Say it

      — Скажи правду.       Яо задумчиво смотрела вдаль, перебирая мысли. Кролик терпеливо ждал ответа, на тот вопрос, говоря на чистоту, на который она могла и не отвечать. В конце концов, они враги друг другу, не друзья, чтобы делиться тайным и сокровенным. Но Яо задумалась.       Близился конец дня. Солнце клонилось к горизонту, скрываясь в водах токийского залива. Отражения небесного светила ярко поблёскивали в глянце воды, а небо окрашивалось поэтично красивым разнообразием красок. Чайки кричали то тут, то там. Спешащие с работы люди наполняли город гомоном жизни.       Они сидели на лавочке в парке с красивым видом на уходящий день. Очередной рабочий день проносился мимо, не успев махнуть на прощание. Мягкое тепло, оставляемое солнцем, последними лучами целовало кожу. Начинало холодать. Яо поежилась, поплотнее закутавшись в тонкую зип худи.       — Я боюсь зонтиков.       — Что?       — Что?       Они оба, гуль и следователь, уставились друг на друга, одновременно повернувшись. Немая картина: удивлённый и поражённый взгляд юнца и невыразительный, усталый девушки, будто не впервой изъясняться приходилось. Или то тяжесть абсурдности собственного страха давила на плечи?       — Ты просил правду — я сказала. Между прочим, никто об этом не знает больше.       — Ты так мне доверяешь. — С ноткой сарказма, повисшей в воздухе напряжением, бросил парень. Помолчал немного, обдумывая, а затем повернулся вновь. — Зонтики?       — Ага.       — Но я же видел, как ты шла с одним из… — гуль помедлили, пытаясь сопоставить сюрреалистичность с действительностью. Такого откровения ему на голову точно никто не сваливал. — зонтиков.       — Приходится. Что делать, если на улице дождь. — Равнодушно пожимает плечами та.       — Весомо. — Отрешённо кивает. И ведь и не поспоришь.       — Не спросишь почему?       Девушка косится на юношу, склонившись к нему чуть ближе. Легкая улыбка одним уголком губ, почти дружеская, проявляется сама собой. Ведомый чужим желанием, он спрашивает:       — Почему?       — Ой, как хорошо, что ты спросил. Уже думала, что никогда не спросишь, честно сказать.       Нарочито восторженно затараторила Яо, будто ждала эту возможность, как исповедание в грехах. Кролик фыркает, но слова поперёк не вставляет.       — Как-то в детстве я возвращалась домой с зонтиком в руках. Была жуткая непогода: дождь хлестал, как никогда, ветер выбивал меня у почвы из-под ног.       — Ты хотела сказать « почву из-под ног».       — Ага. — Отмахивается та, увлечённая своей историей. — Ну, и вот на меня налетает мощный такой порыв ветра и выбивает зонтик из рук. Он выворачивается, я пытаюсь его удержать и сама удержаться на ногах, но не получается: зонтик улетел, зонтика нет и я в луже. С тех пор я боюсь, ходить с зонтиками.       Смешок слева раздаётся тихо, почти незаметно, но острый слух уловил его. Насупившись, Яо повернулась к Кролику с миной праведного возмущения.       — Эй, некрасиво смеяться над чужими страхами! Я до сих пор боюсь, когда ветер подхватывает зонт во время дождя.       — Прости, виноват. — В знак капитуляции Кролик поднимает обе руки вверх.       — Теперь твоя правда.       — Я боюсь жуков.       — Понимаю. — Девушка кивает в действительности понимая, а не из рамок приличия и желания заполнить тишину словами. — А я пауков. Смотри, теперь снова твоя очередь.       — Мне не нравятся черви.       — Черви? Что плохого они тебе сделали?       — А что плохого тебе сделали пауки?       — Резонно.       — Резонно.       — Не повторяй за мной.       — Не повторяй за мной.       — Нет, это ты повторяешь за мной.       — Нет, это ты повторяешь за мной.       Глупости, ребячество и вспомнившееся лёгкость того, что зовётся юной беззаботностью — то невинное до чего не может дотянуться жестокость настоящего, — этим было общение с Кроликом. Словно вдохнуть утренний воздух, на рассвете, выйдя из душной комнаты, когда вокруг туман, а солнечные лучи пробиваются через него спасительными руками. Как выйти к морю, прервав петлю повторяющихся дней, и почувствовать капли влаги на лице, шум прибоя, жизнь гавани.       Дыхание перехватывало.       Минуя очередь Яо, парень продолжил.        — У меня есть близкие.       — Это хорошо.       Какая редкость — иметь близкого. Яо почувствовала укол зависти к Кролику. Неприятный и болезненный, он попал точно в яблочко, в намеченную прошлым цель, так любезно размаркерованную.       — А у тебя?       — Мм… Наверное, нет? — Девушка повернулась к нему с видом если не растерянности, то замешательства точно. Как если бы спрашивала непосредственно у него самого ответ.       Пожалуй, охарактеризовать свои взаимоотношения с окружающим людом — задачей казалось непосильной. Люди в окружении, безусловно, имелись. Проблема была не в их отсутствии, а в отсутствии мысли о том, чтобы их как-то принимать для себя.       Всегда было так: враг — есть враг, доверять никому нельзя, а нож всегда держать в кармане.       Были ли она и её коллеги близки? Яо не знала, что понимать под этим. Коллеги по оружию, чьё острие указывало в её сторону чаще, чем бы того стоило (метафорически), были. Был также и побратимый враг, что ныне любезно беседует день изо дня и бытует рядом, вероятно, сам того не осознавая.       Как, имея такую шаткую основу, возводить близкий круг?       Как понимать, что есть «друг», «близкий»? Яо этому никто не учил. Легче сказать: все враги, никому не доверяй и правым будешь. Возможно.       В любом случае, когда всё в жизни перемешивается вверх дном, появляется увесистая вероятностность того, что день грядущий не наступит, Яо судить не берётся есть ли у неё кто-то или же нет. Не до этого как-то.       — Наверное?       — Ну… Да, наверное. — Слова не желали ложиться на язык. Всё казалось не тем. На душе стало пусто. — Наверное, есть. Наверное, нет.       Яо хотела было вдаться в подробности, но подробности не хотели покидать её, затаившись сгустком тайны, припорошенной пылью. Может быть, когда-нибудь, но не сейчас. Сейчас слова не нашли нужного выхода.       — Я боюсь умереть.       — По тебе не скажешь.       Усмешка оседает горечью на губах. Парень бросает взгляд на носки своих ботинок. Яо тоже не решается смотреть на него. Откинувшись на спинку лавочки, смотрит на танцующий в воде блики — уже не солнца, но жизни вечернего города.       — Ты так говоришь, потому что видел меня лишь в бою.       — Ты неправа. Я вижу тебя сейчас. — Сказал он, не глядя.       — Нет, не видишь.       В голосе нет зла. Сказанное факт. Яо не чувствовала грубости за правдой. Правда была правдой, как её не представь. Она не понимала почему кому-то она может причинять боль. Неведомым органом восприятия она поняла — Кролика это задело. Дело было не в ровном дыхании, не в позе, жесте, движении. Она просто почувствовала это, как чувствовала ветер, блуждающий в волосах. Должно быть, понимать своего противника лучше себя самого стало её профдеформацией.       — Когда я тебя увижу?       — Ты бы этого хотел?       — Да.       — Чтобы подло убить меня?       — Посмотрим.       — Посмотрим, — с усмешкой передразнила Яо, улыбнувшись.       Она запрокинула голову к небу, всматриваясь в едва заметную россыпь звёзд. Световой шум проглотил их свет без остатка. Маленькие крупицы — всё, что оставалось лицезреть человечеству, променяв естественность на прогресс.       Гуль, подражая, всматривался в небо, запрокинув голову. Яо сложила руки на груди, посильнее закутавшись в одежду.       — Иногда я ночью всматриваюсь в небо, ища созвездия.       — Ты знаешь их расположения?       — Да, читал на досуге книгу о них.       — Читал на досуге…       — Хватит меня передразнивать.       Сколько бы настоящее не било наотмашь, Яо сложно уложить в голове образ сорванца и грубияна, и умудрённого опытом, обременённого не слабым умом юношу. Две разные личности — не иначе.       — Я тоже боюсь умереть.       — Я знаю.       Юноша поморщился.       — Не напоминай мне об этом.       — Хорошо. — Моментально ответила она, сама того не ожидая. Помедлив, не зная стоит ли говорить, она дополнила. — Понимаю твоё нежелание говорить.       Ему не требовалось большего, чтобы понять. Ахиллесова пята каждого воина — показать себя со стороны уязвимой, слабой. Оба они её облачили. Сначала был он — первопричина нынешних встреч. Потом настала её череда: каждая их встречала была ахиллесовой пятой.       Яо поняла это не сразу, а когда поняла, от правды уже скрыться не смогла. Хотела ли она?       — Почему ты не сдала меня?       — Ха-ха, — вырвалось невольно под мысленное «влюблена до беспамятства». Кролик повернулся на ней с немым вопросом. Елейным голосом Яо тихо проговорила, приблизившись лицом к лицу, — ты мне нравишься. Как бы я могла.       — Я серьёзно спрашиваю.       — Я серьёзно отвечаю.       Взгляд глаз цвета ночного неба мечется по всему лицу. Она почти физически ощущает недоверие и терпит, выжидает. Близость будоражит: опасность манила больше, когда выяснилось, что в её жизни нет места безопасности. Так если от неизбежного не убежать, то почему бы не побежать ему навстречу?       Такой логики Яо придерживалась всегда, но здесь она принимала дурной оборот. Вернее будет сказать, что её, опасности, здесь не было. Она давно перестала ощущаться желанием убийства, исходящим Кролика некогда. Будь они моложе, следователь с уверенностью могла ответь — Кролик желает её смерти, мучительной и особо жестокой.       Сейчас Яо не чувствовала этого. Намерение противника становятся прозрачны, спустя года битв. Бой носил характер прозаичный. Их обоих это устраивало. Они были противниками, но не врагами более.       Рядом с Кроликом Яо ощущала спокойствие. Именно этого не достаёт в постоянной ходьбе по душным офисам, проживания времени в не менее душных конференциях, собраний, написании нудных и бесполезных отчётов, скучных обходах районов, перемежающихся с битвами насмерть, что плещутся адреналином и страхом, стерильных лабораторий — полигонов испытаний.       Рядом с ним она дышала полной грудью. Она могла остановиться и перевести дух, перестав заполошно бежать без оглядки. Кролик дарил тихие моменты, нужные им обоим.       Яо не хотела, чтобы их встречи заканчивались. Она подозревала, что Кролик хотел того же, раз продолжал являться к ней. Пожелай он убить её — давно бы попытался сделать это. Уловки — то развлечения было не для него. Между ними имелся своего рода кодекс чести — если нападать, то нападать в открытую. Хитросплетение игр и интриг не могло зацепить души, подсознательно жаждущие покоя.       — Что ты понимаешь под этим?       — Под чем?       — Ты поняла про что я говорю.       — Неа, совсем ничего не поняла. Не мог бы ты уточнить?       — Любишь ты издеваться… — Выдыхает юноша уставши. Теплый воздух опалил лицо, кожа под толстовкой покрылась мурашками. — Что ты имела в виду, говоря, что я тебе нравлюсь? Зная тебя, это может значить что угодно.       — Какое интересное мнение у тебя сложилось обо мне. С твоей стороны, кажется, что я не в ладах сама с собой.       Кролик лишь хмыкает, верно, Яо попала в точку. На самом деле она это из без него знала. Многие видели её таковой, поскольку таковой она и являлась. Яо же не видела в этом проблемы. Что такого в том, чтобы быть не в порядке, когда сам мир не в порядке?       — Что ж… — Она поджала губы, смакуя момент. Не решаясь. — В этот раз ты оказался неправ.       Тишина. Шум волн давил звуком. Застывший взгляд Кролика пригвоздил к месту. Не заметив, Яо ощутила, как напряглись плечи и как чересчур сильно сжались ладони. Мысль мимолётная: «это от холода» успокаивала.       — Ты влюблена в меня?       — Об этом я не думала. — Справедливо заметила она, искренне удивившись вопросу. — Но ты мне нравишься — это точно.       Не надо быть знатоком в людского мироздания, чтобы понять — Кролику ничего понятно не было. То, как хмурились его брови и глубокая складка появилась между ними, как застыл взгляд и непонимание отображалось в нём отражением в спокойной воде — мимика говорила за него.       — Полагаю, ты тоже мне нравишься.       Что бы под этим не понималось.       — Как много у нас общего!       Кролик задумался, взгляд его стал глубоким, ищущим: он и здесь, и не здесь одновременно. Всматривается в Яо и надеется увидеть всё тёмные уголки души. Их плечи соприкоснулись легко и непринуждённо. Они нашли свои места. Они там, где и должны быть.       — Если бы я тебе не нравился, ты бы меня сдала?       — Какой предсказуемый вопрос. Мне уж подумалось, что ты перерос стадию предсказуемости.       — Не могла бы ты ответить на вопрос, пожалуйста.       — Нет. — Яо чинно кивнула. Её волосы коснулись лица юноши, щекоча. — Пожалуйста.       — Почему?       — Ну, во-первых, мне бы вряд ли заплатили за это больше, чем за обычную работу.       — Пф. — Кролик усмехнулся. Удивлённым он не был.       — Во-вторых, мне бы устроили выволочку, заставили писать отчёты, повинную, устроили бы казнь и безбожный самосуд коллеги. Согласись, звучит не очень.       — И почему меня это не удивляет. Деньги… — Глухо проговорил юноша, говоря больше сам с собой.       — В-третьих, я бы лишилась стабильного быта с хорошим противником. Согласись, мы притёрлись друг к другу. У нас отличный вайб. Я знаю твои слабости и сильности, а ты мои. А новый противник — это новый метч, поиск нового коннекта, дисконнекта. Слишком много мува в общем.       — Поиск чего?..       Яо удивилась и вид однозначно подала, изогнув бровь. Слэнг, полившийся из уст неудержимым потоком, — чистая откровенность и открытость. Это можно сравнить с тем, как дурость вылезает из чертогов естества, когда общение с человеком становится комфортным.       Яо неожиданно для себя осознала — да, ей комфортно с ним. Задней мыслью она понимала это, но осознать дело другое. Как мысль ударяющая в голову осенением — столь очевидное мелькало в жизнь ежеминутно, но от того и оставалось незаметным. Так бывает, когда что-то незаметное прячется на самом видном месте. Обнаружив его, ничего не поменяется, но мир переворачивается.       — А что ещё ты читаешь на досуге?       — Явно не то же, что и ты.       — У тебя телефона нет, что ль?       Кролик выразительно посмотрел на нее, как на человека, потерявшего все остатки ума. Яо поздно спохватилась. Грань личного она перешла.       Разумно было умалчивать детали личной жизни, как бы они не относились друг к другу, каким бы цели не преследовали, стороны баррикад разделяли пропастью. Кто знает, когда тайные встречи станут явными. Кто знает, ради чего они это продолжают. Яо давно не верит, что Кролик пытается выведать сведения CCG или убить её, или его преследует навязчивое чувство раскрытия анонимности.       — Поняла, поняла.       Яо отстранилась, вернувшись на свою половину скамейки, капитулируя. Поглядев в тёмное небо с минуту, выискивая там те самые созвездия, о которых говорил Кролик, она сказала:       — Ты хороший противник — вот что я хотела сказать.       — И ты весьма недурна.       Яо вернула ему насмешливый взгляд, которым он смотрел на неё.       Созвездий она так и не нашла. Крохотные точки звёзд заволокло искусственным светилом города.       — Мать или отец?       — М?       — Кто был гулем: мать или отец?       — Мне казалось в личное мы не лезем. — Тонко подметила девушка, поворчав больше для вида и вредность, нежели серьёзно разозлившись. — Отец. Коукаку.       — У моего тоже.       Тон Яо нейтрален, тон Кролика тоже. Но всё это — первый взгляд. Лёгкая нотка недосказанности оседает послевкусием. Яо это кажется странным и странно личным — весь этот разговор. С чего они вообще решили поиграть в «правда или действие», полностью упуская из виду вторую неизменную игры?       В недалёком будущем следователь чувствовала тревогу. Но то будет в будущем. Она знает, что будет, знает — сейчас ей здесь не место. До тревожного странный диалог, — каким бы опасным хождением по краю он не казался, — заканчиваться не спешил, а Яо его конец не торопила.       Наконец, оступившись, Кролик спросил:       — Ты не скучаешь?       Яо всё стало понятно. Флёр недомолвки выдал себя сам.       — Нет.       Равнодушность, отстранённость пугали. В ней не было эмоций, в словах не было смысла. Просто звуки, соединившиеся во что-то связное.       — Почему?       — Я не знаю как это. Мать, отец — эти слова ничего не значат.       Кролик смотрел на неё с какой-то неясной эмоцией на лице. Под каким углом не смотри — не разберёшь. Яо поёжилась от неудобства. Она знала, что у большинства слова «мать», «отец» — вызывали тёплые, нежные и радостные чувства. Наверняка, у юноши против имелись такие в нежном нутре, спрятанном за слоями чёрствости.       Они точно были. Яо их слышала.       — Ты говоришь, как о незнакомцах.       — Ага, похоже на то.       — Они были ужасными родителями?       — Ну и глубокий же у нас разговор получается. — Выдохнула Яо, закинув ногу на ногу. Она закусила губу.       — Мне прекратить?       Яо подумала. Посмотрела в его глаза в поисках ответов на вселенские вопросы, да так в них и заблудилась. Не взором, но сердцем чувствовалась важная нить. Важность момента.       — Они были глупыми и молодыми. Заводить ребёнка им точно не стоило.       Думая о них, Яо не могла сказать ничего иного. Предложения звучали нейтрально, не потому что Яо сохраняла нейтралитета, утаивая истинную природу своих чувств. Нейтральность и была чувством. Иного она не имела, а потому сказать более не могла. Говорить нечего.       — Мне жаль.       — Тю, — выдыхает девушка чересчур громко, привлекая внимание, — если бы не они, ты бы жил самой скучной жизнью.       Как того и рассчитывала Яо, её слова вызывают полуулыбку полуусмешку. Самое банальное приободрение, которое только можно было сказать, сказано и Яо ничуть не жалела об этом. Атмосфера натянутой неловкости, возникающий всякий раз, когда дело касается неудобной правды семейных перипетий, развеялась по ветру, оставшись где-то в прошлом.       — Вопрос напрашивается сам собой, мой милый юноша. — Юлила следовательно, прищурив глаза с улыбкой на губах. Она склонила голову на бок и повернулась полубоком. — Если хочешь на него отвечать, разумеется.       — Твой милый юноша? — Кролик повернулся к ней, сел полубоком.       Сегодня его волосы пребывают в милом хаусе от играющего с волнами ветра. Блеск фонарей, вспыхнувших по всему парку, отражался в глазах пламенем и омутом одновременно. Холодил и бросал в жар, как при самой жуткой болезни с температурой граничащей с бредовыми галлюцинациями.       Кожаная дублёнка смотрелась на нём как влитая. Облегающие джинсы легли второй кожей, небрежно заправленная в них тёмная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами — смотрелась оргазмично. Прямой нос, в меру пухлые губы и ложащаяся на них улыбка в купе с лисьим взглядом завершали очаровательный образ.       Ему шло быть собой.       Яо перманентно бесило то, что он знал это. Иногда раздражение вспыхивало бешенством и колкостями, иногда затихало, будучи заворожённым не хуже произведений искусства так ценных ей.       — Ну да, порой ты не милый — эт ты верно подметил.       Прошли те времена, когда они были угловатыми подростками. Только вот если Кролик чувствовал рассвет своих сил и молодости, Яо по-прежнему ощущала себя во всех ипостасях тем самым угловатым подростком, к которому её прибавилась неповоротливость не юных лет.       Тот самый неприятный звук, которые издавали её колени, отпечатывался в голове скрипом ногтей по школьной доске. Не так представлялся ей конец второго десятка.       Или его начало.       — Аято.       Улыбка сходит с лица Яо по мере того, как осознание укрепляется в голове. Она отводит взгляд, бросает его им в ноги, застывая статуей. Лихорадочно думает, что делать с предоставленной открытостью. Сотни, если не больше, сценариев смазанными пятнами вспыхивают в сознании: что может быть, что будет, что произойдет. Правда, преподнесённая внезапно, накатила тошнотой.       От предоставленного ей доверия Яо чувствует себя беспомощно.       Кролик не даёт опомниться, меняя тему на прежнюю, от которой столь бессовестно отклонился.       — Скучаю по обоим. Жалею время от времени.       Яо в тумане наблюдает, как носки чужих ботинок касаются её потрёпанных, любимых кедов. Юноша закинул руку на спинку скамейки, подперев кулаком лицо. Рой мыслей витает в сознание необузданным живым организмом. Замедленно восприятие обрабатывает сказанное. Яо переводит взгляд на него, загипнотизированно, бездумно.       Наблюдение воскрешает искру того самого бунтаря, каким он когда-то был — Яо подметила это совсем недавно. Сначала она не понимала, что таилось за немногословностью, краткостью и таинственностью. За хитрым взглядом, порой испытующим, порой говорящим, стоит сделать или сказать очередную дурость. Медленно, но до неё дошло.       — Ну скажи хоть что-то. Ты так напряглась, будто готова рвануть в CCG.       Только он сказал это и Яо стало казаться не такой уж плохой идеей — побежать со всех ног в CCG, где всё предсказуемо и думать излишне не стоит инициативы.       Имя — всё и ничего одновременно. Оно столько значит и абсолютно ничего не меняет. Яо укрывает гуля. Она не укрывает его в смысле буквальном, спрятав в неком тайнике, но она продолжает с ним видеться. Знает его лицо. Знает его запах настолько, что различить в толпе — проще простого. А теперь ещё знает и его имя.       О том, что имя фальшиво речи быть не может. Конечно, друг другу в отсутствии лжи меж ними они не клялись. Яо просто знала — они всегда говорят правду. Врать — не их прерогатива. Скрывать, умалчивать — все орудия, кроме лжи, хороши. Но ложь — мелкая гадина, — разрушит всё к чему не примени.       От того узнает ли она имя Кролика или нет величина её проступка уже не уменьшиться. Существенно она в полной заднице. Он? Может быть. О личном они не говорят.       — Ты меня бесишь.       — Я знаю, что это не так.       — О, — протяжно выдыхая со злой усталостью и тяжестью правды, навалившейся на плечи, — ты бесишь меня невыносимо.       Аято тихо рассмеялся.       — Я устала от тебя.       — Нет. — Качает головой гуль, явно забавляясь. Яо так и хочется стереть эту довольную улыбочку с его губ.       — Теперь тебе виднее устала я или нет?       — Ты могла прекратить это в любой момент, только сказав.       — А, да? Эт так работало? — Искреннее возмущение вырвалось из неё сарказмом. — А че ж ты раньше не уходил?       — Ты не просила.       — Нет. Я говорила тебе уйти.       — Я такого не помню. — Пожимает плечами беззаботно с самым невинным выражением лица, которое только видела у него Яо.       — Какой ж ты наглый!       — Я знаю.       Её злость забавляла. Улыбка, — совсем не сдерживаемая, надо сказать, — сказала всё без слов. Впрочем, злилась ли Яо больше, чем переживала, — она и сама не ведала.       — Теперь твоя очередь.       Яо поджала уголки губ, возмущение сеткой микро складок возникло у её глаз от сильного прищура. Перекинув ногу на ногу вновь, она намеренно стукнула его голень.       — Я хочу убить кое-кого.       — Почему?       — Узнаешь в следующий раз.       — Следующий раз… — Намеренно добавляет с томлением Аято. Ему всё веселее наблюдать за глухой злобой, не имеющей под собой искренности.       Яо всё равно, как это звучит. Всё равно на противоречия собственных же словах.       — Ага, приглашаю.       — Я приду.       — Кто бы сомневался.       В парке никого не осталось. Только они. Поблизости никого, свет одного из ближайших столбов мигал с частой периодичностью, создавая атмосферу противоположную безопасности. Вопреки здравому смыслу любого трезвомыслящего человека, который бы посчитал оставаться поздно ночью одной в парке наедине с гулем, питающимся тебе подобным — затея опасная, — Яо опасности не ощущала.       Беспомощность сопутствовала вечеру. Обречённость грустно волочилась на периферии.       Яо бессмысленно глядела на носки их обуви, механически стукая мысом о чужие ботинки. Иногда эти ботинки стукали её в ответ, стопы менялись местами, то смещаясь, то отдаляясь. Это продолжалось какое-то время, пока Яо не поймала себя на глупом разглядывании рук Аято. Её мыслительный процесс полностью отказал в работе, истратив все свои ресурсы. Необходимо было зарядить свои эмоциональную и умственные батареи, прежде чем приступить к новой изматывающей неделе сурка.       Яо встала резким порывом, собравшись с духом и остатками сил. Каким-то образом изначально невинный разговор, начатый, чтобы скоротать время, обобрал энергию до нитки.       — Пойду домой. Провожать не надо.       — Подожди.       Аято встал следом быстрее, чем Яо смогла бы придумать колкость в ответ или сказать, что ждать не собирается. Все колкости остались где-то в глотке, когда на плечи накинули тёплую дублёнку.       — Эт чё ещё?       — Отдашь в следующий раз. — Пропускает мимо ушей Аято, поправляя ворот, небрежно укладывая волосы и приглаживая их, после игр ветра.       Их глаза встретились. Рука Аято задержалась в волосах дольше положенного (если это движение вообще можно было считать положенным в нормальных ситуациях). Руки Яо метнулись к вороту и краю вещи, перехватывая поудобнее на плечах.       Яо заметила его движения сразу же. Потворствуя любопытству, Яо позволила касаться себя, позволила накинуть на себя чужую одежду, окутанную запахом, который не забыть вовек. Яо позволяла Аято быть рядом, позволяла подпускать к себе ближе, позволяла становиться ближе.       Она понимала зачем это делает. Догадывалась почему так поступает Аято. Знала, что последует за этим, но всё равно смиренно и с ожиданием ждала новых встреч с каким бы чувствами они после не расставались.       — Ты так и не ответил на вопрос.       — В следующий раз.       Аято подмигнул ей, прежде чем развернуться. Обе фигуры скрылись в ночи Токио. Сказанное сегодня не будет забыто.