Глава 2. Реальность

      Сознание вернулось к Джеймсу резко. Или, возможно, так показалось только ему самому. Пробуждение было далёким от спокойного: дыхание сорвалось в следующее же мгновенье от попытки сделать простой вдох. Горло спазматически сжалось. Грудь сильно сдавило, и к мужчине снова вернулась ослепляющая боль в черепе, от которой Сандерленд уже не смог сдержать надрывного крика. Нет. Даже не так. Ведь столь простой человеческий звук прозвучал во тьме абсолютно безобразно. Джеймс смог издать лишь гортанный громкий хрип, больше схожий с рёвом дикого животного, чем обычным зовом о помощи. Ведь заточённый попытался сделать это в следующий миг, подпитываемый адреналином. Он попытался позвать хоть кого-нибудь, даже прокричать чёткое «Пожалуйста!», но безуспешно. Тьма перед глазами, в очередной раз доказывающая отсутствие зрения, снова заполнила сознание Сандерленда. Ещё один гортанный рык, никоим образом не складывающийся в простые слова, вырвался из глотки, и Джеймс сгорбился, слабо сжал кулаки, в попытке нащупать хотя бы землю под своими руками. Или хоть что-нибудь, что давало ему ощущение законченности и пространства. Но и тут Джеймсу было максимально трудно сосредоточиться: у него не вышло даже не ощупь понять, где именно он находится. Пальцы онемели, горели от боли, и мужчина только отдалённо осознавал, что в действительности разодрал их в мясо. Всё его предыдущие попытки сорвать эту железную громадину с головы. Он с трудом ощутил и лоскуты ткани, лохмотьями свисающие с его ладоней, и какая-то часть него подумала о том, что это могли бы быть разорванные в клочья перчатки. И это заставило его вздрогнуть всем телом.       Перчатки? Нет, он никогда их не носил. Не его перчатки. Не его.       «Прекрати думать. Это бред. Ясно?» – мысль, которая в тот момент была ведром воды в мощном пожаре. Но это было единственное, за что Джеймс в тот момент попытался ухватиться. Метафорично, конечно.       Его руки поднялись кверху почти что отчаянно, снова наткнувшись на железные грани там, где должна была быть его голова. Казалось, пальцы на мгновенье потеряли всякую чувствительность от удара о нижнюю перекладину, и Сандерленд снова испустил тихий хрип. Джеймс не отрицал, что движение резкое, больше вызванное паникой и болью, и что нужно было в его состоянии вести себя более осторожно, пока он не привыкнет к габаритам нового тела, но это его мало волновало. Ведь непроницаемый грубый металл снова не дал абсолютно никакого шанса. Шлем, если его в действительности можно было так назвать, до сих пор ослеплял его. До сих пор был подобием жуткого саркофага на его блондинистой голове. Джеймс слабо прикоснулся к нему, провёл разбитыми костяшками, даже хотел ударить кулаком, но сдержался. Он не выдержит ещё одной сильной боли в стёртых в кровь пальцах. Только не так. Расплачиваться за это он будет позже, если, конечно, это самое «позже» вообще наступит. Ведь в тот момент Сандерленд думал далеко не об этом. Ужас накатывал на сломанный мозг волнами.       Это был не сон. Он до сих пор ничего не видит. Он слеп. Его голова заключена в железный шлем, одежда до сих пор не его. Он не может говорить, он до сих пор не может.       Он всё ещё в теле этого чудовища, чёрт побери!       Мысли проскальзывали резко и бескомпромиссно. Дыхание участилось, в особенности, когда Джеймс снова попытался сделать хоть что-нибудь, только бы немного ослабить давление на череп. И в тот момент ему было уже плевать на ощущения, на то, как его пальцы с самого пробуждения ноют, и как боль впивается тонкими иголочками под сломанные в кровь ногти. В голове была только одна навязчивая мысль, заменившая его надуманную веру в ожившую жену: снять шлем. Освободиться. Снять то, что причиняет такой дискомфорт. Что не даёт ему даже банально видеть. Сандерленд даже представить себе не мог насколько отсутствие зрения отвратительно и клаустрофобно ужасно. Он даже увидеть самого себя не может, не то, чтобы окружение, которое в тот момент лишь предположениями складывалось в его больной голове. Ведь он правда как слепой крот. Либо даже что-то похуже. И под «похуже» на языке невольно вертелось имя того, чью шкуру он теперь носил. Но назвать его по отношению к себе казалось почти что богохульством.       Он не это чудовище. Он не может таким остаться!       Он снова бил кулаками, хрипя от боли. Снова пытался кричать. Снова, хоть уже и не царапал, но проводил пальцами по железу снова и снова, в какой-то степени лишь мыслями и столь простыми движениями уговаривая себя не сорваться окончательно. Не начать биться головой о ту же стену, ведь он правда хотел это сделать. Почему-то начинало казаться, что это могло бы помочь ему разорвать шлем, если совершить несколько довольно мощных ударов. Но было чётко ясно, что это лишь больные мысли заточённого человека, что так отчаянно хочет вернуть свой человеческий облик. И, конечно же, продолжить поиски. Ведь это важно для него. Хоть и прямо сейчас, в боли и страхе, почти что в настоящей истерике, даже эта мысль начинала казаться неважной.       Только, как ни странно, порыв его отчаянного и агоничного безумия нарушили. Джеймс даже не сразу смог сообразить, что обращаются именно к нему, занятый попытками облегчить боль. Но в тот момент от услышанного голоса по его массивному телу пробежали ледяные мурашки. И только они, как и громкий призыв, заставили новорождённого Палача опустить дрожащие руки. Его трясло. Дыхание так и не восстановилось.       – Прекрати. Ты сделаешь только хуже.       Женский. Спокойный, и в то же время грустный, сильно ударивший Сандерленда в самое нутро. В особенности после всех этих смертей, всей той боли, которую он пережил, чтобы хоть немного продвинуться к встрече с покойной женой. Ведь этот голос был в тот момент идентичен тому, кого он так отчаянно желал найти. И разум пленника не был в состоянии угадывать, и даже пытаться найти маломальские различия. Слепой, не имеющий больше никакого ориентира кроме звуков и эха, боли и дезориентации, Джеймс в действительности услышал в этом простом тембре того, кого искал всё это время.       «Мэри?...»       Имя не произнесено вслух. Оно было буквально вырвано из его гортанного булькающего хрипа, словно предсмертный стон, протяжно и болезненно. Будто у утопающего, что так отчаянно желает уцепиться хоть за какой-то путь к спасению. И для обезумевшего за столько смертей Сандерленда, что не видел дальше своего носа и верил только в свою святость, эта была более чем очевидная реакция. Реакция, которая каким-то только чудом была распознана. И не сказать, что с радушием.       В наступившей тишине Джеймс смог распознать раздражённый вздох со стороны. Возможно, если бы он до сих пор мог видеть, он бы наблюдал меняющиеся эмоции на лице собеседницы во всех подробностях:       – Да сколько раз тебе уже повторять, а? – знакомый голос прорезал тьму снова. – Я не твоя Мэри, ясно?       Боже. Ну, конечно.       Из-под железного шлема вырвался разочарованный хрип. Действительно, на что Джеймс только надеялся, считая, что именно его покойная жена решила хоть каким-то образом почтить его своим присутствием, может, даже успокоить, заканчивая эту дурацкую игру в «Кошки-мышки», которую он ей и придумал? Да даже размышлять об этом прямо сейчас по-настоящему смешно. Это только в его мечтах, мыслях, потому как он снова отчаянно желал зарыть свой грех убийства в самые дальние уголки своей памяти и души. Бред сумасшедшего, проклятого мужчины, что прямо сейчас даже встать толком не мог. Не мог видеть, говорить, да даже просто протянуть руку, чтобы схватиться за что-нибудь. И почему он только так просто снова обознался, когда обещал себе больше никогда не путать их?! Почему он снова изменяет своим принципам, когда почти что божился?....       Джеймс сам не заметил, как слабо ударил по шлему, в том месте, где должен был быть висок. Раскалённая добела боль в пальцах заставило его резко вздрогнуть, почти что закричать. Господи, если бы он только мог прямо сейчас это сделать, он бы точно кричал до хрипоты. Но не тут-то было.       – Прекрати, сказала же! Ты настолько забывчив, что с первого раза не понимаешь?       «Заткнись….»       Он не мог говорить до сих пор, но мысль об этом была более чем яркой. Последнее, что он хотел прямо сейчас слышать в фоновом шуме боли и изнеможения, так это нравоучения от своего же плода воображения. Да и вообще с какой стати она прямо сейчас решила появиться? Всё то время, пока он умирал и возвращался в тех «точках сохранения», от этой блондинки в леопардовой мини-юбке не было ни слуху, ни духу, а тут на те, пожалуйста! Неужто она просто банально решила поиздеваться над ним, видя в какое именно дерьмо он увяз? В конце концов, после всего произошедшего, и его не самых охотных попыток в сторону её защиты, это была бы вполне логичная реакция, этакая «месть» за то, что он о ней не заботился, как должен был бы. Ведь зная характер этой молодой женщины, подобное никоим образом не стоит отрицать. И если это так, то Сандерленду это ну никак не нужно. Не поможет её нравоучение обрести зрение обратно, или сорвать эту железную громадину с его головы, или вернуть ему речь. Одно лишь раздражение. Раздражение, дрожь и боль.       – «Заткнись»?! И это вся твоя реакция? – Мария была более чем возмущена. – Да ты хоть понимаешь, что ты натворил?       «Я?..» – Джеймс лишь отдалённо осознавал, что она слышит его. Даже не смотря на его немоту, на крики, звучащие только в его голове, призрак Сайлент Хилла прекрасно понимал, что именно пытается ему донести создатель. Мария была связана с ним нераздельной нитью, как создание и творец, и это многое объясняло. Неудивительно, хоть и в то же время совершенно отягащающе: единственный человек, кто мог бы его прямо сейчас без проблем услышать, так это женщина с лицом покойной жены. Просто прекрасно!       Блондинка фыркнула:       – Ну не я же, в этот раз уж точно! Да ты посмотри в кого ты превратился!       Это было уже лишнее.       «Ты думаешь, я не знаю?!» – Джеймс резко поднял голову в шлеме, силясь смотреть в ту сторону, откуда исходил её голос, но столь простое движение заставило его гортанно взреветь. Кровоточащие пальцы снова схватились за перекладину внизу, сжав неподатливый металл, когда в следующий миг раскалённая добела боль прошла по его спине прямо в голову. Позвоночник, казалось, готов был в тот момент переломиться надвое от движения слишком уж большого веса на плечах. В несуществующих глазах мигнули вспышками зеленоватые круги.       Больно. Господи, как же больно….       – Знаешь, смотря на твоё неверие, я сомневаюсь. – Мария фыркнула, но, как ни странно, в этот раз её голос прозвучал куда мягче. – И давай-ка резких движений не делай. Ты не в том положении, если не видишь.       Последние слова прозвучали с холодной иронией. Конечно же, физически он ничего не видел. Если же судить метафорически, с точки зрения понимания ситуации, то здесь Джеймс банально не знал, что делать. Да и не до конца осознавал, что именно с ним, всё-таки, случилось. Что именно навлекло на него эту жуть. Почему он стал таким. Даже если некоторые догадки, бывало, да проскальзывали в его голове за несколько последних минут. Но такие слабые, больше направленные на самобичевание, что Сандерленд не хотел даже и раскрывать их сильнее.       Хватило ему уже. Просто хватило.       «Представь себе. Не вижу.» – злобно огрызнулся мужчина.       – Неудивительно. – Мария, никак не скрывая насмешки, хохотнула. И тут же спросила более тихо:       – Но если подумать логически, Джеймс, как думаешь, что с тобой произошло?       Логически. Да этот город, это место, возможность смерти и почти что мгновенного перерождения уже давно похоронили хоть какую-то логичность, которую только можно было бы себе представить. А эта танцовщица ещё пытается заставить Сандерленда поразмыслить над этим более подробно, выстроив какую-никакую цепочку событий. Да уму не постижимо, и Джеймс, не скрывая своей досады на этот счёт, даже высказал это мысленно. Но понимал, что Мария права: не смотря на отсутствие логики смерти, либо же воплощений самого города, его превращение в это жуткое существо имело какой-то смысл и какое-то действо за кадром. И этим действом вполне мог быть сам блондин в армейской куртке. Даже гадать не приходится. Но даже так… неужели это из-за того, что он так сильно злоупотреблял временными линиями?       Джеймс, более аккуратно в этот раз, попытался повернуть голову, опасаясь сильной боли:       «Я превысил лимит?..»       – Ты только так это видишь? – удивилась Мария. – Ничего больше не смущает?       «Но я же не убийца...» – простая, но такая укоренившаяся ложь прозвучала куда более отвратительно, чем блондинка могла себе представить. Молодая женщина сжала кулаки, борясь с желанием ударить собеседника прямо по железной голове. Это уже слишком.       – Ты сейчас серьёзно?       «Но я же…» – попытался было оправдаться Сандерленд в очередной раз, но Мария не дала ему.       – Не смей. Ты так сильно клялся ей в любви, а сейчас просто закапываешь и её, и себя, в попытке обелиться? – она понизила голос до шёпота. – Ты жалок, Джеймс.       «Но я не хотел!»       – А она, думаешь, хотела, чтобы ты так просто отбросил факт её смерти?!       Смешно, конечно, было говорить Марии о таких вещах, и она это прекрасно понимала. Рождённая желанием, основанная на всех недостающих характеристиках покойной жены, эта блондинка всегда огорчалась отсутствию внимания со стороны Джеймса и выбору только в пользу его супруги. Она определённо, как и сам Сандерленд, никогда не была святой и не пыталась быть таковой. Но как часть его души, которую Джеймс сам и создал, которая наблюдала за его безумием с перерождениями, она отказывалась так просто верить в то, что этот человек может настолько запросто вычеркнуть свою любимую, только чтобы не признавать свой грех. В особенности учитывая то, как много было разговоров, воспоминаний, клятв и простых слов «Я люблю её».       И где это теперь? Каким именно образом он решил похоронить эти слова, как и свой поступок? Каким только образом он пришёл к этому?       Плевать на безумие. Плевать на то, что он умирал так много раз, что не хватит пальцев на обеих руках для подсчёта. Это поступок низкого и сильно упёртого человека, но никак не любящего мужа. Блондинка в леопардовой юбке с трудом сдержалась, чтобы не вмазать заточённому в железе по-настоящему, воплощая давние мысли. А ведь он ещё удивляется, тому, что произошло с ним. Да никто, ни город, ни монстры, ни его преследователь, не смогли бы выдержать это. Уму не постижимо.       – Ты ненавидел её. Правильно я тогда сказала. – тихо произнесла Мария. В горле пересохло, и её голос под конец фразы сорвался на шёпот, но она знала, что Джеймс её прекрасно слышит. Ей даже не стоит говорить: надо, поймёт даже без слов, что именно она пытается ему донести. Даже если он не хочет. Даже если в тот момент единственное, что его по-настоящему волнует, так это его изменившееся тело и мир. Совсем как сейчас, когда в следующее же мгновенье Мария вздрогнула всем телом от неожиданности. Её пробил ощутимый тремор, от которого сознание резко помутилось. Реакция была до жути понимаемой, но такой же страшной.       Мощное существо перед ней хрипло взревело. Танцовщица ощутила тихую боль в висках, пока слышала крик, исходящий из самих глубин, и именно он вызвал неприятные ощущения в черепе блондинки. Словно бы кто-то прямо сейчас копался в её мозгу, в одно мгновенье, окрасив мир в ярко-красные тона. Как будто проклятая душа непроизвольно попыталась сдержать натиск, сама не понимая, каким именно образом. Словно бы открывая невидимую заслонку, которую всё это время, сам не понимая, сдерживал Джеймс. И о существовании которой он даже не подозревал, понятия не имея, как работает это тело. Ведь Пирамидоголовый в своём воплощении был не так-то прост. В психической связи тем более. Уж Мария это знает, с трудом сдерживая физически отягощающий порыв. Недолгий, длящийся всего несколько долгих секунд, но даже их было вполне достаточно. Боль была нескончаема. И никто прямо сейчас не пытался её унять, движимый своими желаниями касаемо ситуации: высказать всё накопившееся.       «Не говори ерунды» – и снова оправдание, пока Мария слышит, как Сандерленд говорит более надломлено и измученно. – «Если бы я её ненавидел, я бы не стал умирать снова и снова, в попытках найти её.»       Ну, конечно.       – А стоило ли это того? – она повысила голос, пытаясь почти что перекричать его мысленный голос. – Смотри, как ты теперь расплачиваешься! Этого ты хотел, да?!       «Я не хотел, сколько раз тебе повторять?!» – он выпрямился, с огромным усилием пытаясь принять вертикальное положение на неуклюжих, чужих ногах. И в тот же момент резко ударил по стене кулаком, сам не соображая этого.       Картинка в глазах Марии запульсировала, связь между ними снова вспыхнула, обожгла разумы обоих живых существ. И тут же стихла, сменившись пугающей тишиной. Палач перед ней конвульсивно вздрогнул, резко отдёргивая руку. Сгорбился, почти что истошно крича где-то в разуме Марии. Казалось, именно этот удар поставил что-то на место в слепом гневе заточённого в железе существа. Окружение в глазах блондинки перестало быть таким красным, пульсирующим и искажённым, словно бы альтернативный мир наяву. Оттенки вернулись в норму, тюрьма Толука вокруг снова наполнилась шумом воды откуда-то сверху, влажностью, исходящей от стоящих с двух сторон камер заключения. В сознании Марии проскальзывали теперь лишь отдельные обрывки фраз, которые в тот момент звучали более слабо и болезненно. Больше не было бравады. Только признание своей немощности на данный момент: костяшки снова горели огнём, как и разодранные пальцы. Джеймс не смог так просто это подавить.       Забавно и одновременно жутковато, конечно, было наблюдать за тем, как Пирамидоголовый, сидя на коленях, прижимает к груди сжатые кулаки, утробно дыша, пытаясь заглушить боль. Но Марии было далеко не до смеха. И не до насмешек. Даже если злоба от его оправданий до сих пор пульсировала где-то на грани её сознания.       А потом последовал тихий ответ:        «Ты не понимаешь…» – слова, снова заставившие блондинку сжать кулаки, еле сдерживая уже укоренившийся в душе порыв. Но она пыталась до конца сдержаться, осознавая, что насилие, даже такое малое абсолютно ничего не решит. А если же и решит, то ни коим образом Мария не застрахована от ответной ударной волны. В особенности от него.       «Не тебя лишили зрения. Не ты даже подняться не можешь, не понимая, где находишься. Тебе легко говорить»       – Вот только не смеши сейчас, Джеймс.       Словно бы он в одно мгновенье забыл, что она умирала от рук Пирамидоголового у него на глазах столько раз. Словно бы он забыл, как она кричала, и что она прекрасно осознаёт каково это умирать. И что не он один по-настоящему погибал, возвращаясь, пускай и невредимым, но с сильными потерями. И тогда у неё не было никакого осознанного выбора. Она умирала, не успевая добежать либо до лифта, либо не имея возможности обороняться в той камере. И у неё не было шанса, в отличие от Джеймса. А он ещё пытается предъявлять, по-настоящему слепо веря в свою святость.       Как же это наивно.       – Ты прекрасно знаешь, что не ты один такой несчастный. И только ты сам выбрал такой путь. – она начала обходить его полукругом, словно бы пытаясь высмотреть в его изменившемся обличье хоть какую-то пародию на прошлого человека. Не хуже коршуна над падалью.       – И только ты выбрал стать этим чудовищем. И ради чего? Ради Мэри? Ради повышенного эго? Или ради того, чтобы себе самому что-то доказать?!       Мария на мгновенье замолчала, мысленно считая до десяти, пытаясь, таким образом, немного расслабить свой лихорадочный разум. За этими разговорами, в особенности, с обезумевшим пленником города, это была необходимая практика. Иначе она точно сойдёт с ума не хуже Сандерленда. Или его вообще сейчас стоит Красной Пирамидой звать с таким раскладом?       А может,… нет. Так ещё хуже. Намного хуже. Словно в нём вообще ничего человеческого не осталось. А она хоть на какое-нибудь понимание надеется.       – Разве ты сам не устал от этого? Умирать, надеяться, а теперь быть этим?...       Она не стала называть вещи своими именами. Не стала вызывать внутри заключённого ещё один триггер и панику. Вид Пирамидоголового, в особенности с пониманием того, что прямо перед ней находился проклятый за своё неверие человек, и так казался ей ещё более жутким и отвратительным. И не только для неё. Потому как, даже не смотря на безумие и слепую веру в ожившую жену, на Сандерленда постепенно накатывало осознание того, что произошедшее с ним не было минутной, или, возможно, часовой помехой. Это было нечто более глубоко укоренившееся в его душе. Нечто то, что развилось за столько перезагрузок внутри его личности и теперь решило выйти на свободу в полном масштабе. Тогда, когда поняло, что преследования собственным эго недостаточно. Тогда, когда сам Сайлент Хилл осознал, что грешник не желает раскаиваться. А если так, то какова причина его так просто отпустить? Её нет. Заточение – вот лучшее место, чтобы подумать над своим поступком. И лучшее место, чтобы сломаться окончательно.       Сандерленд слабо повернул железную голову, пытаясь снова выискать во тьме Марию, но безрезультатно. Зрения до сих пор не было. Слеп. Нем. Это не прекращается. Как и ломота в мышцах. Словно бы у него до сих пор высокая температура.       «Устал….» – наконец-то тихо признался Джеймс, что заставило блондинку сдержанно вздохнуть. Неужели, решился-таки сказать это слово? Красный день календаря, учитывая то, сколько прошло времени в его псевдопоисках и его тупейших оправданиях. Но она ничего не сказала. Лишь снова прислушалась к себе, вылавливая каждую мысль своего создателя. Каждый крик, каждую частичку боли. Ведь в тот момент их прокатывалось снова слишком уж много, наполненные сильным изнеможением.       Это не было признанием ошибки. Но он точно сдался перед лицом своих непрекращающихся суждений. И больше не пытался спорить. По крайней мере, сейчас. И это было в тот момент наибольшим достижением в свете последних событий.       – «Просто разве ты не видишь? Я хотел найти.» – он тихо отвернулся, в этот раз придерживая рукой головой, подпирая железный шлем. Джеймсу правда казалось, что его шея сейчас сломается под тяжестью. Хотелось лечь и больше никогда не встать. И, судя по замеревшей Марии, она осознавала это, выстраивая какой-никакой план.       – «Было столько смертей, столько боли, но мне казалось, что ещё чуть-чуть, и я продвинусь. Ведь она ждёт меня, письмо написала…. Я не думал, понимаешь? Я просто…»       – Пойдём.       Голос Марии оборвал его, словно раскат грома, и Сандерленд замолк от неожиданности. Поток мыслей исчез, совсем как и зачатки приходящего агоничного осознания. Что она имеет в виду под этим? Она сейчас серьёзно? Так просто пытается заставить его куда-то идти, словно бы это так легко? Да и куда она собирается его вести?       «Куда?...» – слабо произнёс Джеймс, на что Мария раздражённо фыркнула.       – Куда угодно, главное подальше отсюда. Оставаться здесь ещё хотя бы пять минут я не вынесу, серьезно. – мужчина мог услышать, как она звонко чихнула. – Если ты не знал, тут температура как на Северном полюсе, а тараканы замерзать даже не планируют в этой тюрьме.       Сарказм, так сильно присвоенный блондинкой с розовыми кончиками, был почти что ядовитым. Но, как ни странно, а даже такой неприятное указывание на недостатки ироничного местонахождения, невольно разрядил напряжённую обстановку. Даже если это и было каплей в море. Да и один из довольно важных моментов не продуман до сих пор.       «Но я не понимаю даже куда идти…»       – Я буду твоими глазами. – Мария с готовностью опустилась перед ним, протягивая руку и пытаясь довольно аккуратно обхватить его предплечье. Забавный жест в виду их комплекций, но, по крайней мере, это была если не физическая точка опоры, то моральная. И Джеймс, стараясь заглушить мысли касаемо ситуации, попытался свести все свои чувства к минимуму, сосредоточившись лишь на этом крохотном островке давления со стороны Марии. Если ему понадобится, он сможет высказаться потом. Развалиться сейчас внутренне, позволив ужасу от приходящих снова и снова мыслей захватить его, последнее дело. Даже если соблазн был велик. Совсем так же, как вырваться из-под руки блондинки и со всей силы врезаться в стену до потери сознания. Просто чтобы не чувствовать эту ношу на голову и сильную боль в мышцах. Он не Палач ведь, в конце концов. Он Джеймс Сандерленд, чёрт дери….       Он с трудом поднялся, облокотившись на стену, когда Мария снова подала голос, в этот раз уже боле серьёзно:       – Тебе заодно руки стоит подлечить. Они у тебя в кашу разодраны, если не заметил.       Будто это так важно.       «Не велика беда»       – Да, конечно. – фыркнула танцовщица. – А потом ещё большую из этого проблему устроишь, знаем.       И тут же повела его по коридору, стараясь подстроиться под его неуклюжий тяжелый шаг. Стараясь прислушиваться к его затруднённому дыханию, мыслям, чувствам и попыткам не свалиться в следующее же мгновение. Ведь риск был до сих пор велик. И никто из них не мог сказать, что именно их ожидает дальше. И насколько долго будет Сандерленд в таком состоянии. Насколько долгим будет это проклятье. В особенности. Учитывая то, насколько серьёзно он усугубил свой грех за последние дни. А, возможно, даже и недели. Месяцы? Отвратительно.       Но прямо сейчас подсчёт не имел значения. Имел значения насущный момент, пока Джеймс на ногах и способен двигаться. Пока боль в его позвоночнике не настолько сильна из-за тяжести. И пока он готов действовать, заглушив свои эгоистичные намерения и ужас от превращения.       – А теперь вперёд.       Мария, стараясь быть как можно более спокойной, скрылась вместе со сгорбленным Палачом за поворотом тюрьмы Толука.