Глава 3.

Сначала был удар. Глухой, тяжёлый. Я даже не успела понять, чем именно. Боль пронзила плечо, а затем накатила волной по всему телу. Я попыталась подняться, раскрыть крылья, но новый удар сбил меня с ног. Земля встретила меня холодом и грязью. — Пожалуйста… — голос мой дрожал, хрипел, но слова растворялись в шуме криков.  Я протягивала руки к тем, кого защищала, кого спасала. Но в их глазах не было благодарности. Только страх и ярость. Камень. Он разорвал кожу над бровью. Мир закружился. В ушах зазвенело, будто тысячи колоколов били одновременно, я больше не слышала слов, только яростное гулкое рычание толпы. Мои крылья. Они рвали их, ломали. Хруст костей эхом отдавался в черепе. Перья сыпались на землю, на мои волосы, на лица тех, кто держал меня. Я пыталась закричать, но воздух вырвался лишь хрипом. Боль была невыносимой, слишком острой, слишком настоящей.  Я умирала физически и душевно, звала. Неважно кого — небеса, мать, Шепфу. Хоть кого-то. Но ответа не было. С каждым ударом боль становилась глуше. Она не исчезала, нет — просто растворялась в холоде, растекаясь по телу, как яд. Я чувствовала каждую трещину, каждую каплю крови, а потом — только тошнотворную слабость. Темнота медленно подбиралась к глазам. Картинка передо мной дрожала, расплывалась, словно я смотрела сквозь воду. Я различала лица, искажённые злобой. Те самые лица, что когда-то сияли при виде меня. Те самые губы, что раньше шептали желания — теперь кричали проклятья. В груди что-то надломилось сильнее, чем кости крыльев. Я чувствовала, как разбивается моё сердце.  Не от ударов — от предательства. От того, что их любовь оказалась слабее их страха. Почему?.. Я же для вас… Слёзы смешивались с кровью. Мир начал меркнуть. Я уже не ощущала боли — только пустоту. Звон в ушах стал моим единственным звуком, а холод земли — последним прикосновением. И когда темнота окончательно накрыла меня, я подумала только об одном: Я больше не хочу просыпаться. Я знал, что это случится.  Люди всегда одинаковы.  Они молятся, они благодарят, они склоняются к ногам своих спасителей — а потом, стоит им почувствовать слабость или запах крови, они оборачиваются зверьми. Их любовь ломкая, как стекло. Их вера — продажна. И когда я увидел её… я понял, что дождался. Ночь уже спустилась на землю, окутывая холодом и туманом бледное тело. Она лежала на земле без сознания, белые одежды порваны, окровавлены, а крылья — её гордость, её сияние — переломаны, перья валялись в грязи, словно кто-то вырвал их с наслаждением. Люди сделали то, на что я сам не решался пока. Они сломали её. Я остановился над ней, и что-то хищное расправилось внутри меня. — Астрея… — прошептал я её имя, и оно зазвучало, как заклинание. Она выглядела так… чертовски красиво в своей слабости. Слишком долго сияла, слишком долго держала голову высоко, не позволяя тьме дотронуться. Но теперь её свет был разбросан по земле вместе с кровью и перьями. Она больше не была недосягаемой.  Она была реальной. Хрупкой. Моей. Я опустился на колени рядом. Её лицо — бледное, губы чуть приоткрыты, ресницы дрожат, как будто даже во сне она борется со всеми уродами, что сделали с ней это. Но даже в таком состоянии она светилась и это бесило, восхищало. — Люди, ради которых ты сорвалась с небес… смотри, как они заплатили, — я усмехнулся, проводя пальцами по её щеке. Тёплая. Все еще живая. Конечно, ведь бессмертного не так просто убить.  — Я мог бы спасти тебя от этого, ангел. Но ты выбрала их. — мои пальцы коснулись её крыльев и я почувствовал поломанные кости, вырванные перья. Она должна была кричать от боли, но молчала — то ли бессознательно, то ли из упрямства. Я почти жаждал услышать этот крик. В груди поднялся ненасытный голод. Я хотел видеть, как она открывает глаза и встречает меня не с ненавистью, а с отчаянием.  Хотел, чтобы она сама протянула руку — не к небу, а ко мне. Я наклонился ближе, так что её дыхание коснулось моих губ. — Ты идеальна, Астрея. Ещё прекраснее в падении, чем в полёте. — Я мог бы забрать её прямо сейчас. Унести в свою тьму и доломать окончательно. Но я остановился, потому что эта игра должна быть долгой. Она должна сама захотеть. Я собрал несколько её перьев с земли, зажал их в кулаке. Белоснежные, теперь запятнанные кровью и улыбнулся. — Моё солнце обожглось огнём, в который сама прыгнула. Теперь твои небеса больше не защитят тебя.— Дьявол поднял её на руки. Лёгкая. Сломанная. И пока он нёс её прочь от места «славы», внутри него росло одно желание. ”Я не отдам тебя обратно свету. Ты уже моя.” Она дышала, но слабо. И каждый ее выдох словно эхо бил в мою грудь слабым, почти угасающим трепетом, едва заметным, будто её сердце вот-вот сорвётся в бездну. Поломанные крылья скользили по моей коже, оставляя следы крови и белого пуха. Дьявол смотрел вниз на её лицо, и не мог удержать хищной улыбки. Даже в таком состоянии она оставалась искусством. Может быть, даже более прекрасной, чем прежде, потому что свет, израненный и изломанный, всегда сияет ярче в глазах тех, кто умеет ценить тьму. Его царство ждало её — ведь тьма всегда готова принять чужую боль. Но пока Баал шагал сквозь ночь, его точило другое чувство. Чёрные ткани укрыли её тело ангела, стены сгустились плотной вуалью, скрывая от посторонних глаз. Она будет в безопасности… настолько, насколько позволяет его желание. Баал не мог просто так уйти. Не мог отпустить тех, кто осмелился коснуться её. И он вернулся. Они ещё праздновали, костры горели, лица искажались в пламени, смех и крики гремели в ночи. Те самые голоса, что недавно кричали, разрывая её тело. Я вышел к ним из тьмы. Шаг за шагом. Воздух вокруг сгущался, дым клубился, звёзды исчезали с неба. — Что… это? — один из мужчин побледнел, пятясь назад. — Это расплата, — произнёс я. Они узнали силу и моё присутствие. Ложь не всегда бывает приятной и сладкой. Толпа завыла, кто-то бросился бежать, но стены тьмы сомкнулись вокруг деревни, отрезая им путь. Я поднял руку — и один из них взмыл в воздух, сжимая горло руками. Его ноги дёргались, глаза от страха расширились. Я смотрел ему в лицо из-под ткани, накрывающей мою голову и спросил: — Ты бил её?— Он хрипел, пытаясь вымолвить слово, но лишь задыхался. — Я спросил: ты. бил. её? — мой голос прорезал ночь. — Да… — прохрипел он, и в тот миг я сломал ему позвоночник. Его тело рухнуло на землю, как мешок, и крики вокруг усилились. Другой мужчина бросился на колени: — Пощадите! Это… это не я, это они! Я только… я только…— — Только камень кинул? — я усмехнулся, и его собственная рука с камнем взвилась вверх, ударив его по голове с такой силой, что череп раскололся. — Как это глупо и наивно лгать тому, кто побуждает вас это делать изо дня в день… Каждый камень, который вы бросили в неё, я верну вам.— Я протянул руку, и десятки камней с земли поднялись в воздух. Люди кричали, закрывали лица руками. Но я лишь произнёс: — Лицемерные ублюдки. Вы молились ей, а потом продали её страху. Вот ваша вера.— И камни обрушились на толпу. Хруст костей, визг женщин, плач детей. Я наслаждался каждым звуком. Но были те, кого я не убил сразу. Их я оставил для игры. Я вытащил женщину — ту, что первой плюнула в Астрею. Она тряслась, дрожала, умоляла. Я коснулся её лба, и она завизжала, когда я показал ей её же собственные грехи. Мужа, которого она предала. Детей, которых ненавидела в душе. — Ты молилась ей о прощении, а сама гнила изнутри, — сказал я. — Она тебя простила. Но я — нет. Её тело начало гореть изнутри. Она билась, каталась по земле, но огонь был не снаружи, а внутри — и вырывался из глаз, рта, лёгких. Мужчины, что держали её крылья, я связал собственной тьмой. Их руки ломались медленно, по одному суставу, пока они кричали. Я заставил их чувствовать ту же ломку, что чувствовала она. И только когда их крики превратились в сип, я позволил огню сожрать их тела. — Теперь знаете, каково это — рвать ангела. К утру деревня превратилась в пепел. Дома обуглились, крики стихли, остался лишь запах горелого мяса. Я стоял посреди пожара, и тьма вокруг меня колыхалась, будто довольный зверь. Я не сделал это ради неё. Я сделал это ради себя. Потому что никто не имеет права касаться того, что я желаю. И всё же, возвращаясь обратно я поймал себя на мысли: каждое их тело, каждое пламя — всё это я делал с её лицом перед глазами. Это не ярость, а что-то иное.  Чувство, которому я не позволю дать имя. p.s. Спасибо всем, кто ставит пальчики и комментирует моё первое в жизни творчество♥️ Извиняюсь за задержку. Сессия и работа бьют по вдохновению