Глава XI

«Я найду тебя всегда, потому что я уже часть тебя»

***

Особняк был поглощен густой тишиной, почти осязаемой, нарушаемый лишь тиканьем часов в холле. Рассвет смывал собой темноту ночи, каждый раз унося за собой её события, словно переворачивая страницу, читал новый день. Изабелла ни проронила ни слова, а разговоры и расспросы телохранителя порядком надоели и растормошили натуру. Она знала все сказанное ей в трубку — правда. Горькая, приторная и откровенная правда. И правда чего было ожидать от него? Верности? Слова про отношения ни разу не звучали, поэтому ожидать верности от такого человека не стоило. Да, что там он, если она и свою верность к нему не совладала сохранить. Но о чем вообще могла идти речь, если они даже не удосужились объясниться перед друг-другом? Тупо переспали. Гастон вошел тихо, бредя следом за брюнеткой, а она сама влетела быстрым шагом, желая спрятать свой сокровенные чувства за дубовыми дверьми. Проходя мимо одной из гостиных, она даже не сразу заметила разожженный камин и сидящий в кресле силуэт. — Изабелла, — прозвучал хриплый старческий голос. Девушка резко остановилась, выдохнула, разворачиваясь на пятках. — Чего не спишь, дедуль? — она наклонила голову в бок, рассматривая его. Матиос гордо восседал на черной коже, как паук в центре сплетенной паутины. — Садись, — мягко приказал он, кивая на рядом стоящий диван. Мужчина уже издалека заметил и оценил помятый и вымученный вид внучки. В чужой одежде, пахнущей чужим одеколоном. Иззи повиновалась, опустилась на диван, подминая под себя ноги. При более внимательном осмотре, были видны засосы и потекший макияж. — В такой час тебе можно кофе? — заботливо спросила она. Сделав вид, что сейчас это волнует её больше, чем собственные ощущения. — Нельзя. Но про кофе с коньяком мой врач не упоминал, — разъяснил он. — А у тебя что? Плохая ночка вижу. — Будто по почкам отпинали. Закурю? — Брюнетка вытащила из сумочки пачку сигарет, медленно вынув одну, взяла её губами и подожгла, замечая тянувшуюся руку дедушки. — Ну, уж нет, потом твой детки мозги съедят. А если коньки откинешь? — отказала Иззи, выпуская пар. — Тогда твой отец на могиле моей станцует. А что дети мой? Один краше второго, — с отвращением выплюнул Матиос. — Одна высокомерная сука, второй без моих денег голодранец, а третья…дура глупая. — Ты можешь сколько угодно оскорблять своих отпрысков, но мою маму не тронь, — сузила глаза брюнетка, в ответ на оскорбление собственной матери. Матиос глубоко рассмеялся над внучкой. Его все действие забавляло, но больше забавляло как при всей ситуации внутри семьи и разногласиях — Данте и Маттео спихнули дочерей на него. — Ты же знаешь, что у каждой историй будут разные представления, в любом свете, в зависимости от того кто рассказчик? Правду ты услышишь лишь от меня. — Я думаю, правду мы никогда не услышим, — парировала она. — Я устраивал с женой выгодные партий детям, как утроили мне, — начал рассказывать дедушка. — Я женил Адриана, выдал Карлу. За детей моих друзей, бизнес партнеров. Ты знаешь, что Кассандра уже была замужем за одним богатеньким парнишей? Нет, не знаешь… Ведь с парнишей расквитались. Нашли помешанным в своем доме. Когда мы спохватились за дочь, выяснилось, что она уже не вдова, а обрюхатенная жена твоего отца! Изабелла замерла, осознавая сказанное Матиосом. — Перед алтарем папа мне поведал, что он украл маму… «Твой дед не хотел, что б она шла за меня, но он был за морем, а я рядом с ней и его мнение никто знать не хотел. Естественно, с ней наши желания совпадали» — вспоминала Изабелла, слова отца. — Украл?! — с насмешкой бросил Матиос. — Украл, но не уточнил у кого! У мужа законного он украл, а когда тот воспротивился, прикончил его. — И что мне делать с этим?! Себя прикончить? Папа не идеал, но он мои отец. это нечего не изменит! Он гордиться своим поступком. Любая девушка посчитает это романтичным, — она поджала губы, очередной раз прикусывая их, сдирая частички кожицы. — Романтичным?! Это плевок в честь семьи! Плевок во всех! Кассандре нравилось делить постель с тем, чьи лапы в крови? — Матиос размахивал свернутой газетой, сжав её в кулаке. — Может тебе тоже нравится такое? — Я не понимаю к чему ты это клонишь! — Изабеллу это взбесило ещё сильнее. Она вскрикнула, но усталость теле с каждым разом все больше напоминала о себе. — Думаешь, я не знаю, как возишься с этим поганцем? Хочу понаблюдать за этим представлением! Хочу что-бы Данте почувствовал, что чувствовал я, когда он забирал мою дочь! Хочу увидеть как страх поглощает мою дочь. Они же не знают о твоей страсти к бывшим заключенным, верно? Изабелла слушала сжимая кулаки, пока пальцы не онемели. Даже здесь, разговоры о Ронни не покидали её. Его тень будто преследовала. Матиос намерено раскалывал её изнутри, играясь на девичьих чувствах. Он не скрывал, что «страсть к бывшим заключенным» — лишь разменная монета в его мести. — Ещё расскажи мне в чем же разница? Твой любимчик по доброй воли употребляет, но тебе не понравилось, что дали бы твоей кузине, — продолжал дедушка. Ей на ум пришел Ферре, который явно поведал об этом всем в ярких цветах, уповая на гнев Матиоса на внучек. — Ронни не мой любимый! — Ещё скажи, что нечего не чувствуешь к нему! — Мужчина довольный хлопнул в ладоши. Это представление ему нравилось больше, чем шоу с разборками по телевизору. — Не чувствую, — выдавила из себя брюнетка. Тут же ком лжи встал в горле, надавливая на неё изнутри. Все внутри воспротивилось, доказывая обратное. «А он думал о тебе и твоих чувствах когда спал с другой?» — пронеслась мысль, заставляющая наступить соленным слезинкам вновь. — Тогда почему ты пришла зареванная? От тебя разит, как от мужика пришедшего из борделя. В чужой куртке. Тебе явно нравилось, что он с тобой делал. Партия была за Матиосом. Изабелла почувствовала себя молодой глупышкой, рядом с ним. Старик, чье тело уже подводило, все ещё оставался в игре, не желая выпускать эти бразды из рук. — Иди спи, — отрезал Матиос. Он видел как внучка замерла, после его слов, сжав челюсть, а её глаза в переливающихся огнях камина, заблестели слезами. Когда Изабелла уходила, он сказал ей на последок, — Все мы любим, но не всегда тех, кого нужно. Мужчина специально разжег градус ситуации, толкая её мысли возвращаться к Ронни — чтобы бросить вызов её отцу, очередной раз доказать свою правоту. Хотела бы она пойти против него, доказать, что парень ничто для неё, грязь под ногтями. Но все в ней было против этого. Ронни принес ей боль своим поступком, и она бы возненавидела его, если бы она не совершила тоже самое. Её собственные губы целовали, губы его собственного соперника, по какому-то дурному стечению обстоятельств. Изабелла отключила телефон, засыпая полностью обнаженная и в слезах в своей комнате.

***

Ронни провел ладонью по смятым простыням, в поисках знакомого тела. Холодные. Пустые. Ни тепла, ни следа. В номере висела гнетущая тишина. Было не просто тихо, было мертво. Все мертво. Телевизор чей звук наполнял пол ночи номер, отключился сам по себе, нагнетая обстановку. Первая мысль — притупленная, животная тревога, парализующая тело, заставляющая сладкий сон отойти на задний план. Парень подорвался, хаотично осматривая помещение: его вещи были так же разбросаны, а от её вещей будто и след простыл. От неё всей след простыл. Сердце, что билос в её присутствии по другому, сжалось в ледяной ком. Ушла. Ронни схватился за телефоном, дабы просмотреть когда была в сети и набрать её номер. В последнее время мониторинг социальных сетей девушки, стал неотъемлемой частью его жизненного ритуала. Не заходила. Вероятно, ей было не до этого. Открыв недавние звонки до него стало доходить — последний звонок три часа назад от Марий. Самое интересное было то, что это был принятый звонок и кто-то разговаривал с ней, с его телефона, пока он спал, пару минут. Он сжал челюсть, ощущая как сводит горло и пересыхает во рту. Все стало понятно. Ясность и давал тот дрогнувший воздух, давящая тишина и холодная простынь. Пару минут хватило, что бы от неё и след простыл. Внутренний зверь поднял голову и зарычал, обнажая зубы. Холодный, острый гнев, словно бритва резанул его изнутри, переворачивая все чувства. Яд просачивался во внутрь неся за собой не только гнев, но и разбивающее чувство вины перед ней. Такое сильное и послушное тело, было словно чужим и одеревеневшим. Был ли он слаб и глуп? Да, был, но явно не перед куклой в которой он видел лишь тело для удовлетворения, а перед Изабеллой. Её тихий уход был больнее, чем если бы она выстрелила в него пару раз, пока он спал. Она позволила царству Морфея пленить его, пока уходила, оставляя одного, даже не плюнув в него. Не мучила, не истерила или кричала, размахивая пушкой или другим острым предметом, хотя все это имелось. Просто собралась и ушла. И этот тихий уход показывал ему глубину её собственных чувств к нему. Смартфон разбился в дребезги об пол, с удовлетворяющим резким звуком. Но это не помогло. Мысли летали в хаотичном порядке: «И что ты ей наговорила, сука? А ты чего поверила так легко?» «Да, ей же никто кроме меня не нужен!» «Я вас обоих найду!» Злиться стоило лишь на себя. Это все было из-за него и вины обоих девушек не было. Даже в самых темных мыслях, он не знал, что сделает с Изабеллой, когда она явно воспротивиться от их следующей встречи. Если одна была под явной сто процентной защитой, то Мария оказывалась совершенно в противоположном положении…

***

Несколько дней тому назад… «- Та полностью провоняла твоими уебанскими духами, пришлось мыть и выветривать три дня! — съязвил он. — Ты не выносим! Это были мой любимые и они заканчиваются! А я их на тебя трачу!» — он зацепился за эти слова тогда, сидя в машине рядом с ней. Услышал её и пошел исполнять. Ронни не ведал, что именно двигало им в этот момент, но как бы сентиментально для его сущности это не звучало, этот жест был очень даже романтичным. Он хотел видеть её. И одновременно стереть из своего сознания сценку со своим унижением, частью которого она была. Яркий свет, белоснежные пуфики, сверкающие витрины с изящными флаконами и мраморные полы. Элегантная молодая консультантка, сменившая другую для обеда, едва ли успела выйти в зал, прямо за стойку как вдруг вздрогнула. На фоне всех изяществ, созданных для удовлетворения глаз, выбивались два парня с наколками, и не в дорогих итальянских рубашках, а в разноцветных майках без рукавов. Девушка испуганно перевела взгляд на охранника, обычно такие парни не заглядывали к ним в бутик, мужчина посмотрел на неё в ответ. Ронни блуждающий взглядом вдоль витрины, был в черных штанах, майке в черно-красную клетку и массивной цепью на шее, сережками треугольниками в ушах. Рядом косо глядя на него, стоял его младший брат Начо, завидя девушку в зале, он подозвал её к себе. — Я могу предложить вам свою помощь, верно? — она фирменно улыбнулась, но дрогнувший голос выдал. Обычно к ним в бутик захаживали лишь богачи или их детки. Ронни проигнорировал её, а вот Начо, сделал шаг вперед, стараясь мило улыбнуться. — Да…мы ищем духи… — Начо обвел глазами зал, любезничал. В отличие от братьев и являясь самым младшим из них, от всех их бандитских дел больше всех страдал именно он. Их мать ушла давно, настолько, что в семнадцать лет он не помнил даже её лица, оставив детей на свою мать, их бабушку. Но бабушку сразил инфаркт, едва она узнала, что Ронни садят в тюрягу за разбой, а другой её внук найден в луже собственной крови. Теперь то, она взявшая опекунство над младшим внуком, просто физически не могла быть его опекуном и вскоре и сама почила. А Начо остался буквально один — одна мертва, второй в тюрьме, третий в больнице, отца он не знал. Он прожил в приюте несколько месяцев, пока его опекуном не стала добрая соседка. — Вас интересуют женские или мужские? — спросила девушка. Начо взглянул на брата, которому на это жужжание было абсолютно пофиг, он брал один из флаконов подносил к носу и нюхал. — Нам с парнем женские, — серьезно произнес парень, ели сдерживая нарастающий в груди смех. Глаза девушки округлились, а Начо крепко зажмурившись рассмеялся. — Шучу, женские. — Х-хорошо… Есть ли предпочтения в аромате? Поморщись от очередного запаха, Ронни вытянул из кармана браслет Изабеллы, драгоценный металл впитал в себя аромат тех самых духов, должно быть она брызгала их на запястье когда на нем уже был браслет. — Нужен этот, — он протянул его девушке. — Запах, нужен тот которым пахнет эта безделушка, — разъяснил младший. Ронни глянул на него исподлобья. — Можно? — консультантка потянулась за украшением, едва оно очутилось у неё в руках, как она определила, что это натуральное золото, явно купленное в одном из дорогих бутиков. Тогда откуда было такое украшение у них? Обокрали какую-нибудь богачку? Где она сейчас? не привязана ли она к батарее у одного из них дома? — подумала девушка. Стойкий аромат духов крепко зацепился за драгоценный метал, тогда должно быть и духи должны были быть очень даже хорошими. — Это похоже на Дольче Габбана, — вынесла свой вердикт консультантка, понюхав браслет. — Ебать, — вырвалось из Начо. — Неси их, красотка, — ухмыльнулся Ронни, забирая браслет из её рук. Ронни получил заветный флакон «Dolce & Gabbana Devotion» с нежно-розовой жидкостью и большим декоративным сердцем, украшенным золотистыми элементами. Девушка ищущая данный аромат, уже сталкивалась с подобной ситуацией когда мужчины приносили ей вещь возлюбленной и просили найти именно этот. Ронни выглядел довольным. Он не помнил, когда в последний раз кому-то что-то задаривал. И эта нежность и запоминание её желаний или нужд уже были неким звоночком. Но Ронни звонки и неинтересных людей игнорировал. Расплатившись, они пошли на выход.

***

В данный момент… Начо и Ронни сидели в тишине красного спорткара, в тени пальм, напротив выезда со стороны особняка, ставшим временным домом брюнетке. Спряталась от него в укрепленный особняк, за высокие стены, откуда он вряд ли сможет её выдернуть сам. Если, конечно, она сама не захочет выйти к нему. Остается лишь ждать. Ронни сидел как надутый мальчишка, не в силах признать, что облажался. Да, вина где-то откликалась, но тут же была удушена его натурой. Впервые за всю жизнь, он почувствовал, что-то действительно настоящее, а не грубое половое влечение, и испоганил все своими же руками, вернее членом. И ему приходилось торчать здесь, с подарком для неё, как последний романтик-неудачник. Будто пытается загладить вину этими несчастными духами, а не купил их специально благодаря её жалобе. Младший брат видел, как пальцы старшего брата барабанили по рулю. Начо ещё не испортился до конца, как это было со старшими братьями. И ему пришлось научиться быстро читать их переменчивое настроение. — Думаю, она не в восторге будет, — ненавязчиво сказал Начо, размышляя. Он знал, как Ронни имел Марию на днях в туалете, а ночью лицезрел, как тот при всех целуется с Изабеллой. Ситуация в их кругах — обычная, если б не явное неровное дыхание Ронни к брюнетке. — Иди передай охране, пусть отдадут Изабелле, — приказал старший. Впихивая пакет Начо, игнорируя его слова. — А че даже записочку не напишешь ей? — издал короткий смешок Начо, принимая розовый бумажный пакет. Ронни покосился на него. — Ты такой ебательский романтик, только записки с извинениями не хватает! Мы же ради этого здесь? Будешь извиняться за секс игры с другой? Можно будет посмотреть на это? А она тебе прям нравится-нравится? Серьезно? — Ебало завали! — Ронни сам не знавший ответа на вопрос пихнул его в плече. — Ладно, блин! Чего сам не отнесешь? Уже минут тридцать сидим, как идиоты. Ты натворил, а я должен нести?.. Боишься, что заставит этих качков на охране тебя дверью прихлопнуть? — подразнил Начо. — Нет, своими лапками сама прикончит, — голос Ронни прозвучал низко. Внутри частицы накапливали чувство вины, а его натура вела активное сопротивление этому. — И каков план? Сдохнуть здесь, пока ждем чуда? Может простит то… — Начо резко замолчал, сомкнув губы. Ронни перевел тяжелый взгляд на младшего брата, шумно выдохнул. Начо быстро выскочил из машины, понимая, что сейчас лучше удрать ноги. Ворча побрел к воротам, размахивая этим дурацким розовым пакетом. Будто она примет, а не посчитает это жалким извинением за его член в другой и не кинет этот флакон в него. Теперь парень остался один в машине, провожая брата взглядом. Теперь одиночество стало практически осязаемым, а он сидел поглощенный им. Какой была она когда уходила? Её идеальное, уверенное личико было заплаканным или просто выражало презрение? Ронни помнил как она расслабилась и доверилась ему, засыпая в его руках. Он тогда и сам тоже почувствовал покой, который явно не граничил с грубой похотью. Такой редкий, хрупкий, украденный у враждебного мира. И что теперь? Стыд зашевелился под кожей, заставляя ерзать на сиденье. А густая, едкая злость закипела где-то внутри. Нет, не на Изабеллу, а на самого себя. Что как пацан сидит здесь и ждет аудиенции. Злоба была привычной для него, она жгла изнутри, как хороший виски и Ронни цеплялся за неё, потому что не за, что было больше цепляться. Начо будто специально был слишком долго, развивая в Ронни холодный, скребущийся страх потери. Что будет если Изабелла захлопнет дверь окончательно, заперевшись на десятки все возможных замков изнутри, не подпуская его больше к себе. Опустит железный занавес. Как сделала это со своим бывшим. Что полный горящий азарта взгляд, когда-нибудь обратиться к другому, но Ронни уже не будет рядом. Он будет сгнивать дальше в этом городе, утопая в своих грязных делишках, пока она будет жить дальше, наслаждаться жизнью и единственной её глупостью будет ночь с бандитом. С рождения ей дали все, что бы она не отказывала себе ни в чем, а она связалась с ним. Нет, не будет. Он не даст. Он резко дернул рычаг коробки передач, завел двигатель. Реветь мотору было проще, чем слушать тишину внутри себя. Но он не тронулся с места. Дверца пассажирской стороны открылась, впуская внутрь уличную духоту и Начо. — Уже едем? — быстро спросил тот. — Ну? — голос прозвучал хрипло, он сам сморщился от этого звука. — Взяла, но не та… Это считается же? — парень демонстративно потер лоб от пота, наблюдая за реакцией Ронни. — Фактически, она же передаст ей! — Ты кому отдал?! — Ронни бросил на него уничижительный взгляд, сжав руль до побелевших костяшек. — Лауре! — выдохнул Начо. — Милая девчонка. Они точно родственницы? Она показалась мне доброй, прелестной… Пообещала, что отдаст Изабелле! Ронни фыркнул, кидая взгляд в сторону особняка. Лаура… Все началось именно с этой девки, ищущей приключении на свою пятую точку… Её оленьи глазки так горели, когда она блуждала среди пьяных полуголых тел, что Ронни сразу захотел позабавиться. Посмотреть, будут ли её глазки так же гореть или потухать, когда наркотики захватят её тело. Но этого не случилось. Лаура захотела разделить это с Изабеллой, а та все сразу поняла… Не нужно быть дурой, что бы понимать риски таких напитков, хотя с другой стороны… Изабелла так же не удивлялась миру бандитских разборок, она в нем ориентировалась… И с пистолетом хорошо обращалась. Для светских дам — это не нормально. И Ронни вдруг вспомнил о татуировки. Той тихо угрожающей сзади на шее. Он как человек знавший криминальный мир, ещё тогда посчитал её принадлежность к аналогичному, но более высокому по иерархии. Сейчас же он видел ситуацию и мозг вырисовывал все в одно полотно, где он был правым! И не правым в одном… Парень помнил как увидел её впервые, в этом красном наряде. Как она пыталась закурить сигарету, а потом схватила тот самый злополучный бумажный стаканчик. Тогда он праздновал свое освобождение, желал вкусить вкус свободы, но сам того не ведая, попал в новую клетку. Где теперь место наручников были собственные чувства, а надзирательницей становилась сама Изабелла. Какой она была яростной и привлекательной. И её ярость на него, была чище и опаснее любой его бандитской злости. Только он не знал, что ощущала она после первой их встречи. Его глаза тогда были застелены лишь слепой яростью и нотками больного унижения. Когда она перевела внимание на подоспевшую к ней помощь, он схватил её за шею. Его ладонь сжимала её горло. Никто не смел так с ним, тем более девка. Он желал тогда лишь стереть её гордый взгляд и ту решительность с которой она держала в ладонях оружие. Заставить её захрипеть, заплакать, увидеть в голубых радужках страх которого не было. Там были черти. Схожие по природе с тем, что был нарисован на его теле. Но сквозь этот гнев, сквозь пелену красного тумана, он чувствовал её хрупкость под собственными пальцами. Он засмотрелся. Тонкие кости и учащенный пульс бьющийся у него в ладони. Как в голову нагрянула похотливая мысль коснуться и почувствовать мягкость девичьих губ. И как кровь отлила из мозга в обратном направлений, вниз, туда куда не надо, когда он коснулся ее губ. Он сжал сильнее…и отшвырнул от себя. Его тело подвело его. Мужская плоть требовала женской сильнее, после заключения. Он видел как Ферре и Хуан уводят её. И понял в каком направлении стоит искать её. И он нашел. Докопался до истины. До одного из друзей Ферре, знавших кто гостит сейчас в его доме. Номер был вопросом времени, а ещё был козырь! Браслет, явно дорогой. Вещица, которую он сам с неё и стянул, была б возможность он бы стянул и не только браслет… — Ладно, че ты, Рон? Взяли же! — пытался подбодрить его брат. — Как взяли, так вышвырнули! «Тогда для чего мы тут тухли, если ты знал, что будет?!» — пронеслось в голове у Начо. — Будем дальше сидеть как кретины? — задался вопросом он, но Ронни его проигнорировал. Ронни топился заживо, внутри своей головы, бесился. Теперь влияние ситуации ощущалось более остро, стоило взять ответственность за свой проступок. Все, что произошло между ними, намеревалось разорваться. Даже её выходка с пушкой уже не топтала ножками по его эго. Теперь, кажется, это он топтал ножками по чувствам Изабеллы… И Ронни сидел. Сидел в угнанном Порше. Сидел сначала несколько часов, потом день, и второй, иногда уезжая домой…или по одному делу.

***

В особняке тем временем… Изабелла сначала спала, причем слишком долго, а проснувшись к ужину не спустилась на него. Когда Ферре посмел проникнуть в её чистилище, в него полетела ваза. Но вспышку гнева потушила усталость. Она не смогла большего уснуть, сидела на полу, смотря на одну точку. Долго и муторно, и в какой-то момент ей показалось, что точка даже зашевелилась. Вещи зашевелились, как шевелились ядовитые гадюки вокруг её бьющегося сердца. И гадюки одновременно шипели и тянулись к аспидам свернувшимся в клубок вокруг сердца Ронни. В душе не укладывалось это. Но что стоило от него ожидать? Явно нечего хорошего и доброго. Он не выглядел как человек, который будет хранить верность из-за каких-то жалких чувств. А она? Она тоже этого не смогла. Это било в два раза сильнее. Между ними не было никаких договоренностей, клятв и обещаний как это бывает между обычными людьми. Между ними был лишь этот тягучий магнетизм перемешанный в горячий коктейль с яростью, страхом и влечением, подкрепленный алкоголем и дымом. Это привело к нескольким спутанным встречам, где оба балансировали на гранях собственных ощущений и чувств. Только в глубинах душ они могли не признавать сами себе, что это балансирование доставляло извращенную форму удовольствия. Они не являлись дополнениями. Они лишь усиливали и оправдывали самые темные стороны в друг друге. Пустота внутри не закрывалась, а выжигалась калёным железом, оставляя вечно кровоточащую рану. Ничего, что было между ними, не давало право требовать верности без не произнесенных слов. И требовать верности от такого как Ронни? Да, дворовая собака будет вернее за кусок мяса. Его легкомыслие тронуло её, задев те самые струны, на которых уже игрались. Злоба была натравлена на собственное отражение — за глупые, ничем не подкрепленные ожидания. Дверь тихо приоткрылась. Лаура осторожно заглянула в комнату. Ферре уже вылетал из этих стен с ворчанием и возгласами. Поэтому в клетку к тигру стоило заходить осторожно. Изабелла сидела на полу, прислонившись к ножке кровати, — бледная, измученная, с отпечатками складок подушки на лице. Её обычно живые голубые глаза теперь казались пустыми и безжизненными, уставившимися в одну точку. Тёмные волосы сбились в беспорядочную волну, прилипли ко лбу и вискам. Просторная рубашка прикрывала строиное тело, а съехавший воротник, обнажал плечо желтеющие засосы. В позе выражавшей полное истощение: поджатые ноги, безвольные руки на коленях, раскинутые пальцы. Бледные губы слегка припухли, на нижней виднелась засохшая трещинка. На щеках младшей кузины был легкий румянец, словно она с кем-то улыбчивым и беззаботным флиртовала. Брюнетка медленно повернула к ней голову, переводя внимание, — ощутила острое, колющее чувство зависти к этой простой радости. — Принесла тебе кое-что, — тихо сказала кузина, оставляя на комоде розовый бумажный пакет. — Мне передали на улице. От Ронни. Начо сказал, что это твое… Всё внутри брюнетки резко сжалось и взорвалось. Горячее возмущение забурлило в крови. Его наглость не знала границ! Лаура увидела как живая статуя сменилась в настроении и ожила. Мышцы на челюсти напряглись, выступая тенями на скулах, она нахмурилась. Пустота в радужкам сменилась диким и горьким оскорблением. Пальцы на коленях не произвольно дернулись, словно желали вцепиться и задушить обидчика, но вспышка погасла, растворившись в усталости. Вся она в этот момент была воплощением измождённой красоты, тихой тлеющей ярости, которая пока что не находила выхода из её существа, а лишь глухо горела изнутри, отравляя своим дымом внутренности. От неё повеяло холодом, каким веяло от Лучианны, одиночеством и опасной, хрупкой границей, за которой апатия могла в любой момент превратиться в разрушительную бурю, где дым отравит окружающую среду. Изабелла уставилась на Лауру, выжидающе. — Он в машине под воротами сидит уже несколько дней… — виновато произнесла Лаура. — Дедушка сказал: пусть мучается на виду. Пусть все видят, как собака ждёт у ворот. Поэтому охрана не прогонять его все эти дни. — Пусть сидит. Он знает, что такое сидеть, — изогнув бровь бровь брюнетка, это несомненно льстило ей. Ронни приехал, и сам себя наказывает сидя там. Правда, она узнала об этом только спустя два дня. Когда Лаура ушла, взгляд голубых глаз переместился на пакет. И Изабелла вспыхнула вновь. «Считает, что может откупиться?!» Брюнетка вскочила, игнорируя головокружение, быстро оказавшись подле комода, схватила пакет и высыпала содержимое из него. Флакон с духами упакованный в фирменную коробку с глухим стуком выпал на деревянную поверхность. Она узнала упаковку и быстро поняла что это. Пальцы раскромсали упаковку вынимая изысканный флакон. «- Иди сюда, — голос прозвучал низко и приглушенно. Изабелла сама повернулась к нему обратно, ощущая всем своим нутром его пристальный взгляд. — Хочешь знать почему я на другой машине? — Меня впечатлить? — приподняв бровь спросила девушка. — Та полностью провоняла твоими уебанскими духами, пришлось мыть и выветривать три дня! — съязвил Ронни. — Ты не выносим! Это были мой любимые и они заканчиваются! А я их на тебя трачу! — брюнетка возмутилась такими наглыми словами, вновь ударив его по плечу.» Вспомнила девушка. Все внутри перевернулось — боль от предательства столкнулась лбом с нежность, сменившей возмущения. Звенящим приливом нежности от того, что он запомнил. Злость смешалась со стыдливой яростью к самой себе за эту мгновенную вспышку нежности. Ненавидеть будто стало невозможно — его жест превратил простую боль в горький запутанный клубок, где обида сплелась с тоской по тому, каким он мог быть. Гадюка переплелась с Аспидом и они травили друг-друга своими ядами. Её любимый аромат, купленный матерью в Милане… Но сейчас она видела разницу в одинаковых флаконах с одной и той же жидкостью — старый почти опустевший флакон, знак безусловной материнской любви. Даже сам аромат нес в себе ту нежность, с которой Кассандра выбирала дочери подарок. И теплоту её сердца которой она делилась с детьми. Тот что куплен Ронни как знак к примирению, был самым ядовитым подарком, который нельзя было ни принять, ни выбросить. Брюнетка отняла крышку и поднесла к носу флакон, вдыхая в себя его аромат. Апельсин и ваниль, с нотками рома. Мысли сами нарисовали его — нелепого, грубого, блуждающего в дорогом бутике и выбирающего ей парфюм. Ярость от такой чудовищной противоречивости сжала горло. Ронни был способен найти незнакомый ему аромат, хорошо потратится ради неё, но не был способен удержать свой член в штанах. Она громко поставила флакон и отошла к окну. Позже Лучианна как близнец, чувствуя неладное со своей половиной, добьется правды о происходящем от Лауры. — Значит, разденьте её и отмойте, накормите и дайте коньяка. В чем проблема? — звучал по ту сторону холодный тон Лучианны. Лаура знала этот тон. Таким дядя Данте отдавал приказы, а отец общался с другими мужчинами в смокингах на званых вечерах, которые были ему неприятны. — Она же воспротивится! Она в Ферре вазу запустила… — невинно возражала Лаура. — Запусти вазу в неё в ответ, — Лучианна не предлагала альтернативу, она давала конкретный план действии. К Изабелле не нужен был особый подход. Изабелле нужно было показать власть другого члена семьи, которой она доверяет и она извлекет из этой властности заботу, что ей хотят оказать. И примет её. Что не над ней властвуют, а ей помогают и заботятся, используя власть. И Лучианна это знала. — Покажи, что ты тоже носишь с ней одну фамилию и кровь! Покажи, что ты равная ей и мне. Кто из нас дочь дона, Лари? Только сделай это с любовью. — Мне позвать Фердинанда? — спросила Лаура. Её подростковый разум как губка впитал слова кузины. Она выпрямилась, приподняв подбородок. Её слово тоже что-то значит. Просто она ещё не познала все ужасы окружающие её и всю жестокость окружающего мира. — Изабелла не считает их за свою семью. И мы с Ксандром тоже, — фыркнула Лучианна. — Наша семья Скорсезе, а Матосы наши родственники по маме. Поняла разницу? Ты, сейчас, там единственная кто может использовать свое влияние, что бы Изабелла тебя не возненавидела. Используй это Матиос, она от вас там сбежит и покалечит кого-нибудь. Прикажи Гастону помочь. Он с вами ради чего вообще? Ещё позже и самому Ронни поступил звонок. Номер был скрыт, а на той стороне женских голос так похожий на Изабеллен. Ронни горько усмехнулся. — Что за представление, белка?! — парень выдохнул дым, сбрасывая пепел с тлеющей сигареты. — «Белка» — у тебя в голове. Но головы у тебя скоро не будет. Отстань от моей сестры, — выплюнула с пренебрежением Лучианна. — Любите же вы, совать свой носики в чужое дело, — враждебно отозвался Ронни, с насмешкой в тоне. Парень облокотился спиной на машину, крепко сжав телефон в пальцах. Под ребрами растекалось раздражение перетекающее в ходячий пожар. Лучианна говорила с ним как с вещью, не считала равным, и не считалась с ним. Для неё он был эмоциональным самоубийством и непростительной дворовой глупостью сестры. — Дело моей сестры — мое тоже. Когда наш отец узнает о твоем существований, это будет твой последний день. Отца она простит, а о твоих гниющих косточках где нибудь в лесу, даже не вспомнит. Её тон был достаточно убедителен и груб, для Ронни это было больше схоже с раздражающим фоновым шумом. Шумом, что пытался приказывать ему и отобрать его Изабеллу. Но раздражающий фон был далеко, а он стоял под воротами возлюбленной. — Может тогда ты к нам и в сексе присоединишься? — съязвил Ронни, широко улыбнувшись. — Ей в прошлый раз очень понравилось, не беспокойся, меня на двоих хватит. На этой ноте он скинул трубку, превращая её звонок в ничтожный сигнал из вне. Но послевкусие было столь не сладким, как хотелось бы. Теперь он играет в войны не только с самой Изабеллой, но и с её семьей.