Не совсем так, — мотнул он головой, но взгляд не отвёл. — Все правила довольно разнообразные и четкие, но короткие. Это чтобы не дать нарушителю обойти что-либо, если он своё действие назовет иначе. «Не стоит забывать о морали», «Не стоит забывать о справедливости», «Не стоит забывать о традициях». Вроде, одинаковые, но с другой стороны, если нарушитель что-то сделает не так, то уже не сможет оправдать себя. — Ха, — вырвался у меня нервный смешок. — А оправдывать себя у них можно? Или уже и это запретили? — Правило номер три тысячи двести четырнадцать: «Если вы не совершали ничего, то в будущем улики на это укажут и вам будут принесены извинения лично от главы ордена». — Насколько мне известно, то главой сейчас является Цзэу-цзюнь, а это добрейшей души человек и чести, он не тот, кому будет стыдно произнести искренние извинения человеку, если тот правда ничего такого не совершал. Будь главой у них Цинхэн-Цзюнь или старейшина Лань Цижэнь, то это уже другое дело, первый был вечно заперт, то второй слишком консервативен. Сколько не хвали учителя Ланя, как преподаватель он великолепен, как человек, вот тут уже вопросы. Для него честь это соблюдение кодекса и всех правил на стене послушания, для бывшего же главы честь вообще что-то не существующее… — Почему? — вдруг спросил он, и в его голосе прорвалось что-то настоящее, голое, без намёка на спокойствие. Он даже пододвинулся чуть ближе. — Про осуждение Цинхэн-Цзюня? — приподняла бровь. — Ему ещё при жизни Лани все косточки перемыли, несмотря на правило «Не сплетничать». Осудить его можно за слишком романтичный характер и отсутствие чести. Его трагедия состоит в том, что он не смог быть верным ни одному из понятий чести: ни долгу мстить за учителя, ни долгу защищать любимую женщину до конца. Его честь была сломлена этим конфликтом, и результатом стала не жизнь по принципам, а бегство от них через самоизоляцию. Вдобавок, никому доселе не известно, как чувствовала себя его жена в браке, было ей хорошо или она ненавидела его всей душой, и предпочла бы смерть жизни с ним. — А если бы он убил свою жену? — очень любопытно рассматривал Сижун меня. — Было бы более милосердно для неё, — лишь вздохнула я. — Быть запертой в тюрьме, без возможности из неё выбраться, при этом быть с человеком, который тебя любит, но ты его позоришь одним существованием рядом… Я бы такого не вытерпела. Умоляла бы казнить меня, бросив в лавовое озеро, лишь бы не мучиться. — Ааа… — протянул парень, касаясь сгиба пальцем подбородка, явно о чем-то задумываясь. — Жизнь ради любимого человека и детей, разве не важнее собственной свободы? — Ты никогда не сможешь понять этот момент полноценно, пока в него сам не попадешь. Сколько угодно можно строить дискуссий на эту тему, но человек никогда не знает, как поведет себя в критической ситуации, когда будут на кону стоять важные для него вещи. Тут за несколько мгновений можно даже сойти с ума, некоторые убьют себя, потому что выбрать не смогут. Вот твой отец, у него был выбор: восстанавливать орден или защищать свою шицзе, которая совершила ужасное деяние. Важные условия, орден важен, он является хоть и героем войны, но в главную тройку его не взяли, не имеет за собой сильных людей, нет связей, всё держится исключительно на нём, на него уже надеются люди, которые присоединились к нему во время «Аннигиляции Солнца», дом в пепелище, денег нет, груз вины за то, что практически один выжил, мёртвых не вернуть, живых надо кормить. Какой выбор он сделал? — Убил шицзе, — четко проговорил он. — Убил? — переспросила я, четко прокручивая у себя момент смерти, где Цзян Чэна рядом даже видно не было. — Убил, — подтвердил парень. — Убил… — тяжело выдохнула. — И кто это сказал? — Этот факт известен всему миру заклинателей. — Я спрашиваю, кто этот слух первым пустил, а не о том, кому это сейчас известно. Вэнь Нин вон тоже для всего мира заклинателей был известен как тот, кого в пепел обратили, но ничего, бегает до сих пор. Или я, известна в Ланлин Цзинь, как обрезанный рукав, который был ещё и извращенцем, а также приставал к своему сводному брату, Гунъяо. И что? Я по определению не могу быть обрезанным рукавом, так как тело женское, — подняла голову, показывая отсутствие кадыка. — Насчет остального, ничего не скажу, нет даже доказательств, что я была в этот момент в твердой памяти и здравом рассудке. Сижун замер, его взгляд, до этого полный любопытства и намёков, стал пустым и растерянным. Слова «извращенец», «не в здравом рассудке» висели в воздухе, как ядовитый туман, и он, воспитанный в строгих понятиях чести Цзян, явно не был готов к такой прямой атаке на свою реальность. Он медленно поднялся, не говоря ни слова, его поза была по-прежнему безупречной, но в глазах плескалась детская растерянность, кивнул мне, короткий, почти механический жест, и развернулся, уходя прочь от дуба. Я закрыла глаза, прислонившись головой к шершавой коре. Гул в висках никуда не делся, а лишь усилился, превратившись в монотонный и навязчивый звон. Теперь к нему добавилась знакомая, едкая горечь на языке, и комок, подступивший к горлу, мешал сглотнуть. «Вот и всё, ребенка спугнула, надо было молчать…» Тень, упавшая на меня, была густой перекрыла солнце. Я не открывала глаз, но кожа на лице и руках ощутила резкий перепад температуры, от тёплых солнечных лучей к холодной тени. Воздух вокруг сгустился, наполнившись запахом озона и дорогих духов, которые всегда витали вокруг него. — Наследник Цзян уже получил свою порцию яда на завтрак? — пробормотала, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Или вы пришли добавить? — Что ты ему сказала? — голос Цзян Чэна прозвучал прямо надо мной, низкий и ровный, но в его ровности была та самая опасная сталь, что предвещала бурю. Звук его голоса отозвался низкой вибрацией у меня в груди. — Что меня считали обрезанным рукавом и извращенцем, — произнесла я, медленно открывая глаз. — Отправлял его уже в Гусу Лань для обучения, раз правила штудирует их? — Ему пятнадцать, — голос Цзян Чэна прозвучал резко, будто удар клинка. — До официального приглашения в Облачные Глубины ему ещё год. Если, конечно, он вообще туда поедет. Я медленно открыла второй глаз, встретившись с его горящим взглядом. Зрачки у него были сужены, а в глубине глаз бушевали знакомые фиолетовые молнии. Моё собственное сердце заколотилось в ответ, ударяя по рёбрам изнутри. — Напряжённые отношения? — уточнила я, поднимая бровь. — Между Юньмэн Цзян и Гусу Лань? Или между тобой и им лично? Его пальцы непроизвольно сжались, и я заметила, как побелели костяшки. Сухожилия на его руке напряглись, как тетива. Цзыдянь на его пальце не сверкал, но от него, казалось, исходила сдерживаемая энергия, от которой закладывало уши. — Орден Гусу Лань придерживается определённой позиции, — сквозь зубы произнёс он, избегая прямого ответа. — Позиции, которая не совпадает с интересами Юньмэн Цзян. Мой наследник не будет учиться у тех, кто считает наши методы… черезмерными. В его голосе прозвучала та самая, знакомая мне до боли, яростная гордость, смешанная с глубоко запрятанной обидой. Он не сказал, в чём именно заключалась эта «позиция», но мне не нужно было спрашивать. Речь шла о методах Саньду Шеншоу, о его безжалостной охоте на последователей тёмного пути. — Понимаю, — тихо сказала я, отводя взгляд. Ладонями я ощущала шершавую кору дерева, и это было единственной точкой опоры в мире, который начал медленно плыть у меня перед глазами. — Значит, будешь учить его сам? Всем премудростям управления орденом? Он замер, и тишина между нами стала тяжёлой. Мой вопрос висел в воздухе, невысказанное обвинение, которое он, тем не менее, услышал прекрасно. — Я научу его всему, что должен знать будущий глава Цзян, — его голос прозвучал тихо, но с убийственной твёрдостью. — Чтобы он никогда не попал в зависимость от чужой силы, мог защитить то, что ему дорого своими руками. — Своими руками… — я повторила шёпотом, и в горле снова встал ком. — Это… разумно. — А ты, — он сделал шаг вперёд, и теперь его тень полностью накрыла меня. От его близости по коже побежали мурашки, а в висках застучало с новой силой. — Ты будешь отвечать на мои вопросы. Без этих твоих шуток и увёрток. Почему твоя игра на флейте, которая призвала Призрачного генерала, звучала так, будто тебя саму режут? — А ты сам попробуй сыграть на ужасно сделанной самодельной флейте, — выдохнула я, чувствуя, как дрожь поднимается от кончиков пальцев к локтям. — Тут даже если у тебя есть куча опыта, получится просто отвратительно. И тут наш диалог прервал перепуганный голос. К нам по дорожке, спотыкаясь о собственные ноги, бежал молодой адепт в фиолетовых одеждах, его лицо было бледным, как мел. — Глава Цзян! Глава Цзян! — он едва не рухнул на колени, запыхавшись. — Орден Ланлин Цзинь!.. Глава Цзинь Гуанъяо прибыл! Он… он у главных ворот! Цзян Чэн медленно, с убийственной плавностью повернул голову к посланцу. Его взгляд, только что прожигавший меня, теперь был способен испепелить и этого несчастного. Даже не глядя на него, я почувствовала, как изменилось давление воздуха — стало трудно дышать, словно перед грозой. — И? — одно-единственное слово прозвучало тише шепота, но от него у адепта задрожали колени. — Он… он требует показать Призрачного Генерала! Говорит, что до него дошли вести, что Вэнь Нин был унесен на нашу территории после ночной охоты! Он требует объяснений!