Глава 2

Воздух в отведённой нам комнате в Облачных Глубинах был густым и неподвижным, словно его специально заперли здесь за нарушение какого-то правила о правильной циркуляции. Он пах старым деревом, высохшими чернилами и подавленными желаниями. Я распахнула окно, впуская внутрь влажную прохладу ночи и упрямые клочья тумана. — Запрещено шуметь, запрещено бегать, запрещено громко дышать, — пробормотала я, глядя на серебристую пелену. — А что насчёт запрета на то, чтобы сойти с ума от этой душащей тишины? Шуан Вэй, мой вечный спутник по несчастью, с грохотом поставил на низкий столик свою дорожную сумку. Звук прозвучал кощунственно громко в этой гробовой атмосфере. — Тсс, братец! — шикнул он с преувеличенным ужасом, но в его глазах прыгали чертята. — По правилу сто сорок семь: «Нельзя производить шум, нарушающий благоговейный покой ночи». Кажется, мой неосторожный стук только что оскорбил покой трёх духов, пяти предков и, кажется, того самого мотылька за окном. — Пусть подавятся, — я отвернулась от окна и принялась раскупоривать свою сумку. Мои пальцы с привычной ловкостью отыскали под стопками безликой одежды гладкий деревянный ларец. — Надеюсь, их благоговейный покой не нарушит аромат выдержанного рисового вина. Я извлекла две небольшие фарфоровые пиалы и поставила их на стол с таким видом, будто совершаю священнодействие. А для нас оно таким и было, единственное, что осталось от отца, что я не возненавидела всем сердцем. Брат притих, наблюдая, как я наливаю золотистую жидкость. Аромат, густой, сладковатый и терпкий, мгновенно наполнил комнату, бросив вызов аскетичному запаху сандала. — Ты уверена, что это хорошая идея? — тихо спросил он, хотя его рука уже потянулась к своей пиале. — Правило двадцать три: «В Облачных Глубинах запрещены любые опьяняющие субстанции». Если нас поймают… Лань Цижэнь, кажется, способен заставить нарушителя переписывать правила кровью вместо чернил. — Пусть попробуют, — я сделала первый глоток. Тёплая волна разлилась по жилам, смывая часть напряженности дня. — Это не опьяняющая субстанция, а лекарство, предписанное личным лекарем ордена Яньцзюэ Шуан для его наследника. — Лекарство от чего? От избытка здравомыслия в этом царстве лицемерия? — Вэй усмехнулся, но тоже выпил. Его плечи, до этого бывшие напряжёнными, слегка расслабились. — От бессонницы, — поправила я его, делая ещё один глоток. — Унаследованной. Помнишь, как отец впервые подал нам с тобой это «лекарство»? Мне было лет семь, тебе шесть. Он сказал, что это традиция, для крепкого сна и ясных снов. Я замолчала, глядя на дрожащую золотую лунную дорожку в своей пиале. «Традиция». Слово, которое в нашем роду всегда пахло не рисовым вином, а железом и предательством. — Помню, — голос диди стал тише. — Ты тогда чуть не поперхнулась, а я… я подумал, что стал взрослым. Он всегда видел в отце героя. Младший сын, обожающий своего могущественного родителя. Он не видел того, что видела я… или не хотел видеть. — Он трясся над нами, — продолжил брат, пытаясь, как всегда, найти оправдание. — Особенно над тобой. После… после того случая. «Случая». Какое маленькое, безобидное слово для того, что разорвало моё детство на «до» и «после». Случая, который окончательно похоронил во мне остатки той, другой души, и заставил стать тем, кем я должна была быть здесь. — Не надо, Вэй, — я поставила пиалу с таким звоном, что он вздрогнул. — Но, Шуи… — он редко называл меня по имени, только когда был серьёзен или напуган. — Он действительно изменился после того дня, стал более заботливым. — Заботливым? — мой смех прозвучал резко, как удар хлыста. — Он держал её в заточении до самой смерти! Нашу мать! Ты называешь это заботой? Воздух в комнате внезапно стал густым и сладким, словно испорченный мёд. Он напомнил мне тот день. Всегда, когда память возвращала меня туда, первым приходил запах: затхлый, тяжелый аромат увядших пионов и стоячей воды, приправленный чем-то кислым, больным. Мне было пять лет. Я бежала по бесконечным, похожим друг на друга коридорам нашей резиденции, спасаясь от надоедливой няньки. В пылу свернула не туда и очутилась перед высокой, тёмной дверью из красного дерева, украшенной сложной резьбой. Она была приоткрыта, и из щели исходил тот самый манящий запах. Любопытство было сильнее страха перед неизвестным, заставило меня толкнуть створку. Дверь бесшумно подалась, скользнув по гладкому полу. Комната оказалась огромной и красивой, как из сказки. Шёлковые занавеси цвета рассвета, расшитые серебряными журавлями, мягко колыхались от сквозняка. Резная мебель из чёрного дерева, лаковые ширмы с видами гор… Но вся эта красота была неподвижной, застывшей, как картина. Воздух не циркулировал, он был мёртвым и спёртым. А потом я увидела её. Она сидела на широком ложе у окна, спиной к свету, так что сначала я разглядела лишь силуэт. Женщина в роскошном одеянии из фиолетового шёлка, расшитого ирисами. Её чёрные волосы, лишённые каких-либо украшений, спускались на плечи беспорядочными волнами. Они были не растрёпаны, а просто… не тронуты гребнем. Она что-то негромко напевала, монотонно покачиваясь. Я замерла на пороге, заворожённая и испуганная. Её напев был странным, без мелодии, скорее похожим на заунывное чтение мантр. Затем она обернулась. Её взгляд медленно скользнул по мне, и пустота в её глазах вдруг сменилась стремительно нарастающим осознанием ненависти. Чистой, безоговорочной, животной ненависти. — Чудовище… — просипела она, и её голос был скрипучим шепотом, словно ржавые петли. — Я родила чудовище. Его чудовище. Я знала, что у меня есть мать, но отец говорил, что она очень больна и её нельзя беспокоить. В моём воображении она была бледной, но прекрасной, как фея из легенд. Женщина, смотревшая на меня, не была феей. Её лицо было исхудавшим, кожа настолько прозрачной, что проступали синеватые прожилки на висках. Но больше всего пугали глаза. Огромные, тёмные, как бездонные колодцы, в них не было ни мысли, ни осознания, лишь пугающая, застывшая пустота. Ей должно было быть чуть больше двадцати, но она выглядела на все сорок, измождённой, уставшей от самой жизни. Я не понимала, о ком она говорит, лишь стояла, вжавшись в косяк двери, не в силах пошевелиться. — Убирайся! — её крик был ледяным ножом, разрезающим мёртвый воздух комнаты. Она ринулась ко мне, как хищник к добыче. Её длинные, бледные руки с тонкими пальцами вцепились мне в плечи, тряся с такой силой, что зубы затряслись. — Убирайся отсюда! Не смей смотреть на меня! Ты его тварь! Его проклятие! Её дыхание пахло той же горечью, что и воздух в комнате. Весь мой мир сузился до этого искажённого лица, до этих безумных глаз, полных слёз от всепоглощающего отвращения ко мне. К своей собственной дочери, как я потом поняла. Позже, когда служанки, перепуганные до полусмерти, ворвались в комнату и оттащили её, а я уже стояла в коридоре, дрожа, нянька, рыдая, прижала меня к себе. Она гладила мои волосы, что-то бормоча утешительное. И вдруг её рука замерла. — Боже правый… — прошептала она, и её голос дрогнул от ужаса. Она отвела меня к большому полированному зеркалу в стене. Среди моих чёрных, как смоль, волос, у самого левого виска, ярким белым пятном выделялась седая прядь. Пятнадцать минут в той комнате, пятнадцать минут материнской ненависти выжгли её, оставив на мне свой след. Шрам, который нельзя было скрыть. Я не помнила, как меня унесли оттуда, но навсегда запомнила запах увядших пионов, хриплый шёпот, полный ненависти, и холодок зеркальной поверхности, в котором отражалось моё испуганное личико с прядью-напоминанием о том, что я нежеланное дитя, а проклятие отца, чьё имя я тогда ещё не могла связать с тем ужасом, что поселился в глазах моей матери. — Он сжёг всё в той комнате, — прошептала я, глядя в свою пиалу. — Все её вещи, велел слугам забыть и стал «заботливым». Он боялся, что его наследник, его великое достижение, сломается окончательно. Боялся, что вложение не окупится. Брат смотрел на меня с болью. Он не видел того, что видел я, а только покаявшегося отца. — Может быть, он и сам был сломан, Шуи. Он любил её. Говорят, она была не в себе с самого начала, после твоего рождения… Вэнь Жоха… — Не произноси его имя! — я резко встала, и пиала опрокинулась, золотистая жидкость растеклась по идеально отполированному столу, как пятно позора. — Не смей оправдывать его тем, что на него давил наш дорогой дядюшка! Он мог поступить иначе! Я тяжело дышала, чувствуя, как ярость поднимается по горлу. После чего схватила кувшин и налила себе ещё, уже не церемонясь. — Наш «лояльный» отец, — я выпила залпом, и алкоголь обжёг горло. — Который так ловко отделился от Цишань Вэнь при Вэнь Жохане, пока он у власти. Создал свой собственный орден из осколков, данных ему дядей за верную службу. Какой удобный момент он выбрал. Шуан Вэй вздохнул. Он понимал, куда я клоню, политика была той игрой, в которой мы были пешками с самого рождения. — Яньцзюэ Шуан за пятнадцать лет вырос. Мы уже не мелкий клан. У нас есть свои земли, свои ученики, свои ресурсы, — сказал брат. — И этого достаточно, чтобы дядя обратил на нас своё высочайшее внимание, — закончила я за него. — Он подминает под себя мелкие ордена один за другим. А мы? Мы ведём себя лояльно, льстим, посылаем дары, но ты думаешь, его это обманет? Он видит нас насквозь, и считает нас за отделившихся предателей. Мы — ширма, за которой отец пытается спрятать своё малодушие. И когда начнётся война, которую все чуют в воздухе, кого, по-твоему, размажут первыми? Нелояльных? Нет. Слишком лояльных, но недостаточно сильных. Орден, который однажды уже предал своего покровителя. Нас, Вэй. Нас сотрут в порошок, чтобы показать пример другим. В комнате повисла тяжёлая тишина. Туман за окном казался теперь не романтичной дымкой, а дымом от сожжённых деревень. — Что же нам делать? — наконец спросил брат, и в его голосе прозвучала усталость ребёнка, вынужденного играть во взрослые игры. — Выживать, — ответила я, наливая ему ещё вина. — Здесь, в этом оплоте добродетели. Мы должны быть идеальными учениками. Или, по крайней мере, казаться ими. Мы должны быть осторожны с этим, — я кивнула на кувшин. — Но и без него мы не сможем. Бессонные ночи, нервы на пределе… это сделает нас только уязвимее. Я подошла к своему дорожному мешку и вытащила оттуда небольшую, тщательно запакованую коробочку с благовониями. — Отец, в своей «заботе», предусмотрел и это. Благовония «Ясной Луны», они перебивают запах. А пустые кувшины мы будем спускать в озеро под покровом ночи. Правило триста двенадцать: «Не сорить на территории Облачных Глубин». Надеюсь, дохлые карпы не всплывут. Вэй смотрел на меня со смешанным чувством уважения и жалости. — Ты всё продумала. — Я должна, — я вставила палочку в держатель и чиркнула огнивом. Сладковатый, но с горьковатой ноткой аромат начал медленно вытеснять запах вина. — Потому что я наследник. Наследник ордена, который держался на заточении и предательстве. Наследник, которого ненавидела собственная мать. Наследник, который должен улыбаться в лицо людям, желающим его мёртвым, и пить своё «лекарство» в доме, где оно запрещено. Я подошла к окну и снова глянула на погружённые во мрак павильоны Гусу Лань. — Мы будем пить наше вино, Вэй, — тихо сказала я. — Мы будем жечь наши благовония, следовать их дурацким правилам, когда это необходимо. И будем помнить, кто мы и откуда, потому что если забудем, наш конец будет таким же тихим и незаметным, как смерть нашей матери в её позолоченной клетке. Я повернулась к нему. В свете единственной лампы седая прядь у моего виска отливала серебром. — А теперь пей. Лекарство, предписанное врачом. Нам нужен крепкий сон, завтра начинается наша война за выживание. Гусуланьцы нас осуждают за то, как наш отец поступил с нашей матерью, при этом также были рады избавиться от мадам Лань, которая тоже всю жизнь сидела тут в заточении.