Глава 19. Соседнее кресло прокурено. Терпите.

      Том Реддл воздвиг себя не тираном, а живой иконой.       Его харизма была не холодным лезвием, а тёплым солнцем, под которым жаждали греться те, кого мир отринул. Гермиона, заточённая в чужом времени, наблюдала за этим восхождением с ужасом. Она видела, как его влияние, подобно корням ядовитого растения, прорастало в трещинах общества.       Зал, где он выступал, заполнялся не праздными зеваками, а обездоленными, озлобленными, теми, кто видел в нём спасителя.       И в этом заключалась главная пропасть между тем Реддлом, которого она знала, и этим.       Тот, Волан-де-Морт, жаждал страха. Он хотел, чтобы перед ним падали ниц, сломленные ужасом. Этот же, Том, жаждал любви. Он хотел, чтобы перед ним преклоняли колени в благоговейном восторге.       Собрания или, как выражались прихожане, встречи. Проходили регулярно. Они слушали его. Впитывали каждое слово, каждый жест, каждый взгляд. А Гермиона с Драко посещали их снова и снова, раз за разом доказывая свою преданность и заинтересованность.       Каждое такое собрание становилось ещё одним крепким кирпичом в мост, который они строили.       Гермиону охватывала тревога оттого, что всё шло слишком хорошо. Слишком гладко. Слишком легко. Она общалась с Томом не просто как коллега или его сторонница — а скорее как подруга. Он принимал её общество, позволял приближаться, позволял становиться частью своего круга. Она скрепляла связь, понимая, что это необходимо.       Но внутри неё металась мысль. Назойливая, как комар, от которого невозможно отмахнуться: рано или поздно придётся перейти в наступление. Она должна сделать всё, чтобы он доверился ей. Раскрыл главные тайны. Крестражи.       Эта цель неотступно маячила перед ней. И всё же оставалась недостижимой. Гермиона шла к ней, как путник идёт к миражу в пустыне. Вроде видит воду, вроде приближается, но не может дойти. А жажда. Жажда может убить раньше, чем она достигнет цели.       Гермиона снова выдохнула, собираясь как можно быстрее покинуть собрание. Точно так же, как всегда и везде сбегал Малфой. Оставаться здесь не хотелось ни на миг. Каждая клетка тела кричала об этом. Но они оставались. Приходили. Поддерживали.       Божество, которому поклонялись эти сломленные, измученные люди. Толпы приходили, как на паломничество, с надеждой в глазах и молитвой на губах. А зал, будто живой, дышал, рос, распахивал стены — вмещал всё больше. Однажды Гермиона вошла и замерла. Пространство изменилось. Оно раздулось, как лёгкие отчаянного существа, жадно хватающего воздух.       Гермиона вышла из музея рядом с Малфоем. Собрание и проповедь Тома прошли как всегда, мертвенно-одинаково для них. И как всегда, превосходно для других.       Воздух снаружи показался почти сладким после духоты зала, где десятки пар глаз ловили каждое движение Тома. Гермиона глубоко вдохнула, пытаясь смыть с лёгких налёт его голоса, его идей, его близости.       — Сколько их уже? — тихо спросила она, не глядя на Драко.       — Сотня. Может, больше, — так же тихо ответил он.                 — Я украду твою сестру? Ненадолго.       Голос Тома раздался за спиной и пульс Гермионы сорвался в галоп. Она даже не слышала, как он подошёл. Малфой резко вскинул взгляд из-подлобья, мгновенно сканируя её лицо.       — Да, пошли, — ответила она, и только потом осознала, с какой лёгкостью согласилась. Будто это было естественно.       В последнее время их разговоры с Томом непостижимым образом обретали точки опоры.       Островки молчаливого понимания среди океана лжи. И это мучило Гермиону сильнее любой пытки. Она терзалась чувством вины за сам факт интереса к его репликам, за то, как иногда ловила себя на мысли, что ей он был интересен. Считала это предательством памяти всех погибших. И была готова нести расплату за эти греховные, предательские мысли.       Хотя что в них ужасного? Она всего лишь играла роль. Выполняла задание. Разве нет?       Малфой равнодушно кивнул и развернулся, уходя в темноту переулка. По его лицу Гермиона могла прочесть: он не против, если она исчезнет хоть на вечность. У него наверняка были дела поважнее, чем торчать здесь с ней.       Но странное дело: последнее время Гермиона перестала чувствовать дискомфорт, общаясь с Реддлом. Наоборот, она почти тянулась к нему. То ли потому, что изучала его, пыталась понять механику будущего монстра, то ли он так влиял на неё своими речами. Она не могла ответить.       Но её непоколебимость в оценке его сущности оставалась. Она отсекала любое зарождающееся чувство, любую симпатию, которую он, вероятно, ждал и пытался спровоцировать. Она грамотно, порциями выдавала ему свою лояльность.       Но со временем она усвоила урок: можно сколько угодно зачаровывать змею. Убаюкивать её ритмом, но яд в её клыках остаётся таким же смертоносным. Зачарованный танец не отменяет укуса.       Том протянул ей руку, и Гермиона, помедлив ровно секунду, вложила в неё свою ладонь.       — Я вся внимание и куда же мы идем? — улыбнулась она.       — Тебе должно понравится.

***

                Тень от аппариции рассеялась, оставив Тома и Гермиону посреди безлюдного пустыря. Воздух, густой от запаха нагретой земли и далекого, едва уловимого аромата свежей пшеницы, висел неподвижно.       Гермиона резко огляделась. Где они?       В этот же миг Том рывком, как выверенный шаг дуэлянта, стал стягивать с себя пиджак. Его движения были лишены суеты. Только холодны и эффективны.       Гермиона озадаченно оглядела пустырь.       — Это пикник на открытом воздухе? — В голосе проскользнуло сомнение, пока она сканировала взглядом голую землю, редкие кусты и полное отсутствие намёков на уют.       — Ты сказала, что не так голодна. Вот я и решил: сначала закончим дела, а после поужинаем. Думаю, ты не против.       — Нет, не против. — Гермиона пожала плечами, стараясь не выдать настороженности. — И что за дела? Нужна моя помощь?       Она заметила, как при этих словах в глазах Тома мелькнуло что-то тёплое. Довольное. Ему явно было приятно, что она тут же предложила себя, даже не зная, на что готова подписаться. И его улыбка стала чуть шире. Гермиона поняла: очередной кирпич в мост доверия уложен верно.       — Не переживай, ничего серьёзного. — Краешек его губ лукаво изогнулся.       Но Том сегодня выглядел иначе, и это скребло под кожей. Что-то неуловимо другое во взгляде, в том, как он держался, в этой странной локации. Пустырь, отрезанный от цивилизации, без единого свидетеля. Контраст между его расслабленной улыбкой и этим местом царапал нервы.       Он что-то задумал.       — Просто подумал, что тебе будет со мной интересно, — добавил он, и в голосе скользнула та особая интонация, которую невозможно подделать. Приглашение стать частью чего-то тайного, сокровенного.       Гермиона даже чуть возгордилась собой.       Всё шло чертовски удачно. Том взял её на какое-то тайное дело? Теперь она узнает что-то ценное? Мысль об этом грела, как замёрзшие руки у камина.       — Я вся во внимание, — улыбнулась она, пряча лихорадочный блеск в глазах.       Том кивнул куда-то в сторону, где за пустырём начиналась полоса редкого леса.       — Тогда идём. Тут недалеко.       Гермиона шагнула за ним, чувствуя, как в груди разрастается знакомое предчувствие. Опасное. Волнующее.       Она последовала за ним неотступно.       — Я всё хотел узнать тебя, Гермиона. Но ты отчётливо не даёшь мне это сделать.       Гермионе не понравился контраст его дружелюбия и резкой смены тона, но она держалась стойко, не позволяя себя запугать. Если он, конечно, хотел именно этого. Но сейчас она видела: в нём нет этой цели.       — Я не понимаю, о чём ты, Том.       — Порой мне кажется, что тебе не нравится находиться на моих встречах. Прости, это лишь моё замечание. Порой я думаю, ты считаешь себя там лишней. Чужой. — Он видел, как сдвинулась брови на её лице. Признак того, что он её видит. Или чувствует пульс её сердца.       Оно ускорилось. Спотыкалось на бегу. Неужели от его взора не укрылось то, что она обманывает его? Что не предана ему, как остальные?       — Ты умна. Слишком умна, чтобы слепо верить. Но, ты не веришь до конца, не так ли? Что-то держит тебя на расстоянии от меня, Гермиона.       Она до сих пор не привыкла к тому, как он произносит её имя. Не просто выговаривает, а прокатывает по языку, будто пробуя на вкус, как вино, выдержанное в тайных погребах. Порой казалось, что в этом звуке есть что-то завораживающее, почти гипнотическое.       Чем чаще он повторял её имя, тем сильнее должно было биться её сердце.       Но Гермиона не дрожала. Не краснела. Не теряла дыхания, как все эти прихожане, слепо тянущиеся к его свету. И, возможно, именно поэтому она стала для него загадкой. Нерасшифрованным кодом. Той самой ошибкой в безупречной программе, которую он никак не мог исправить.       — Порой мне кажется, ты осуждаешь меня больше, чем соглашаешься с моим видением. Порой мне кажется, я даже пугаю тебя.       — Это не так, Том. И ты это знаешь. Я даже не могу понять, почему ты решил так. Разве я была бы с тобой если бы осуждала?       Гермиона лихорадочно просчитывала варианты. Неужели он действительно так хорошо читает её? И она попала не просто в просак. Почти разбилась об асфальт своим враньём? Неужели он не верит в её искренность? В её веру?       Она же рядом. Говорит на его языке, ловит интонации, копирует жесты. Но он читает её и слышит акцент. Едва уловимую фальшивую ноту в безупречной партии. Ту самую, что выдает: она не отсюда. Не из его стаи. Не из его мира.       — Ты слишком много думаешь, Том. Не все измеряется верой и сомнениями. Иногда люди просто... другие.       — Другие, — повторил он, смакуя слово. — Да. Ты именно такая, Гермиона. Другая.       И в этом слове ей послышался приговор.       — Но мне это нравится. Вы с братом словно не из этого времени или даже мира.       Он будто водил рукой вслепую, но точно знал, где нужно нащупывать, чтобы ухватиться за призрак правды. Это была его манера — бить вслепую, но попадать в цель.       Пусть он смотрел не туда, пусть интерпретировал иначе, но он видел: эти двое — другие. И это делало их куда интереснее, чем всех остальных, кто окружал его.       Он искал не просто приспешников. Ему нужны были те, кто будет предан. И главное — полезен. И сейчас он собирался проверить, насколько.       Том медленно повернул голову. Его шея изогнулась с неестественной, змеиной пластичностью. Порой казалось, костей в ней нет вовсе, только гибкая, смертоносная плоть. Он изучал её. Затем взгляд скользнул по лицу, и уголок его губ с запозданием, словно в замедленной съёмке, пополз вверх, складываясь в улыбке.       Гермиона заставила себя улыбнуться в ответ.       — Мы порой и сами считаем, что мы иные, — перевела она в шутку, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Наверное, сказывается русская культура.       Том обвёл языком губы, улыбаясь шире.       — Так зачем мы пришли сюда, Том? — спросила она, решаясь перевести разговор в безопасное русло.       Том посмотрел на неё долгим, тягучим взглядом. Пустырь за его спиной казался декорацией к чему-то страшному, что вот-вот начнётся.       — Мы здесь, чтобы помочь.       Гермиона моргнула.       — Помочь? Кому?       — Тем, кто не может помочь себе сам. — Он развёл руками, будто приглашая её осознать масштаб. — Разве не в этом истинное призвание сильных?       Наконец они прошли дальше, и за очередным поворотом открылся забор. А за ним и всё здание целиком.       Остриё взгляда Тома нацелилось туда, куда он смотрел.       Метрах в ста высилось мрачное строение, обнесённое двойным ограждением: поверху — колючая проволока, ниже — глухая каменная кладка. Окна были замурованы, лишь узкие щели-бойницы напоминали о назначении этого места. Здесь могли убивать. Здесь наверняка убивали.       — Надеюсь, я не прогадал, приведя тебя именно сюда?       Что он задумал?       Том отвернулся от здания и лениво закатал рукав рубашки. Обнажилось предплечье. Бледное, почти фарфоровое, под тонкой кожей рельефно проступали вены. Но не синие, как у всех людей, а с зеленоватым отливом. Как нефрит под слоем льда. Сочетание красоты и чего-то глубоко чуждого, неправильного. Гермиона невольно задержала взгляд, пытаясь понять природу этого феномена.       — Ты не похожа на тех, кто предпочитает кино или поцелуи в парке, — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь. — Поэтому думаю, это развлечение будет куда более запоминающимся.       Он ждал её реакции. Проверял. Или просто дразнил, водя по краю пропасти, за которой скрывалась его настоящая сущность. Гермиона сглотнула, прогоняя наваждение.       — Я не люблю банальности, — ответила она ровно, хотя внутри всё дрожало от смеси страха и любопытства. — Поэтому тебе стоит постараться, что бы меня удивить.       Том усмехнулся — довольно, почти ласково.       — Тогда идём. Мое развлечение тебе придется по вкусу, раз ты теперь со мной.       Он сделал шаг к ограждению, и Гермиона поняла: назад дороги нет. Но она и не собиралась отступать.       — Если мне там станет скучно, — Гермиона фыркнула, нарочито небрежно, — Решу, что кино, гораздо лучшая затея, чем идти сюда, куда ты меня привел.       Казалось, ее слова его лишь раззадорили.       — Мне всегда любопытно, откуда у тебя такие навыки боя? Тогда, на арене ты показала себя исключительно хорошо. Для обычного преподавателя Прорицаний? Ладно твой брат, но ты. Редко увидишь учителей столь незамысловатого предмета, владеющих палочкой так уверенно.       Гермиона выдержала его взгляд, не моргнув.       — В Колдовсторце это само собой разумеющееся. Оттачивание боевой магии там в приоритете. Вот и набила руку.       — Как я мог не догадаться.       Том собирал магов, как алхимик — по капле, по пылинке. Дозируя. Каждый из них был рудой, которую он знал, как плавить: одних обжигал обещаниями величия, других страхом перед ничтожеством, третьих тихим шепотом, что их слабость станет силой в его руках. Он умел превращать сомнения в преданность, а боль в веру.       Так строится империя: не кирпичами, а трещинами в душе.       Но Гермиона…       Она не была рудой.       Эта вдьма была кристаллом. Чистым, многогранным, искрящимся изнутри. Он видел, как она прячет половину себя: не в страхе, а как воин, прячущий клинок за спиной, чтобы противник не угадал удар.       И это сводило его с ума.       — Это магловские колонии. Остатки после Второй Мировой войны маглов.       — Ты изучаешь магловскую историю? — ветер, свистевший между её волосами, будто подхватывал слова, разносил их по пустынному полю.       — Приходилось…Ты думаешь, я презираю маглов за их слабость? Нет. Я ценю их за то, что они умудряются выживать, не имея магии. Их история это учебник для тех, кто понимает: власть держится не на силе, а на расчёте.       Гермиона подавила горькую усмешку. Она знала об этом куда больше него. Сейчас был 1950-й. Основные концлагеря уничтожались, шла охота за скрывшимися нацистскими преступниками. Все такие места должны были быть стёрты с лица земли, а уцелевшие узники – освобождены.       Так что же здесь, за этой колючей проволокой и каменными гробами, происходило сейчас?       Том, будто прочитав ее немой вопрос, подхватил мысль.       — Некоторые колонии все еще функционируют. Особенно эта. — он кивнул в сторону мрачного здания. — Здесь большую часть «наполнения» составляют маги и магические существа. Живой материал для их экспериментов. Я нашел их и решил, что нужно припадать урок тем кто мучает таких как мы.       В этот момент их заметили. На верхушках сторожевых башен, похожих на зубы чудовища, замерли силуэты. Стражи. Одетые в утилитарную серо-бежевую форму без знаков различия, без флагов, призраки без родины, слуги безымянного зла. Автоматы нацелились вниз.       Том не замедлил шага. Его голос, обращенный к Гермионе:       — Они называют это исследованием, Гермиона. Но знаешь, что происходит на самом деле? Они привязывают детей к столам и смотрят, сколько боли выдержит магическое тело прежде, чем перестанет сопротивляться. Они вскрывают нас живыми. Записывают, как долго бьётся сердце после извлечения органов. И каждый раз называют это прогрессом.       Он остановился, повернулся к ней лицом. Его глаза, холодные и бездонные, приковали ее взгляд, не отпуская.       — Скажи мне, почему такие люди вообще должны жить? Почему именно мы обязаны проявлять милосердие? Потому что слабые придумали мораль для тех, кто способен их уничтожить?       Он не ждал ответа. Рука с палочкой мелькнула в воздухе. Наверху башни один из стражников дернулся, как марионетка с перерезанными нитями, и рухнул за забор. Тишина снова воцарилась над пустырем, теперь отягощенная свежей смертью.       Его слова вонзились в Гермиону, как лезвие. Она понимала их сокрушительный смысл, и он оседал внутри тяжелым, осадком, сковывавшим мысли и замедлявшим ток крови в жилах.       — Они видят в нас лишь объект для исследования. Создают из нашей крови снадобья, пытают в поисках ключа к вечной жизни. Для них мы всегда останемся тварями дрожащими, а потому ненавистными. Они боятся нас не потому, что мы чудовища. Они боятся нас потому, что рядом с нами впервые чувствуют себя низшим видом. И знаешь, что делают люди, когда сталкиваются с тем, что превосходит их? Пытаются вскрыть это. Сломать. Подчинить. Поэтому я не ненавижу их, Гермиона. Я просто считаю их опасными.       Эта жестокая логика пронизывала Гермиону холодом. Он был прав в одном – магглы боялись.       Страх этот уходил корнями в глубь веков, к кострам Салема, где под предлогом праведного гнева сжигали невинных. Именно этот животный ужас перед непостижимым породил Статут Секретности. Да, страх был реальностью. Но вывод? Эта мысль о необходимом уничтожении она была чудовищна.       И еще страшнее было осознавать, кто произносил эти слова. Перед ней стоял не воплощённое зло, а юноша, чей пылающий взгляд говорил не о жажде власти, а о желании помочь? Спасти?       В его речах сквозила яростная убежденность защитника обреченных, паладина для гонимых. Этот образ спасителя, лишенного жалости к тем, кого он клеймил врагами, не укладывался в голове.       Она знала, знала всем сердцем. Что не все магглы и маги ужасны.       Рон, Гарри, она сама – все они были плотью от плоти этого мира. Она верила, будет верить до конца, что добрых, светлых людей неизмеримо больше, чем жестоких или слепо ненавидящих.       — Будь рядом, — бросил Том, и его пальцы сомкнулись в кулак с резким, сухим хрустом.       Звук этот был не предупреждением, а скорее сигналом к атаке. Как выстрел стартового пистолета, разрывающий тишину перед спринтерским рывком к финишу.       И вот они внутри. Гермиона шла за ним по пятам, её взгляд был прикован к его спине. Том убивал без колебаний.       Солдаты, бросавшиеся на защиту объекта, не успевали ни поднять оружие, ни произнести заклинание. Мгновенная вспышка зелёного или кроваво-красного света. Пока тела безвольно оседали на пол.       Том не оставлял им ни шанса на первый выстрел, ни права на ошибку. Он действовал с ледяной расчётливостью, словно разыгрывал заранее отрепетированный спектакль, зная, что за каждым его движением следят невидимые глаза.       Гермиона не отставала.       Её заклинания — резкие, отрывистые — щелчками палочки отбрасывали атакующих, усыпляли их, сковывали невидимыми путами. Но каждый раз, когда рука тянулась к тёмным, сокрушительным чарам, её накрывала тошнотворная волна ужаса. Нет. Нельзя.       Вместо этого она виртуозно подменяла их. Работала в тени его разрушительной мощи, стараясь не привлечь внимания Реддла, который, казалось, был полностью поглощён своей кровавой работой и не замечал её уловок.       Резкий, высокий звук разрезал воздух рядом с ухом. Пуля. Не раздумывая, она резко взмахнула палочкой защищаясь.       Солдат, только что пытавшийся её убить, с криком отлетел в стену, сложившись неестественным образом.       Коридоры, некогда стерильно-белые, теперь напоминали бойню. Стены были испещрены алыми брызгами и тёмными подтёками, где пол был скользкий от крови. Гермиона шла, оставляя на кафеле чёткие мокрые отпечатки подошв.       Она была его тенью, его спутницей, не уступающей в скорости и эффективности.       Но там, где на его губах играла ледяная усмешка наслаждения, на её лице застыла маска отвращения и вынужденной решимости. Даже здесь, в этом стерильном месте, ставшем ареной бойни, она изо всех сил держалась, не позволяя ни одной эмоции, кроме холодной сосредоточенности, прорваться наружу.       Пока они не свернули в очередной коридор, и Том не остановился перед массивной дверью. Один короткий, сокрушительный взмах палочки и дверь с треском распахнулась, сорванная с петель.       Они шагнули в просторный кабинет.       Внутри, за столом, в ужасе замер человек в белом халате. Врач. Его широко раскрытые глаза метались от Тома к Гермионе, не понимая, не веря в это вторжение, в кровавые следы на полу его убежища.       Он что-то прокричал на своём языке. Рука, дрожа, потянулась к пистолету в ящике стола, но лишь на миг. Том взмахнул палочкой с пренебрежительной лёгкостью. Оружие вырвалось из пальцев старика, взлетело в воздух и разлетелось на искрящиеся осколки, словно хрустальный бокал. Старик застыл, скованный невидимыми путами.       Реддл не позволил ему даже дрогнуть. Он лишь щёлкнул пальцами, небрежно оглядывая кабинет.       Храм холодной науки: стерильные стеллажи, доверху набитые папками и пробирками, стояли как немые стражи знаний, добытых кровью. Воздух гудел от тихого, бессильного бормотания старика — смеси гнева и первобытного страха. Он звал своих. Но его «свои» лежали в коридорах.       Том повернулся к Гермионе. В его глазах горел не просто приказ, а пытливый огонь экспериментатора.       — Я хочу, чтобы ты убила его, Гермиона.       Он опёрся о стол, скрестив руки на груди.       — Справишься?       Его взгляд, острый, как клинок, впился в её глаза, выискивая трещину.       Гермиона уже видела это: вспышку зелёного света, безжизненное падение. Но внутри всё сжималось, будто колючей проволокой. Она не могла. Не смела хотеть. Воспоминание о единственном тёмном заклинании — выжженная пустота, стон совести, сверлящий мозг — парализовало.       Но он ждал.       Шанс доказать преданность? Или цена за вход в его доверие?       А чего ты хотела, Гермиона Грейнджер? — язвительно шептал внутренний голос.        Думала, заполучить его благосклонность можно разговорами в кафе?       Она закусила губу до боли, будто пытаясь удержать на языке проклятие. Но если это единственный мост к крестражу. Если это плата за спасение мира.       Она должна.       — И как ты хочешь, чтобы я убила его, Том? — голос звучал чужим.       Она зашагала по кабинету.       — Безжалостно. — Том оттолкнулся от стола и медленно пошёл к ней. — Но чтобы ты не считала его безобидным магглом.       Он коснулся её плеча — лёгкое, холодное прикосновение, как поцелуй змеи. Том чувствовал всё. Каждую нить её сомнений. И хотел погасить этот свет.       Убедит, что он — не монстр её воображения, а лишь зеркало жестокого мира.       Её сомнения были его врагом, последней крепостью на пути к её душе. Той редкой, сияющей жемчужине, которую он жаждал добавить в свою коллекцию.       И он брал эту крепость измором.       Том резко взмахнул палочкой, как рассекающий завесу удар меча. Воздух перед Гермионой дрогнул, и на стол с глухим стуком обрушилась стопка папок.       Папки раскрылись сами. Листы взлетали и падали с мучительной, хищной медлительностью, словно ядовитые лепестки адского цветка. Каждая страница, каждый документ впивались в сознание не чернилами — раскалёнными иглами.       Они не просто информировали. Они вскрывали.       Вскрывали гнойник человеческой жестокости, показывая с леденящей ясностью: Реддл пришёл сюда не убивать. Он пришёл спасти. Спасти будущих жертв от судьбы куда более страшной, чем мгновенная смерть.       Лица…       чёрно-белые призраки, застывшие в вечном ужасе. Дети. Так много детей. Женщины, мужчины. Маги и магглы. Все они были не людьми, а номерами в каталоге. Объектами исследования, лишёнными даже права на имя.       Фотографии, схемы, отчёты. Холодные строки, описывающие агонию, как погоду. Они были лишь будущим расходным материалом для стерильных металлических столов этих лабораторий ада.       И пытки. Даже «Круциатус» казался детской шалостью рядом с методичным, научным садизмом, запечатлённым здесь.       Язык Гермионы прилип к нёбу, сухой и тяжёлый, как ком глины. Горло сжал спазм тошноты. Просто чтобы посмотреть. Просто чтобы удовлетворить бесчеловечное любопытство, прикрытое маской науки.       — Такая скотина не заслуживает жить с нами, — напел Том ровно, почти спокойно. — Такие, как этот ублюдок, должны исчезнуть. А такие, как мы, остаться. Жить свободно. Без страха, что в любой момент нас сотрут, как неудачный эксперимент.       Он действовал методично. Давил там, где нужно. Продавливал там, где требовалось.       Гермиона слушала. И чувствовала, как внутри всё сжимается. Он говорил правду. Жуткую, болезненную правду и она сама была с ним согласна.       — Как ты хочешь, чтобы я убила его, Том?       — Самым жестоким методом.       Старик смотрел на неё. Глаза — круглые, мокрые, почти детские. Глаза человека, которому она могла бы помочь донести сумки. Но сейчас за этой маской она видела монстра.       Заклинание сорвалось. Не с губ — из самой глубины, где ярость перемолола страх.       — Авада Кедавра!       Тишина. Гулкая, давящая. И сквозь нее голос Тома, льстивый, как шелест змеиной чешуи:       — Прекрасно, а теперь и поможем тем кто молится и ждет, когда их спасут.       Затем Реддл приступил к освобождению.       Палочка его взметнулась, но не для разрушения, лишь для избавления.       Щелчки замков, скрежет открывающихся клеток разорвали гнетущую тишину ада, что притаился не в мифических недрах земли, а здесь, на унылом пустыре, прикрытый ложью документов «обычного метеорологического центра».       Сама земля здесь, казалось, пропиталась страданием, а стены помнили крики, заглушенные звуком дождя в отчетах.       И вот они выходили: тени магглов и волшебников, сломленные, с глазами, полными немого ужаса и невероятной, дрожащей надежды. Они смотрели на Тома не как на убийцу, а как на архангела возмездия и освобождения, явившегося из кромешной тьмы, чтобы вырвать их из пасти безумия.       Женщина, худая как тростинка, с лицом, изборожденным слезами и немыслимыми страданиями, вдруг рухнула на колени перед Томом.       В экстазе благодарности, в порыве почти религиозного поклонения. Ее иссохшие губы прикоснулись к его рукам как у омовение ног спасителя, ритуалом преклонения перед силой, что сокрушила их тюремщиков.       Всё это невероятно осложняло задачу. Перед ней был уже не просто объект исследования, не просто будущий тиран, которого нужно обезвредить. Перед ней стоял тот, кого любят.       И это желание — проникнуть в самую сердцевину его тьмы, понять механизм чудовища — вдруг ощутимо сместило фокус её собственной задачи. Оно стало тягучим, опасным магнитом.       Чтобы уничтожить монстра, нужно понять его логику, его слабости.       Но понимание — это мост, по которому может хлынуть тьма. Готова ли она заплатить эту цену? Не потеряет ли себя в лабиринте его извращённой логики, пока ищет путь к крестражу?       Гермиона смотрела. На них. На него.       И вдруг поняла: её взгляд ушёл не туда, куда вела логика, не туда, куда вела совесть. Он ускользнул глубже. Туда, где между чёрным и белым проступали оттенки серого, где за маской Тёмного Лорда угадывалось что-то живое, дышащее. Там, где она впервые могла разглядеть человека.       Может, именно поэтому крестраж, который им был нужен, оказался таким уникальным.       Не тенью в старом артефакте. Не душой, разорванной убийством животного или бездумного существа.       А тем, что родилось здесь и сейчас. Выверенное, расчётливое, доведённое до последней детали. Созданное не слепой яростью. Не инстинктом убийцы. Не жаждой власти.       А сознательным выбором. Болью. Решением, принятым в тишине, когда за окном шёл дождь, а внутри — всё рушилось.       Это не тварь, движимая убийством.       Это — пепел идеала. Душа, разорванная не потому, что хотела уничтожить, а потому, что хотела спасти.       И в этом — вся суть.       Она отметила это про себя почти отстранённо, словно фиксируя симптомы смертельной болезни. И впервые не была уверена, хватит ли у неё сил убить его.       Потому что убить монстра — легко.       Его можно ненавидеть, его можно бояться, его можно стереть с лица земли, не дрогнув.       Но убить человека…       Этот путь к спасению мира пролегал по лезвию бритвы. Между разумной стратегией и духовным самоубийством. И вид женщины, целующей руку палача-спасителя, был страшным предупреждением о той пропасти, что усложняло задачу.