Глава 1. Слепота

      В этот раз всё было иначе. Для Джеймса уже мало что имело значение, кроме поисков той самой правды, которую он выстроил для себя самостоятельно. Подчиняясь лишь собственным желаниям и отрицанию, в отчаянной попытке доказать непонятно кому, что он в действительности прав. Что он не убийца, а просто овдовевший муж, что ищет свою погибшую жену, что каким-то образом смогла написать ему письмо. И Сандерленду было всё равно, сколько раз его ранят, и сколько раз ему придётся умереть в этот раз. Ему было всё равно, каким именно образом он найдёт Мэри, или, возможно, аномалию, подстраивающуюся под его надуманную святость. Хот он и понимал, что больше никогда не поведётся на ту иллюзию, которую он выстроил в этом городе из своих порочных желаний. Ведь они, породившую ту танцовщицу из клуба, не создали именно того, кого он искал, и он понял это в очередной раз, проходя по туманным улицам. Желания создали лишь копию, извращённую пародию на то, что он мог бы назвать женой или, по его же глупости, спутать с ней на первых порах. И теперь это неимоверно злило.       Идиот. Просто идиот, не видящей никакой разницы. Но не сейчас. Не сейчас, когда он почти что поклялся себе найти именно Мэри. Он больше ни с кем её не спутает и не обознается.       Даже если, как ни странно, крашеную блондинку в леопардовой юбке он больше не встречал на пути. Мария не появлялась, словно бы даже эта часть города и его разума начинала осознавать, что он впадает в крайность, переставая видеть дальше своей несбыточной мечты. Простой мысли о том, что он не виноват, что не он убил, ведь такого просто не могло быть. Та самая трусость, которой он так хотел избежать когда-то давно, и которой сейчас передавал контроль над собой в полной мере. Ведь он больше не составлял логические цепочки, не создавал в своей голове те ассоциации, что в очередной раз бы граничили с его грехом. И отбрасывал на дальнюю полочку памяти любое воспоминание об этом. Трус. Обычный трус, что так и не смог заглянуть в ту самую бездну, куда его так отчаянно вёл всё это время Сайлент Хилл. Город, что, казалось, теперь откликался на его ход мыслей ожесточённее. Не так, как было раньше.       Окружение больше не желало направлять его к правде. Больше не было и подсказок, и каких-либо искусных воплощений. Оно желало его теперь только остановить, изувечить, наказать, делая многое в этом городе небезопасным. Даже те места, где, казалось, вообще не должно быть никакого намёка на тех жутких тварей. И Джеймс осознавал это лишь отдалённо, чисто механическим движением перезаряжая оружие и убивая новых монстров снова и снова, лишь повторяя в своей голове фразы своих безудержных фантазий. Что он понимает, что он теперь видит какова правда. Даже если он выдумал её только для себя:       «Мэри жива. Я найду её. Мэри жива, чёрт вас дери!»       И так из раза в раз.       Его сбивают с ног ударом металлической трубы в грудь. Снова ударяют. Снова обжигают кислотой жуткие фигуры без лица, но ему всё равно. Не пугает. Даже наоборот, лишь сильнее злит и почти что заставляет Джеймса бросаться в атаку, только бы доказать снова свою правоту. Себе, городу. Возможно, самой Мэри, в жизнь которой он до сих пор так верит, закрывая глаза на её смерть. Закрывая глаза и на свой грех.       – Я не убийца. – холодно произносит в очередной раз блондин в армейской куртке, прежде чем выстрелить снова, прямиком в опухшую голову. Медсестра падает замертво, мгновенья корчась в агонии, дрожа и задыхаясь. Болезненно и жутко. Это снова вызывает в его голове нежелательные ассоциации, вспоминаются ощущения подушки в руках и запахи комнаты, но мужчина переступает обезображенную женщину, проходя дальше. Нет смысла.       Надо продолжать. Надо искать, и так до конца, пока он не умрёт сам, или пока Мэри собственной персоной не придёт к нему, решив окончить эту странную игру в кошки-мышки. В конце концов, зачем она так поступает, если в действительности ждёт его? Неужели ей не хочется самой остановиться? Перестать над ним так издеваться? Или же ей интересно, сколько раз он ещё сможет выдерживать перерождения?       Да, именно их. Ведь, как ни странно, а смерти перестают через какое-то время иметь для грешника хоть какое-то значение. Нельзя было сказать – благословение это, или же, своего рода, наказание за его отчаянные попытки найти убитую жену – но он не умирал. Каждый раз, когда его закалывала ножом медсестра, либо сжигал кислотой монстр, или даже сам Пирамидоголовый вступал в атаку, мужчина возвращался. Через боль, шок и первые секунды через мощный звон в голове, от которого он не мог отойти долгое время, сглатывая тошноту. Но он возвращался. И Джеймс воспринял это тогда несколько иначе, и далеко не как какое-то проклятье. Ведь это ему только на руку.       Ещё один способ. Чёрный ход в неудаче. Лазейка. Та лазейка, за которую Сандерленд решил ухватиться, не смотря на то, насколько эта идея безумна по своей природе. Умирать больно, переживать каждый раз то, как твои органы чувств начинают работают заново, словно после затяжной комы, совсем не то, что решил бы взять во внимание обычный человек. Это та агония и те ощущения, которые нельзя просто так проигнорировать. Но Джеймс мыслил иначе: для него это был просто ещё один путь решения проблемы, которую он сам себе и выстроил.       «Не дождётесь» – буквально готов был шипеть блондин в ответ на новое пробуждение.       Только вот, смерти нельзя использовать как источник продолжения поисков. Подобный способ никогда не мог оставить человеческий мозг в целости, абсолютно так же, как и тело. Джеймс и сам осознавал, что его ресурс в этом плане не безграничен, и когда-нибудь он просто не сможет умереть снова ради своей благой цели, просто потому что не будет сил, не хватит и выносливости. Ведь его нисколько больше не пугал факт самой смерти. Его пугало лишь его сознание, которое могло бы его подвести и попросту подкосить поиски. Его тело, которое могло дать слабину. В конце концов, да, разум может ко многому привыкнуть, почти что ко всему. Но к новым вспышкам боли, перезагрузкам и возращениям крайне трудно приспособиться сразу. Сандерленд знал, ему остаётся только терпеть и снова закрывать на это глаза, совсем как на «помехи». Насколько это возможно, если он хочет найти её.       Ведь если он не может пройти дальше, то, значит, он будет действовать иначе. Обойдёт, пройдёт сквозь другое здание, будет огибать. Убьют снова? Попробует ещё раз. Невелика беда. Главное, что его сознание с ним, оружие не исчезает, бинты в его армейской куртке с нашивками пока что в достатке, а он сам всё ещё мыслит, видит и слышит. Это та ценность, за которую он будет сейчас бороться в попытке дотянуться до Мэри в очередной раз. Так же, как и до красного квадрата на периферии сознания, когда Джеймс снова возвращается после смерти. То, что заставляет испытывать не самые приятные ощущения, словно бы кто-то копается в голове. Но разве это настолько дико по сравнению со всем происходящим? Абсолютно точно, что нет. И алый светящийся квадрат почти что успокаивает после очередной смерти. Даёт понять, что грешник пока что жив, и может продолжать свои попытки, подгибая каждый раз его прохождения по городу под себя. Игнорируя проклятье своего бессмертия именно в таком формате. И потому Сандерленд уже не замечает этого. Только лишь с облегчением вздыхает, видя в очередной раз знакомую метку: жив.       Если видит её, если снова чувствует давление в голове, значит, он может продолжить. Ведь если ему дают такую возможность, то почему нет? В конце концов, так даже лучше. Не имеет смысла бояться. Не имеет смысла так беспокоиться о том, что он может никогда больше не продвинуться, или не увидеть Мэри. Как там называют эту цикличность? Временная петля, квантовое бессмертие? Неважно. Для Сандерленда такое далеко неважно в обозначениях. Тела от прошлых смертей покрывают город в отдельных уголках, стены сочатся кровью, сирена воет, пол испещрён разрезами от ножа Пирамидоголового. А Джеймс идёт дальше. И даже не думает остановиться. Безумный, безнадёжный и не желающий видеть дальше своей светлой мечты в виде ожившей жены. Ему ничего другого и не надо. И он говорит это в лицо каждому монстру и даже самому Палачу.       Наивно.       И в очередной забег, погибнув в этот раз от сильного удара огромного ножа Красной Пирамиды, что, как ни странно, в этот раз оказался прямо в Толукской тюрьме, Джеймс долго не мог придти в себя. Сам не осознавая, что это было началом его конца.       Первое, что пришло в то мгновенье, так это сильная, попросту ослепляющая боль в черепе. Голова так раскалывалась, что Сандерленд мгновенья просто глупо моргал, пытаясь сфокусироваться хоть на чём-то, что может отвлечь его от приходящей тошноты. Мужчина успокаивал себя, зная, что это обычные, уже давно заученные его привыкшим к смертям мозгом, ощущения, но от боли это его не избавило. Мало того, в этот раз органы чувств возвращались куда более медленно, не давая ему толком не дышать, ни видеть, ни слышать. Зрение восстанавливалось с огромным трудом, а точнее, попросту не желало возвращаться. Ведь когда Джеймс попытался пошевелиться, попытался найти хотя бы какой-то намёк на знакомый символ, дающий понять, что он вернулся, от резкого движения по шее пронёсся жгучий импульс, полностью перекрыв хоть какой-то намёк на возвращение этого органа. Тьма не проходила. И это заставило Джеймса в тот момент злиться.       Что с ним происходит? Неужели он достиг своего лимита, и теперь он физически нефункционален? Или эта смерть подкосила его, лишив даже такого простого восприятия? Ведь Джеймс не отрицал, что потеря зрения, если оно в действительности в тот момент исчезло, будет огромной, попросту глобальной проблемой. Он же не сможет даже толком понять, где именно находится, не то чтобы просто идти дальше!       Но Сандерленд начинал осознавать, что подобная проблема, которая уже начинала выбивать его из колеи, далеко не последнее, на что стоило бы обратить внимание. Ведь когда он захотел потянуться в карман куртки за бинтами, за каплями, попытаться восстановиться за счёт лекарств, или даже найти что-то для многострадальных глаз, он понял, что не нащупал знакомой текстуры армейки…       Голову от неожиданности сдавило горячим обручем. Страх накатил на мужчину ослепительной волной, и ему стало труднее дышать, словно бы его в одно мгновенье окунули в ледяную воду. Пальцы коснулись его одежды снова, но не смогли нащупать карманов. Не смогли нащупать и воротника, молнии на груди, нашивок на карманах. Куртки не было. Это была и не его полосатая, мягкая на ощупь рубашка-поло, которую он носил под армейкой. Вместо неё он ощутил грубую ткань, ни коим образом не похожую на то, что он носил. Более того, он смог нащупать потёртости, даже порванные участки, где, по идее, материал натягивался чаще всего. Там же он смог обнаружить и кожаные ремни, что тоже оказались не первоклассного качества. Несколько даже облезлые, затянутые специально по его фигуре, чтобы одежда была крепко зафиксирована в этой области. И которые в тот момент вызвали дикий дискомфорт. Мужчине даже показалось, что ремни врезаются в тело куда сильнее, чем нужно, и он не может дышать. Но это было далеко не от возникшей на мгновенье клаустрофобии. И точно, что не от холода и не от исчезнувших рукавов, которых теперь тоже не было.       А от мимолётного осознания, пролетевшего искрой. Но нет. Ведь этого не может быть. Это всё один сплошной бред. Даже не смотря на то, что разум почти начинал вопить от мимолётного узнавания. Сандерленд знал, на чью одежду это было похоже. Но тут же вырвал эту мысль с корнем: нет.       Нет. Нет и ещё раз нет. Да это же невозможно! Он просто ещё не до конца пришёл в себя, он не до конца смог восстановиться после новой смерти, и это нормально, ведь так? Ему просто нужно проснуться окончательно. Нужно вырваться из этого бреда мёртвого. Очнуться. Даже если в тот момент становилось всё более и более ясно, что это невозможно.       Ведь когда Джеймс захотел прикоснуться уже к своему лицу, его сердце забилось короткими очередями. Ему захотелось пронзительно, по-настоящему громко закричать. Желать, почти что всем сердцем желать, чтобы всё это было обычным сном. По крайней мере, до сих пор не видя ничего кроме тьмы, он отчаянно, почти по-детски умолял, чтобы его мысли, совсем, как и выдуманная правда, оказались реальными.       Но тогда почему вместо своей головы, вместо скул, носа, подбородка и впадин для глаз он нащупал твёрдые пологие железные грани?..       У него больше не было лица. Ни единого намёка на кожу, никакого намёка на его светлые волосы. Ничего. Только шершавые, сильно подёрнутые коррозией железные стенки, сомкнувшиеся вокруг его головы в подобии жуткого саркофага. Толстые, сильно расширенные в прямоугольном основании, там, где по идее была шея мужчины. Передняя часть шлема была сильно удлинена, а в самом верху грани стенок сходились в чёткой точке, завершая гротескную фигуру его новой головы. Пирамида. Осознание поразило его не хуже физического удара. В особенности, когда его руки, единственное, что, казалось, осталось неизменным, начали вместе с клиническим прощупыванием новой территории, скрести пальцами по неподатливой поверхности. Потому как, чем дольше Джеймс пытался таким образом повлиять хоть на что-нибудь, тем больше понимал, что это никакой не бред. Боль в голове не проходила. Зрение не возвращалось. Дыхание становилось более резким, более паническим, рывками вырывающимся откуда-то из-под металла. Но Сандерленд собрался с силами, стараясь утихомирить дрожащее сердце.       Он попытался сжать края и рвануть шлем на себя. Потом и наверх, ожидая, что если он приложит побольше силы, то тогда железная громадина на его плечах сорвётся. Но безрезультатно. Тогда он попытался найти хоть что-то, что могло бы отвечать за фиксацию пирамиды, но его пальцы не нащупали ровным счётом ничего: всё те же покрытые коррозией грани, затёртые ремешки на одежде и порванная в некоторых местах парусина. Шея, которую Джеймс с трудом смог нащупать, была слита с железом, которое никоим образом не имело ни щелей, ни даже намёка на хоть какое-то разрушение целостности. Всё было тщетно. Шлем не поддавался. Он не сдвинулся, даже когда Сандерленд сжал кулаки и начал колотить по железу, что есть силы. Снова и снова, отчего его поразила тошнота. Затем ещё одна попытка рвануть на себя за грани, на этот раз более ожесточённая, но она лишь вызвала жгучую боль в позвоночнике, от которого Сандерленд завыл. Хотя, нет. Это не было похоже на обычный человеческий вой. Больше на хриплый стон утопающего, у которого нет возможности говорить.       Больше нет.       Новое осознание. В особенности, когда Джеймс попытался сказать хоть слово, но безуспешно: рта не было. Или, по крайней мере, там, где он должен был находиться, не чувствовалось даже намёка на него. Губы, голосовые связки, словно бы всё это было погребено под слоем сомкнувшегося саркофага.       Он не мог больше говорить. Он был слеп. Он был… самой Красной Пирамидой.       «Нет, нет, нет!!!» – Сандерленд знал, что если бы мог кричать, то прямо сейчас он бы орал до хрипа. До потери голоса, до боли в горле, но никоим образом не смог бы остановиться. Паника накатила на него волной, словно цунами на маленький городок его здравомыслия. Попытки сорвать шлем прекратились. Осталась лишь ослепляющая боль и страх, повышающие уровень адреналина в его изменившемся теле. Пальцы скребли по неподатливому железу, и Джеймс даже не пытался обратить внимание на то, как его ногти ломаются, как он стирает их в кровь, снова и снова ища несуществующую лазейку. Багровые дорожки покрывали шлем всё больше. Дрожь была нескончаемой. Так же, как и безмолвные крики, вырывающиеся в реальность в форме затяжных жутких хрипов. Вместе с этим, была и попытка подняться, но такая же безуспешная, как и все его старания добраться до человеческого лица. Он лишь помнил, что сильно ударился головой о стену рядом, что он попытался схватиться за неё, но силы его покинули.       И дальше пустота.

*  *  *

      Сердцебиение Джеймса подскочило в разы: Мария смогла это заметить сразу. Ей даже не пришлось вглядываться, не то, чтобы оборачиваться и отводить взгляд от налитого в бокал коньяка. Нет, ну а что ещё делать, пока её спутник решил хоть немного отдохнуть в этом месте? Она и сама бы, на самом деле, прилегла на один из мягких диванов в этом клубе, либо вообще заперлась в своей гримёрке, если бы была такая возможность. Но оставить Сандерленда так просто ей не особо хотелось, да и наблюдать куда интереснее, чем отдыхать в одиночестве. Да и в придачу, что скрывать, Мария никогда не любила оставаться одна, и она это и Джеймсу говорила. Если это на что-то влияет, конечно.       – Кошмар? – методично поинтересовалась блондинка, поправляя своё тёмное платье, а там и розовую курточку. В «Райской ночи» хоть и было теплее, чем на улицах Сайлент Хилла, но всё равно веяло той ещё прохладой со стороны заднего входа. Подобное одеяние было куда удобнее, чем какие-нибудь более облегающие или укороченные элементы. Мария тихо усмехнулась, подмечая, как Сандерленд сам укутался, выпрямляясь на недалеко стоящем от выхода диване. Армейская куртка  в сумерках софитов казалась тёмной. Мужчина обернулся, окинув женщину за стойкой бара хмурым взглядом.       – Сколько я спал? – хрипловато спросил Джеймс, решив проигнорировать вопрос танцовщицы. Та нахмурилась, абсолютно недовольная таким ответом, но, как ни странно, спорить не стала. Видела, как зрачки Сандерленда расширились, и как его то и дело пробивает дрожь: абсолютно точно, что не до обсуждений сна ему. Да и опять сейчас скажет, что мало времени у него, а то, что он почти ночь не спал, не должно никоим образом волновать ни его, ни её. Да и вообще надолго они тут задержались, в особенности, с распитием алкоголя со стороны Марии. Ведь он-то ни капли не выпил. Но в сон, тем не менее, клонило знатно.       Блондинка фыркнула:       – Не особо и долго, минут двадцать, может, если не меньше. – она убрала бутылку коньяка с барной стойки. – А потом тебя как током ударило, вздрогнул весь. Приснилось что ли что-то?       – Да нет… – Джеймс отвёл взгляд, не особо желая смотреть в тот момент в эти испытывающие голубые глаза. Проницательна она, конечно, аж до комка в горле, в особенности в такие моменты, когда он абсолютно точно не хочет делиться такими откровениями. Да и сам мужчина, на самом деле, не мог сказать, точно ли можно было назвать увиденное в дрёме кошмаром, даже если страх в нём был раздирающим на кусочки. Ужас, как и паника, накатывали волнами, Сандерленд не спорит, но концепция происходящего в этом сне была до одури тупой и безумной.       Ну, вот как ей объяснить, что во сне он превратился в этого странного монстра с пирамидой? Да это на трезвую голову точно не расскажешь, только если ты в действительности выпил, а предварительно ещё получил справку о шизофрении. Да и сама Мария даже понять не сможет, о ком именно он говорит: ползучие фигуры, манекены ещё куда не шло, но не это существо.       Джеймс покачал головой:       – Просто обычный бред, хорошо?       Он встал с диванчика, больше не смотря в тот момент на Мари. Застегнул армейку, а там проверил наличие патронов в найденном пистолете. Маловато, но это было лучше, чем ничего, верно? В особенности, если учитывать, что для самообороны, кроме довольно прочной железной трубы, у него ничего больше и не было. Потому, стоило по возможности, экономить, а Марию просить держаться ближе к нему при атаках. Уж лучше так, чем потом окликать её и удивляться, как он успела проскочить мимо какой-нибудь уже знакомой твари, не поранившись. Чудеса, да и только. А если учитывать, где они находятся, возможно, одна тупая шутка.       Блондинка с розовыми кончиками почти что выпорхнула к нему навстречу:       – Что, уже так быстро?       – Ты сама знаешь, я должен её искать. – Джеймс сдержался от усталого и даже несколько раздражённого тона. Лучше быть более убедительным, да и ругаться на Марию прямо сейчас не имело смысла. Смысл имели только поиски, да Мэри, которую он искал и так отчаянно желал встретить. Хоть он и понятия не имел, что именно она могла бы назвать их особым местом. Точнее, нет. Догадки были, но он не совсем был в них уверен. В особенности, на фоне слов Марии о том, что она могла бы ему показать что-то важное. Что-то, что возможно, поможет ему в поисках покойной жены. Наивно, но в то же время, что ещё ему остаётся делать? Да и, будем честны, любая зацепка была для Джеймса важна так же, как для Марии его присутствие. Потому, отказаться от её помощи было бы попросту неправильно. Даже если она не гарантировала никакого результата. И даже если это могла не помочь. Но на войне все средства хороши, верно?       И Джеймс так и считает, беря пистолет в руки и выходя в туман Сайлент Хилл, слыша, как Мария за его спиной закрывает клуб «Райская ночь» обратно на ключ.