Глава 3

Воздух в лекционном зале Облачных Глубин был густым… Я сидела с братом у дальней стены, под только что укреплённым на спинках наших столов небольшим талисманом тишины — одной из немногих практичных разработок нашего ордена. Пока он активен, наши с Вэем перешёптывания не долетят до ушей этих святош, что было единственным способом сохранить рассудок в их обществе. Вообще, никто из этого ордена мне не нравился. «Лекарство», принятое накануне, всё ещё теплилось в жилах, снимая остроту бессонной ночи, но не могло справиться с приступом чёрной, едкой скуки. Лань Цижэнь бубнил что-то о правилах, его бородка, казалась отдельным существом, живущим по собственному, ещё более строгому уставу. «Три тысячи правил», — стучало у меня в висках. «Три тысячи способов вытравить из человека всё живое, любую искру индивидуальности. В мире, где я родилась впервые, за такое бы судили за психологическое насилие над подростками. Здесь же это считается «благонравием». Обрывки мыслей из прошлой жизни приходили редко, словно сквозь плотную пелену. Я смутно помнила, что знала эту историю, знала этих персонажей, как вымышленных, сидя перед мерцающим экраном. Но сейчас Вэй Усянь, Цзян Чэн и сам Лань Цижэнь были живее меня, которая чуть ли не помирала в этих душных стенах. А те знания, стирались с каждым годом, оставляя лишь смутное ощущение дежавю, горькую иронию и тягостное предчувствие. Я была зрителем, который знает сюжет, но забыл все ключевые повороты, и от этого было лишь тревожнее. — Он сегодня особенно невыносим, — тихо, почти беззвучно, прошептал мой брат и вечный спутник по несчастью. Его пальцы нервно барабанили по столику из тёмного дерева. — Словно проглотил свинец вместо утренней каши. Или нашёл в своём свитке ещё пару сотен забытых правил. Я не ответила, лишь скосила взгляд в сторону группы учеников из Юньмэн Цзян. Вэй Усянь ёрзал на месте, его тёмные, живые глаза блуждали по залу, выискивая что-то интересное, какую-нибудь лазейку в этом царстве порядка. Цзян Чэн сидел рядом, напряжённый, как натянутая струна, с лицом, которое обещало брату неминуемую и суровую расправу сразу после уроков. Мне он был симпатичен именно этой прямолинейностью, отсутствием слащавой фальши. В нём не было приторного самодовольства Цзинь Цзысюаня, который сидел впереди, и от которого, казалось, даже его роскошные золотые одежды благоухали валерьянкой. Память, верная слуга моих обид, услужливо подсказала резкую боль в переносице и тот самый короткий, отвратительный хруст — «подарок» того самого Цзысюаня несколько лет назад, когда я, ещё не научившись полностью скрывать свой нрав, позволила себе колкое замечание в его адрес. Кулаки под столом сжались сами собой. — Смотри, — я едва слышно выдохнула, почти не шевеля губами, кивая в сторону Вэй Усяня. — Кажется, наш хулиган из Юньмэня скоро взорвёт этого старика изнутри, как перезревшую грушу. Держу пари, он не продержится и до полудня. Диди скептически хмыкнул, стараясь делать это как можно тише: — И чем ты рискуешь в этом своём пари, о прозорливый братец? — Я отдам тебе свой месячный запас того самого «лекарства». Брат усмехнулся, коротко и тихо: — Идёт. Хотя, зная твою щедрость, ты просто напоишь меня подкрашенной водой, а сама припрячешь всё самое ценное. Нашу тихую, рискованную перепалку прервал голос Лань Цижэня, обрушившийся, как удар гонга в храмовой тишине: — Вэй Усянь! Вся аудитория вздрогнула и замерла в едином порыве. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок почти неподдельного предвкушения. Шоу, наконец, начинается. — Ответь мне на один вопрос, — продолжил учитель, и его голос звенел, как затачиваемая о точильный камень сталь. — Навки, демоны, призраки и монстры — это одни и те же твари? Вэй Усянь, кажется, даже обрадовался возможности размять язык и встряхнуть этот застой. — Конечно, нет! — бодро выпалил он, и в его глазах вспыхнули весёлые огоньки. И понеслось. Он сыпал ответами, как из рога изобилия: о разнице между навками и монстрами, о родоначальнике Не как о мяснике, о сорте пиона Цзинь — «Сияние средь снегов». Зал затаил дыхание, заворожённый этой дерзкой эрудицией. Я видела, как Цзян Чэн силится сохранить на лице суровую, неодобрительную мину, но в глубине его тёмных глаз читалось почти братское одобрение. И даже зависть. — Умён чертёнок, — я позволила себе шепотом бросить брату, прикрывая рот веером, который приходилось тут вместо трубки носить, будто поправляя неудачно поставленную точку губами. — Жаль, что его ум направлен в основном на поиск приключений на свою и без того многострадальную задницу. — А у нашего скромного ордена есть такой? — мразно, но тихо поинтересовался Шуан Вэй. — Умный, я имею в виду. Не считая, конечно, тебя. — Есть, — огрызнулась я, не глядя на него. — Но ему приходится тратить все свои скромные умственные силы, чтобы его младший брат не сболтнул лишнего где ни попадя и не угробил их обоих раньше срока. Брат надул щёки, изображая обиду, но благоразумно промолчал, чувствуя, что зашёл слишком далеко. Тем временем Лань Цижэнь, видимо, решив, что Вэй Усянь чересчур легко отделался, задал свой коронный вопрос о палаче, восставшем в виде лютого мертвеца. Вэй Усянь на мгновение задумался, и учитель, с торжествующим видом охотника, загнавшего дичь в угол, набросился на него. — Ванцзи, скажи ему, что нужно сделать. Мой взгляд непроизвольно скользнул к той самой фигуре, сидевшей с неестественно прямой спиной у окна, куда падали мягкие лучи утреннего солнца — Лань Ванцзи, второй из «Двух Нефритов». Вчерашний ночной страж на стене, холодный и неумолимый, насколько известно по жалобам главного ученика Юньмэна. Он не повернул головы, его профиль был холоден и прекрасен, как резная нефритовая печать, хранящая вековые тайны. Его ответ прозвучал бесцветно, словно отлитый из самого чистого металла: — Правило трёх «У»: Упокоение, Усмирение, Уничтожение… Никакие отклонения недопустимы. — Никакие отклонения недопустимы, — я едва слышно передразнила его, крутя в пальцах свой платок, словно пытаясь задушить невидимого врага. — Как же я ненавижу эту догму, эту слепую веру в непогрешимость предков. В жизни иногда нужен именно неправильный, рискованный ингредиент, чтобы получилось нечто по-настоящему новое и великое. Они боятся ошибиться, а потому никогда не откроют ничего нового. — Ты опять о своём «лекарстве»? — язвительно, но всё так же тихо прошипел брат, делая вид, что внимательно изучает тексты на столе. — Я о прогрессе, глупец, — отрезала я, с силой отшвыривая платок в сторону сумки. — Они цепляются за старые, истлевшие костыли, боясь сделать шаг в неизвестность. Они строят стены, чтобы оградиться от хаоса, не понимая, что именно в хаосе рождаются звёзды. Вот разве у тебя бы твоё средство для сращивания костей работало бы, если бы ты добавлял только правильные ингредиенты? — Твой способ срастить позвоночник даже с неправильными не работает. И тут Вэй Усянь, этот безумный гений, решил сделать этот шаг. Прямо здесь и сейчас, на глазах у всего цвету будущего заклинательского мира. Он заговорил о четвёртом способе. О том, чтобы вскрыть могилы жертв, пробудить в них накопленную веками злобу и использовать эту тёмную силу против самого палача. В воздухе повисла шоковая, оглушительная тишина. Даже муха, жужжавшая у окна, казалось, замерла в ужасе. Я увидела, как Лань Ванцзи, наконец, повернул голову. Его взгляд упёрся в Вэй Усяня. «Кадрит видимо…» — нервным смешком проскочило у меня в голове. А Лань Цижэнь просто взбеленился. Он закричал, его аккуратная бородка затряслась от неистовства, и в Вэй Усяня полетели книги — тяжёлые, в кожаных переплётах, грозящие разбить голову. Я не смогла сдержать лёгкую, едва уловимую, кривую улыбку, спрятав её в ладонь, будто потирая усталый подбородок. — Что? — тут же уловил мою реакцию Шуан Вэй. — Тебе разве не жаль его? — Жаль? — я покачала головой. — Нет, ни капли, просто представил, как лет через двадцать этот сумасшедший из Юньмэна либо изменит весь наш мир до неузнаваемости, либо сожрёт его целиком, не подавившись. Или, что более вероятно, и то, и другое одновременно. — Значит, ты проиграл пари, — с лёгким злорадством напомнил брат. — Он взорвал его не до полудня, а прямо сейчас, на первом же уроке. Готовь свой запас, «братец». — О, заткнись, — буркнула я, но уже без прежней злобы. Наблюдать за этим разворачивающимся хаосом, за этим столкновением двух непримиримых мировоззрений, было куда интереснее и увлекательнее, чем слушать заунывные правила. Вэй Усянь, ловко уворачиваясь от летящих в него фолиантов, словно в опасной, но весёлой игре, продолжал нести свою «околесицу» о тёмной энергии, о том, что усмирение — это не главное, что нужно не блокировать поток, а направлять его. Он говорил о вещах, которые отзывались во мне смутным, но настойчивым эхом. — Он прав в самой сути, — прошептала я, глядя на разъярённого, багровеющего Лань Цижэня. — В самой идее нет ничего порочного. Изучать, пытаться понять, подчинить… Порочен может быть лишь её носитель, его намерения. Страх перед силой вот что делает её опасной. — Ты сейчас о нём, о Вэй Усяне, или о себе? — тихо, почти с трепетом спросил Вэй, и в его голосе прозвучала неподдельная, давно знакомая мне тревога. Та самая, что слышалась каждый раз, когда он заставал меня в анатомичке над очередным бедолагой, мертвецом, чей позвоночник я пыталась собрать в работоспособную конструкцию. «За меня, конечно», — язвительно подумала я. «Всегда за меня, потому что видит во мне того самого сумасшедшего гения, что вот-вот переступит черту». Эти святоши со своей ци могут срастить любую кость, но спина… Спина для них несущая ось, главный канал, святая святых. Они запечатывают перелом, как дефект на вазе, не понимая, что срастить это не значит вылечить. Застрявший миллиметр кости, невыровненный позвонок и человек навсегда обречён на боль или бессилие. Им не хватает нашей былой точности, наших металлических шин и чётких картинок. Они боятся «неправильных» методов, а я… я просто помню тот миг в истории, когда сломанный позвоночник перестал быть смертным приговором. Это знание навсегда отбирает у тебя право верить в безнадёжность». Я не ответила, просто смотрела, как Вэй Усяня, наконец, выгоняют из класса под возмущённые шёпоты, осуждающие взгляды и редкие, спрятанные ухмылки. Его спина, даже в этот момент, была прямой, а на губах, казалось, всё так же играла та же беспечная, вызывающая улыбка. Цзян Чэн сидел, покраснев от ярости, стыда и бессилия, сжав кулаки на столе так, что его костяшки побелели. «Держись, Цзян Чэн», — мысленно обратилась я к нему, чувствуя почти сестринскую жалость. «С этим ураганом в облике человека, тебе ещё не такое предстоит вынести. Тебе придётся строить дамбы, пока он пытается прорвать плотину. И я не знаю, кто из вас в итоге устанет первым». Когда дверь с глухим стуком захлопнулась за Вэй Усянем, в зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь свистящим дыханием Лань Цижэня. Урок был безнадёжно сорван, атмосфера отравлена на весь день. — Ну что, — обернулась я к брату, и в этот момент поймала на себе короткий взгляд Лань Ванцзи. Его глаза скользнули по моему лицу, задержались на мгновение, и так же бесстрастно вернулись к развёрнутому свитку на столе. — Похоже, наше пребывание здесь и правда будет… невероятно познавательным. Шуан Вэй лишь безнадёжно, сокрушённо вздохнул, предвидя все те скандалы в которые нам, скромным наследникам «незначительного» и нелюбимого ордена Яньцзюэ Шуан, волей-неволей придётся быть втянутыми по самую макушку. А я поймала себя на мысли, что впервые с момента прибытия в это пропитанное правилами и лицемерием царство, мне не было до смерти скучно.