Глава 20. Спасательных жилетов нет. Обойдётесь.

      Гермиона провела все эти дни, выуживая из книг крупицы знаний о магическом масле, которое должно было послужить смазкой для механизмов Асцендента.       Казалось, она перерыла всё: от трудов по временным перемещениям до фундаментальных основ самого Асцендента.       Гермионе было странно осознавать то, что произошло в казино.       Для неё это оставалось тем же, чем и для Малфоя: просто командной работой.       Тем, на что, как она считала, Малфой не способен. Приходилось признать: она ошиблась. Хотя доверия в этом признании не прибавилось. Она всё ещё искала подвох.       Но то, что произошло в казино, явно задело её куда глубже, чем она позволяла себе думать. Поэтому миссия продолжалась.       Они оставались друг для друга лишь напарниками, которые работают сквозь зубы. Бурчат. Перебрасываются колкостями. Готовы вцепиться друг другу в глотку в любой словесной перепалке.       Но всё же — коллеги. Два человека, которым нужно сдать один проект в конце. И да — фальшивые родственники.       Гермиона стояла у огромной дубовой доски с расписанием, привычно вглядываясь в переливающиеся золотыми чернилами строки. Вокруг царило привычное, почти болезненно яркое Рождество Хогвартса. Гирлянды из живого плюща и мерцающих огоньков оплетали арки. Даже каменные гриффоны по бокам лестниц были украшены бантами.       Она провела пальцем по холодной поверхности доски, проверяя изменения в расписании на следующий день, но мысли были далеко.       Последнее Рождество с ними. Не пышные залы и обильные ужины в Большом Зале, а сырая, промозглая палатка где-то в глуши. Запах не ели и пряников, а влажной земли, страха и вечной спешки в поисках неуловимых крестражей. Бесконечные перебежки и холодные консервы.       Рон, доставший чудом сохранившийся, помятый набор для выпечки от миссис Уизли. Они втроем. Она, Гарри и Рон копошились у походной горелки, пытаясь соорудить хоть что-то праздничное из скудных запасов.       Особенно запомнился её торт. Невообразимая конструкция из подгоревшей на сковороде лепешки, сдобренной найденными шоколадными крошками и сдобренный отчаянной надеждой. Готовка никогда не была ее страстью, но не в этот момент.       Она уже собралась уходить, оторвав взгляд от доски, когда почувствовала чье-то присутствие за спиной. Не видела, но узнала. По слишком громкому, отмеренному стуку каблуков по каменному полу. По тяжелому, приторному шлейфу парфюма, ворвавшемуся в чистый хвойный воздух.       Селеста. Желания видеть ее, а уж тем более разговаривать, у Гермионы не было ни капли. Она сделала вид, что не заметила приближения, резко развернулась, намереваясь раствориться в потоке студентов, направлявшихся к ужину.       Но было поздно.       — Привет, Гермиона.        Попалась.       Грейнджера лишь плавно развернулась. Инстинктивно прижимая к груди папку и расплылась в миндальной улыбке.       — Привет, не заметила тебя в толпе.       Ее взгляд скользнул по фигуре собеседницы, намеренно задержавшись на изысканном, нежно-голубом шелковом платке, с претензией на безупречный шик. Платок явно был от Madame Malkin's. Тонкий акцент статуса и богатства, который Селеста обожала демонстрировать.       — Хорошо выглядишь, — добавила Гермиона, делая акцент именно на платке — лишь бы заполнить паузу, пока Селеста её осматривает.       Лестрендж словно присматривалась к ней, и Гермиону бесил этот изучающий взгляд. В любом другом случае она бы давно осадила её. Но сейчас она должна играть роль подруги.       — Как всегда, Гермиона.       Две маски, сшитые по лекалам светского приличия, но обе до жути фальшивые.       — Слушай, не хотела бы прогуляться по магазинам со мной завтра? Составишь мне компанию? А после можем сходить пообедать. Я даже знаю неплохой ресторанчик на юге Лондона, там отличные десерты.       Ведьма подхватила Гермиону под локоть. Воздушно и легко. Гермиона уже привыкла к нарушению границ, которые Селеста разрушала с такой лёгкостью, будто их никогда и не существовало.       Гермиона не забыла. Не забыла те обрывки фраз, подслушанные тогда. Селеста ее недолюбливала.       Грейнджер научилась различать эту женскую злобу, приправленную фальшивым сахаром. И от Селесты, сквозь ее ослепительную, словно из журнала вырезанную улыбку, веяло только ледяным пренебрежением. Будто Гермиона уже успела ей насолить в прошлой жизни.       — Какой-то особенный повод?       Гермиона мысленно усмехнулась. Она бы отдала последний галлеон, чтобы вот так же щебетать и смеяться с Джинни. Выбирать наряды на выпускной. Утопать в рядах платьев, перебирать ткань, примерять, кружиться перед зеркалом в той самой палитре, что когда-то была её любимой. Розовые и голубые. Она до сих пор помнила платье, которое готовила на выпускной.       С кружевами и бантом на спине. Мама тогда так радовалась, когда она привезла его домой, чтобы временно оставить в родительском доме.       Оно так и осталось там.       А точнее — было стёрто. Когда Гермиона заметала следы своего существования из родительской жизни, платье исчезло одним из первых вещей. Маленькая смерть среди прочих. Сердце кольнуло.       Но она заставила себя улыбнуться и продолжить разговор с Лестрейндж.       Селеста хлопнула ресницами, явно понимая: Гермионе нужен повод, чтобы тащиться по магазинам.       Ведьма явно считала её какой-то дикаркой. Селеста часто — взглядами, полунамёками, едва уловимыми интонациями — сравнивала её с Драко. Сопоставляла сексуального, обаятельного, холёного «брата» и её, невзрачную, неуклюжую «сестрицу».       Словно их написали разными стилями, разными кистями, разными художниками.       И Гермиона знала: если бы Селеста узнала правду, если бы её подозрения подтвердились. Она бы хохотала. Потому что эта разница, этот контраст, который она чувствовала кожей, оказался бы не просто её подозрением, а доказанной истиной.       — Конечно, есть повод, — Селеста шла уверенно, почти властно, прокладывая себе путь сквозь толпу учеников так, будто все вокруг были обязаны расступаться перед ней. — Что-то вроде светского рождественского вечера для магов. Вы с братом тоже приглашены.       Отлично. Добыча сама шла в руки. Они попадут туда, где будет Реддл. Но заминка Гермионы длилась чуть дольше положенного.       Селеста уловила это мгновенно.       — Подожди… — Она резко развернула Гермиону к себе. — Ты что, правда не в курсе?       В её глазах мелькнуло искреннее удивление, быстро смешавшееся с любопытством.       — Том тебе не сказал?       Гермиона почувствовала, как внутри неприятно кольнуло.       — Корпоратив. Только для своих. Для… особенных гостей. — Селеста чуть улыбнулась, и в этой улыбке скользнуло что-то хищное.       — Вероятно, забыл. — поджала губы Гермиона, — У него ведь невпроворот дел. Определённо, нужно куда-нибудь выбраться. Корпоратив я буду ждать с нетерпением. Особенно рождественский.       Она изобразила радость настолько убедительно, что Селеста согласно кивнула, принимая игру за чистую монету.       Но ощущения того трепета, что когда-то вызывал её любимый праздник, не было и в помине.       Рождество. Когда-то пахло хвоей, мандаринами и маминым имбирным печеньем. Когда-то она загадывала желания, глядя на звёзды, и верила, что всё будет хорошо.       Теперь она знала цену этому «хорошо».       Гермиона уже представляла, как выпьет где-нибудь в баре, попутно листая альбом с любимыми лицами. Те, кого она спасет, но, возможно, уже никогда не обнимет. Те, кто будет жить в другом времени. В другой жизни.       — Конечно, нужно! А то у меня уже складывается стойкое впечатление, что ты благополучно тухнешь в этой библиотеке больше, чем спишь в собственной постели, — бросила блондинка с упреком.       — Я там не тухну, — попыталась было возразить Гермиона, но ее слова повисли в воздухе, оставшись без внимания.       Селеста, не желая даже слушать что-либо о «занудстве пыльных фолиантов», решительно взяла подругу под руку и повела за собой, безжалостно прерывая всякие попытки дискуссии. Она тут же снова погрузилась в захлестывающий ее рассказ о предстоящем событии.       Насколько Гермиона смогла понять из ее сбивчивого, но полного восторга повествования, там соберется весь цвет светского общества, которое Том Реддл, очевидно, намерен прибрать рукам. Честно говоря, это ее ни капли не удивило.       — Ты же не явишься в своем вечном траурном саване?       Селеста просто не могла взять в толк: как у Драко – этого эталона утонченности, ходячей картинки из журнала об аристократическом шике (достаточно было вспомнить, как он носил обычный свитер – небрежно, но с такой врожденной грацией, что ткань казалась шелком, а взгляд – оценивающим целое состояние) – могла быть такая сестра.       Полная антитеза. Беспросветная безвкусица в вечном черном. «Колхозница», – мысленно язвила Селеста, отчаянно пытаясь найти хоть каплю общего между ними.       — А то ты вечно выглядишь так, будто либо на похороны собралась, либо… — Селеста звонко засмеялась, запрокидывая голову, — …на подпольные бои!       Попала в точку. Сама не зная.       — Да ты угадала, — прокололась Гермиона в ответ, изображая шутливую лёгкость. — А по вечерам мы с Драко убиваем хозяев казино и воруем ценные артефакты.       Селеста засмеялась. Ей был приятен юмор Гермионы. Хоть что-то в ней, кроме этой холодной отстранённости.       Гермиона лишь стиснула зубы. Она потеряла. Слишком много потеряла, чтобы рядиться в павлиньи перья, чтобы наряжаться, чтобы играть в эти девичьи игры, когда внутри — выжженная пустыня.       Чёрный — универсален. Практичен.       И да, Селеста, сама того не ведая, ткнула пальцем в самую суть. «Подпольные бои»… Сколько настоящих битв повидал этот простой корсет. Сколько раз он впитывал пот страха и запах пороха. Сколько раз становился единственной защитой между ней и смертью.       Он был её бронёй. Единственной, кому она могла доверять.

***

      Целый выходной девушки убили на поиск платьев.       А потом они оказались в ресторанчике с милым, почти наивным названием «Цветочный» и что-то царапнуло изнутри.       Как бы Гермиона ни относилась к Селесте, этот островок спокойствия оказался на удивление целительным. Просто ходить по магазинам, не выслеживая, не сканируя, не просчитывая каждый шаг. Просто сидеть в кафе, вдыхать аромат свежей выпечки и слушать чужую, лёгкую, ни к чему не обязывающую болтовню.       Десерты здесь и правда оказались удивительными. На миг — всего на миг — Гермиона позволила себе выпасть из реальности. Забыть, кто она, где она и зачем. Стать просто женщиной за соседним столиком. Просто ещё одной посетительницей, лакомящейся пирожным, прихлёбывающей кофе и рассеянно улыбающейся своим мыслям.       Это длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы сделать глоток. А потом маска снова легла на место. Тёплая, привычная, надёжная.       Селеста периодически вбрасывала «невинные» вопросы про Драко. Гермиона ловила себя на желании вывалить на нее настоящего Малфоя. Саркастичного, колючего. Может, тогда Селеста охладеет? А может… наоборот? Эта мысль почему-то резанула острее. Стоп. Гермиона поймала себя на странном чувстве. Она не хотела говорить о Драко с Селестой.       — Как тебе это платье? — Гермиона выплыла из примерочной.       — Покрутись, — Селеста крутанула вокруг оси маникюрным пальчиком, разглядывая тонкий шёлк цвета ночного неба, струящийся по фигуре.       — Чёрное? Милая, это же Рождество, а не поминки! — засмеялась Селеста, поправляя на Гермионе складки платья. — Том, между прочим, обожает красный. Считает его цветом силы.       Она бросила этот довод небрежно, будто роняла крошку со стола, но взгляд её оставался цепким.       — Я видела вон на том манекене такой же фасон. Только другого цвета. Попробуй примерить я хочу взглянуть на тебя в нём.       — Хорошо, извините, не могли бы вы принесите, ещё то, красное, — бросила Гермиона продавцу.       Тот щёлкнул пальцами, и манекен сам подплыл к ней, послушный, как марионетка.       Господи.       Кто бы мог подумать. Она берёт красное платье, чтобы угодить тому, кого должна презирать. Ради иллюзии лояльности. Ради маски. Ради шанса найти проклятый крестраж.       Красное село на ней безупречно. Дорого, эффектно, почти вызывающе. Она выглядела сногсшибательно. Но цвет… цвет она возненавидела сразу, как только ткань коснулась кожи.       Он был не просто цветом силы. Он был цветом гнева. Цветом крови. А крови вокруг неё и так было достаточно. Она бы не прочь надеть то лазурное или глубокое зелёное, что висело у противоположной стены.       — Ну вот. Ему понравится, — слова Селесты прокатились, как камни по глади воды, расходясь кругами, которые невозможно остановить.       Ведьма уже щебетала о том, в каком бутике они прикупят туфли, а Гермиона смотрела на своё отражение и повторяла про себя, как мантру:       Красное — цвет крови. Цвет опасности.       Пусть так и будет.

***

      Гермиона спускалась по парадной лестнице, и ее охватила странная волна ностальгии.       По тому самому выпускному балу, который так и не состоялся. Она отчетливо вспомнила то платье. Воздушное, в дорогом бутике на Тисовой улице. Они приглядели его с Джинни за год до окончания, смеясь и мечтая. Но платье так и осталось пылиться на вешалке. Началась война. Мечты растворились в пороховом дыму.       Ее мысли резко оборвались, когда взгляд упал на фигуру у самого подножия лестницы. Драко. Она замерла на ступеньке, рука инстинктивно сжала клатч. Она видела его в школьной мантии, в походной одежде, в черных одеждах сторонника Тома... Но таким?       Будто ее сознание на мгновение абстрагировалось от всей его язвительной сущности, от их общей, тяжелой истории, и восприняло только визуальный образ.                 Он стоял непринужденно, но с выправкой, унаследованной от поколений Малфоев.       Гермиона, против воли, оценила. Не как однокурсника, не как "пятно", которое должно было выполнить миссию и исчезнуть с ее горизонта, а как привлекательного мужчину. Мысль ударила неожиданно и резко.       Это точно она. Овуляция. Не иначе, — молнией пронеслось в голове, принося с собой спасительное, почти научное объяснение.       Мимолетный сбой, помутнение рассудка? Она оценила его чисто внешне, на физиологическом уровне, в то время как ее внутренняя суть. Все ее моральные принципы и интеллект по-прежнему презирали этого самодовольного хорька.       Да, всего лишь минутная слабость. Помутнение. Не более того.       Голова была занята хаосом противоречивых мыслей: о крестражах, о Томе, о фальши этой вечеринки. Она почти дошла до Драко, уже готовая пройти мимо с вежливым кивком, не задерживая взгляда.       — Хорошо выглядишь, — Драко отметил это.       Особенно цвет платья. Хотя, признаться честно, он не мог не заметить: ей шёл любой цвет. Даже этот дурацкий красный, который она явно надела не по своей воле.       — Ты тоже.       Эта секундная переброска словами подняла осевшую пыль. Оба заметили это — то, как повисла между ними едва уловимая пауза, как дрогнуло что-то в воздухе. Но ни один не признался бы в этом даже под пыткой.       Драко, не меняя выражения своего невозмутимого лица, плавно и совершенно естественно согнул руку в локте, подставив её Гермионе. Чёткий, безупречный жест джентльмена, ожидающего даму. Без тени насмешки. Без привычного сарказма. Просто — предложил.       — Ну что, сестра? — голос его прозвучал ровно, но в этом «любимая» почудилось что-то, чего там быть не должно. — Идём?       Гермиона подхватила, перебрасывая пас, как в той самой игре, где они уже научились понимать друг друга без слов.       — Конечно, брат.       Она взяла его под руку. Так легко и естественно, будто делала это сотню раз.       И в этом жесте, в этой короткой перекличке фальшивых родственных титулов вдруг проступило что-то настоящее. Что-то, чему они оба отказались бы дать определение.       Их союз, скреплённый ложью, вдруг стал чем-то большим. Дружественным. Нерушимым. По крайней мере, на этот вечер.       Пыль осела. Но осадок остался. Тёплый, странный, неуместный.

***

      Лондонский Порт. Влажный, соленый воздух смешивался с запахом мазута и далекого моря. Тусклые огни доков отражались в черной, маслянистой воде Темзы. И среди этого индустриального пейзажа, у причала, стояла яхта. Не стальная громадина будущего, а воплощение ушедшей эпохи. Довольно большое, изящное судно с высоким носом и длинной палубой.       — Как же я по этому скучал, — Малфой вдохнул полной грудью, оглядывая освещённую яхту.       Спутница скосила на него взгляд.       — По дорогому алкоголю?       Она заметила, как его глаза на секунду зацепились за официантку с подносом шампанского.       — Нет, Грейнджер, — лениво сказал Драко. — По светским вечерам.       Он расправил плечи, словно надевая старую, хорошо знакомую роль.       Драко уже смотрел на официантку с подносом. Он знал: сейчас вольётся в свою привычную атмосферу. Как же он скучал. По атмосфере дорогой жизни, по этому шелесту купюр, по звону бокалов и приторно-вежливым улыбкам.       Гермиона тихо хмыкнула, наблюдая за его преображением.       Он размял плечи, будто возвращался домой после долгой ссылки. Сбросил шкуру партизана и натягивал обратно свою. Холёную, уверенную, малфоевскую.       — Конечно, — протянула она с едва уловимой насмешкой.       Драко прищурился, уловив интонацию.       — И по дорогому алкоголю тоже.       — Я даже не сомневалась.       Она улыбнулась одними уголками губ, почти незаметно. В этой короткой перепалке было что-то до смешного обыденное. Словно они не на задании, не в пасти льва, а просто вышли в свет двое знакомых, которые вечно подкалывают друг друга.       — Какая неожиданная честность, Малфой.       — Не привыкай.       Они могли бы смотреть друг на друга вечность.       Если бы этот зрительный контакт не разорвал тонкий, как леска, голос Селесты.       Гермиона поправила собранную жемчужинами причёску. Механическое движение, попытка смахнуть неловкость, прикрыться им, как веером. Или просто вернуть маску. Потому что Селеста уже шла к ним, сияя улыбкой.       Гермиона переключилась. От того, с кем этот взгляд продлился на миг дольше положенного. Тем, чьё присутствие вдруг перестало быть просто фоновым раздражителем.       — Наконец-то вы пришли, — Селеста коснулась щекой щеки Гермионы. — Привет, дорогая.       Интимно, собственнически, но с привкусом приятельства. Гермиона уже давно записала этот жест в разряд манипуляций: Селеста не умеет просто касаться — она всегда метит территорию.       — Драко... — рука ведьмы протянулась к Малфою, движение плавное, обволакивающее.       Гермиона выдавила дежурную улыбку. Глаза ее непроизвольно метнулись в поисках Тома. И нашли.       Но когда повернулась обратно рука Драко стремительно, обвила осиную талию Селесты, притягивая ее к себе в немом утверждении прав.       Гермиона от неловкости закатила глаза к небу, будто изучая звездное полотно. Мысленно она уже рвалась прочь. Видеть эту картину? Слышать сдавленный всхлип их страстного поцелуя? Нет уж, спасибо.       Но ее взгляд снова наткнулся на его. Серые зрачки Малфоя, холодные и оценивающие, ловко поймали ее отведенные глаза. Пока он целовал Селесту. Но его взгляд, прикованный к Гермионе, был совершенно отдельным действом.       Мурашки пробежали по коже как взрывная волна. Она резко прокашлялась, разрывая незримый контакт. Голос прозвучал нарочито громко и слишком бодро.       — Думаю, не буду вам мешать. Селеста, а бар здесь где?

***

      Она быстро направилась к импровизированному бару, установленному под навесом на причале, ее красное платье мелькнуло в темноте, как сигнальная ракета.       Пока она шла, ее аналитический ум, начал сканировать толпу. И то, что она увидела, заставило похолодеть внутри. Высокопоставленные лица. Члены Визенгамота, чьи портреты висели в Министерстве. Владельцы крупнейших аптечных сетей и банков Гринготтс. Издатели влиятельных "Пророков". Даже пара откровенно темных фигур, которых подозревали в связях с контрабандистами, но никогда не могли доказать.       Том набирает обороты, – пронеслось у нее с ледяной ясностью. – Он не просто ищет союзников. Он вербует элиту. Тех, кто проведет его прямо на самый верх. И эта яхта... этот вечер... все это – его сцена.       Крестраж казался вдруг еще более недосягаемым в этом море власти и лжи. Она схватила бокал с чем-то игристым, не глядя. Холодное стекло было единственной реальной опорой в этом кружащемся маскараде. Глоток вина обжег горло.       — Красный… превосходно. Мне нравится.       Том сделал паузу, давая его восхищению странное, извращенное одобрение. Его дыхание, прохладное и легкое, коснулось кожи под ухом. Разве можно шептать так… интимно? – мелькнула паническая мысль у Гермионы. Но Том умел. Умел превращать воздух в оружие.       Гриффиндорка инстинктивно выгнула шею, отстраняясь на сантиметр от этого прикосновения-шепота. Ее движение было одновременно защитным и вынужденно грациозным. Она повернула голову, заставляя себя встретить его взгляд. И попала в ловушку.       Его глаза. Не просто темные. Бездонные. Лишенные тепла, лишенные души. Они держали ее, как булавка – бабочку.       В них читалось не просто превосходство – владение. Он знал силу своего гипнотического взгляда и пользовался ею, как скальпелем. Каблуки туфель, на которые Селеста настояла, делали Гермиону выше, почти уравнивая их в росте.         Ее губы, накрашенные в тон платья, растянулись в том самом приторном подобии улыбки, которое она отрепетировала заранее.       — Рада, что тебе по душе. Прекрасный вечер, — Она сделала глоток, обводя глазами толпу. — Правда, здесь куда шумнее, чем я ожидала. Слишком много блеска на один квадратный метр.       — Слишком шумно, слишком дорого, слишком демонстративно, — он усмехнулся уголками губ. — Но это их мир, Гермиона. Они думают, что он принадлежит им. Пока не приходит кто-то, кто напоминает: они лишь гости на празднике, который давно пора заканчивать.       Его глаза скользнули мимо Гермионы, зацепившись на фигуре мужчины в безупречно затянутом офицерском мундире. Явном представителе военной или чиновной элиты. Том кивнул ему с холодной учтивостью.       — Мне нужно отлучиться, прости. Встретимся чуть позже. Я найду тебя сам, — фраза прозвучала как констатация факта. Он уже повернулся к офицеру, отводя Гермиону на второй план.       Гермиона замерла на мгновение, чувствуя себя внезапно невидимой. Отпечаток ее губ – ярко-алый, как кровь – остался на краю хрустального бокала. Но прежде чем полностью отвернуться, Том сделал паузу. Его взгляд, тяжелый, оценивающий вернулся к ней. И тогда его рука, длинная, с тонкими пальцами, провела по ее обнаженному плечу. Нежно. Почти ласково. Задерживаясь.       Пальцы скользнули по контуру тончащей бретельки, напоминая. Но, не для нее, для них. Офицер, еще не отошедший, заметил этот жест. Его взгляд – заинтересованный, расчетливый – скользнул от руки Тома к лицу Гермионы и обратно. Хорошо, казалось, говорил этот взгляд. Показывает, что она с ним.       — Ничего, буду ждать тебя, Том.       Она осталась одна на краю палубы. Сложила руки на перилах, сжимая бокал, и зависла в тишине, которую разрывал только морской ветер, шумящий в ушных раковинах.       Чей комплимент был ей приятнее? Драко или Тома?       Она отпила ещё, будто пытаясь остудить мысли, набирающие опасные обороты. Разве есть разница?       И, как шлейф за платьем, поплыла обратно в гущу событий. Она должна быть рядом с Томом. Только как его тень, даже если он думает, что она наслаждается вечером. Для неё это — шпионский вечер.       Хотя за весь вечер она мало что подслушала от него. Да и Малфоя с Селестой так и не нашла. Но ей удалось поболтать с парой умнейших ведьм и магов из Министерства. Поэтому назвать вечер бесполезным она не могла.       Отсутствие Тома не удручало.       Она нашла тихий уголок на самом краю палубы, облокотилась о холодные латунные перила. Внизу темнела вода, рассекаемая килем яхты, а на берегу мерцали огни Лондона, растворяясь в ночной дымке. Она нервно постукивала ногтями по металлу, пытаясь упорядочить хаос мыслей.       Пока тихие шаги не вернули ее на землю.       Том возник словно из самой ночи, прислонившись к перилам рядом. Будто всегда здесь был. Будто ждал, когда она останется одна.       — Надеюсь, ты от скуки не решила искупаться? — он кивнул на воду за бортом, туда, где языки волн вылизывали корпус яхты.              — Только если ты прыгнешь со мной.       — Я могу прыгнуть и за тобой. — Он помолчал, растягивая паузу. — Но вода слишком холодная. Да и плаваю я так себе.       — Значит, если будешь тонуть, спасать утопающего придётся мне. — Она хмыкнула, поворачиваясь к нему. Веселье гремело где-то в трюме, а здесь, на палубе, они остались одни. Ночь, вода и двое.       — Тогда нам придётся хорошо согреться. — Том поднял бокал и протянул ей, предлагая отпить. — Знаешь, в Темзе сейчас около пяти градусов по Цельсию. На Рождество она особенно безжалостна, даже в разгар праздничного сезона, когда весь Лондон греется глинтвейном и добрыми надеждами, река не поднимается выше семи-восьми. А сегодня, я полагаю, она ближе к нижней границе. Так что, мисс Грейнджер, купание сегодня — удовольствие для самоубийц. Или для тех, кто очень хочет, чтобы его спасали.       Она усмехнулась, принимая бокал из его рук. Пальцы соприкоснулись — её ледяные после перил, его — сухие и тёплые.       — Тогда, пожалуй, я останусь на палубе. С бокалом. И с тобой.       Гермиона сделал глоток из его бокала, почти не разрывая зрительный контакт. Его зрачки расширились от одного этого движения. От того, как её губы коснулись того же стекла, куда только что прикасался он.       Ветер рванул сильнее, бросая солёные брызги в лицо. Но внутри стало жарко. Слишком жарко для шпионки, которая должна помнить, кто он на самом деле.       — Как прошел вечер? — её чуть усталый голос, должен был звучать в ее сознании как успокаивающее для Тома, чьи пальцы медленно водили по бокалу с виски.       Он был погружен в свои мысли с головой, пока запустил руку в карман брюк. Весь его вид кричал, что общение с высокопоставленными чинами выматывает куда сильнее, чем уроки. Хотя Гермиону поразило то, что оказалось их общей чертой: Том владел искусством планирования в совершенстве.       Будто в его сутках действительно было все тридцать часов.       — Сумбурно, — ответил он. — Порой мне кажется, что меня воспринимают как ребёнка. Для них я, жалкая пародия на Альбуса. — Он глотнул виски, и было ясно: сравнение это ему ненавистно.       Пока сравнение не закончится, он для них так и останется не более чем недостойным наследником великого мага.       — Для этих министерских крыс я всего лишь мальчишка, дерзко занявший место истинного волшебника.                 Гермиона тихо посочувствовала, хотя внутренний голос нашептывал, что в их словах есть доля правды. И пусть смерть Альбуса была неизбежной, она не желала видеть именно его на месте столь великого человека.       — Хоть я и не была знакома с Альбусом лично… — Гермиона небрежно облокотилась бедром о край перила, мысленно вызывая образ волшебника. Но сейчас из ее уст лилась лишь ложь. — …уверена, ты достойный, чтобы занять его место. Уверена, Альбус хотел этого.       Лесть. Почему-то сейчас она давалась ей пугающе легко, хотя обман и ложь никогда не были ее сильной стороной. Да, врать приходилось. Но теперь она словно получила членский билет в изысканный клуб лжецов. И это щекотало нервы, даря ей странное право.       — Он был уникальным как волшебником, так и человеком, — проронил Том.       Упавшая на лоб прядь, теперь уже не уложенная в привычную волну, придавала ему что-то от развязной небрежности. И что-то обыденное. Словно в этот миг он был почти заурядным парнем, тем самым, на чью отточенную красоту Гермиона могла бы отвлечься в толпе.       Но сейчас-то она знала наверняка: за этой красотой дремлет неразорвавшаяся бомба. И если он рванет, то разнесет вдребезги пальцы того, кто осмелится его обезвреживать. Или это уже не его образ?       Ведь после того, как Гермиона видела его спасающим и помогающим. Этот призрак чудовища казался теперь неуместным.       — Без этого человека я бы здесь не стоял, — Том замер с бокалом у губ, и в этой заминке читалось что-то искренне болезненное.       Странно было слышать, как он открыто восхищается Альбусом и благодарен ему за то, что тот дал ему право учиться в Хогвартсе.       — Будь ты знакома с ним лично, он бы оценил тебя по достоинству, Гермиона.       Осознание того, что он уже так близко, неумолимо сокращая дистанцию между ними, сдавливало грудь. От него резало обоняние дорогим одеколоном. Еще чуть-чуть, и она перестанет чувствовать запахи вовсе. Но парадоксально: что-то неодолимое тянуло ее к нему, в то время как разум вопил в панике, что это лишь часть задания. Сердце же колотилось, выбивая неровный ритм, как радиорубка, пробивающаяся сквозь помехи с сигналом SOS.       Том медленно, почти лениво поднял руку. Его палец легко, как волна, скользнул по выбившейся прядке, что свисала у самого виска ведьмы. Едва коснулся и прошёлся по всей длине, от виска до скулы, будто стирая что-то невидимое.       В ответ Гермиона расплылась в мягкой улыбке, той самой, какой улыбаются женщине, что сама инициировала этот шаг. Словно это она потянулась первой, а он лишь подыграл. Словно она ждала этого касания весь вечер.       А внутри, под грудной клеткой, взвыли все сирены разом. Как на корабле, что ещё покачивается на спокойной воде, но уже чувствует: впереди затягивает. Медленно, неумолимо, по спирали. В самую глотку Бермудского треугольника.       И когда его губы скользнули по ее верхней губе, а язык осторожно, но настойчиво попытался пробить плотину ее сжатых зубов, она оцепенела.       Его задело это отторжение. Ощутимо, как пощечина. Он резко отстранился, и Гермиона отчетливо увидела, как раздраженно задвигались мышцы под кожей на его лице.       — Знаешь… — Том отстранился, его палец все еще витал в воздухе там, где секунду назад касался ее кожи, пока ее сознание лихорадочно перебирало сотни ответов. — …если я тебе настолько не по нраву – скажи прямо. Я не терплю недосказанности.       Голос его покрылся инеем, обретая оттенок мрачной опасности, что теперь навис над ней со всей неумолимостью.       — Вовсе не так!       — Тогда в чем причина? Ты нравишься мне, Гермиона. — Слова сорвались с его губ легко, будто выдох. Сказать подобное ему было естественно, как дышать. Но исходило ли это из глубины души? Гермиона не могла прочесть. — …но мне куда больше нравится взаимность. И если ее нет как и истинной преданности, то нам не по пути.       Он отвергал ее. Вот так. Просто. Ладони вмиг намокли.       — Ты тоже мне нравишься, Том. — Она вложила в его имя всю медовую сладость, какую только смогла выжать из самого потаённого уголка души. — Но… не слишком ли мы торопимся?       Меж его бровей прорезалась крошечная вертикальная складка. Но для неё это прозвучало громче крика.       Гермиона не хотела его отталкивать. Она и не думала об этом. Но сейчас, именно сейчас, она отчётливо осознала: Том её чувствует. Это самое чутьё, что рождалось в нём как экстрасенсорная способность. Как шестое чувство хищника. Оно работало безотказно.       Он ощущал: что-то ей мешает. Что-то стоит между ними невидимой стеной.       И это его одновременно и злило, и притягивало.       Он давал ей право быть с собой. Позволял эту недосягаемость. После бурных, выматывающих отношений с Селестой, Гермиона была чем-то иным. Тихим. Глубоким. Манящим именно своей закрытостью.       Но ему претило, что она оставалась недосягаемой. В мире, где он привык получать всё, что хотел.       — Торопимся? — Том повторил это слово, пробуя на вкус, и его губы тронула лёгкая, почти грустная улыбка. — Забавно. Обычно люди боятся, что я отдалюсь слишком быстро. А не наоборот.       Он сделал шаг ближе. Не угрожающий, но сокращающий расстояние до опасного минимума. Ветер рванул сильнее, бросая солёные брызги на палубу.       — Я не отвергаю. Я просто… рядом, — Гермиона сглотнула, чувствуя, как тонкая грань между ролью и реальностью начинает стираться под напором его близости. — Я лишь хочу, чтобы все было по-настоящему серьезно. Моя жизнь научила: доверять нужно с величайшей осторожностью. Поэтому я хочу узнать тебя. Понять истинного тебя, настоящего.       — Ты считаешь меня не настоящим?       — Я считаю тебя слишком осторожным, чтобы быть настоящим до конца. — Её голос прозвучал тише, чем она рассчитывала, почти интимно. — Ты показываешь мне мир, но не себя. А я хочу узнать именно тебя, Том. Не директора. Не наследника Слизерина. А того, кто сейчас стоит передо мной.       Она не отводила глаз. И, кажется, впервые за вечер не играла. Или играла так хорошо, что сама почти поверила.       — Но я же принял тебя. Доверился. Показал свою жизнь, свой мир. Пустил тебя в него.        Он сделал шаг вперёд, и его дыхание снова обожгло её лоб. Он был так высок, что даже её каблуки проигрывали эту битву, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы не разорвать зрительный контакт.       — А ты всё ещё сомневаешься во мне, Гермиона. А я крайне редко позволяю кому-либо сеять во мне сомнения.       Его голос не повысился. Но последняя фраза легла между ними, как лезвие на скатерть. Вроде бы ещё не угроза, но уже холод. Гермиона почувствовала, как пульс ударил в горле. От близости. От того, что он смотрел на неё не как на коллегу, не как на просительницу.       И, кажется, он сам пока не знал.       И возможно, именно это то, что он всё ещё разговаривает с ней, всё ещё пытается объяснить — уже делало её особенной. Никому другому такой привилегии не даровалось.       — Стала бы я здесь стоять, сомневаясь в тебе? Стала бы я поддерживать твои идеи, не веря в тебя всем сердцем?       Осторожно, Грейнджер. Ты играешь с огнем, поливая его бензином.       — Я верю в тебя, как верят твои самые преданные последователи, но я не хочу быть просто рядовой последовательницей, слепо бросающейся исполнять приказы.       Она толкнулась к нему вперед.       — Я хочу быть… больше. Больше, чем просто исполнитель.       — Вы с братом удивительно противоречивы, — проговорил он, нарочито выделяя слово «брат». — Он действительно хороший окклюмент... — Том перевел взгляд в даль, будто в темных водах искал ответ о способностях Малфоя. — Я вообще не могу уловить его чувства, — звучало ли это как восхищение? Или он просто оценивал ценный экземпляр для своей коллекции редких умений? — Но вот ты. Тебя я ощущаю иначе.       От его слов по телу прошелся ток. Все внутри сместилось, сжавшись в ледяной ком где-то в районе пяток. Что именно он чувствует?! Нет. Только общий эмоциональный фон. С трудом, но может.       — …и ты не доверяешь мне? Я не сумел тебя убедить?       Он бил точно в цель, словно расставлял мины в темноте и вдруг натыкался на спрятанный заряд.       — Ты считаешь меня пугающим? Или как еще объяснить эту стену между нами?       Господи, он бьет наугад, не ведая, что попадает в самое сердце! Собраться. Нужно собрать волю и переиграть. Не упустить шанс повернуть все в свою пользу. Гермиона решала задачу со смертельными ставками.       Ведьма провела ногтями по линии пуговиц на его рубашке. Медленно. Нарочито дразняще. Чуть задевая ткань, чуть касаясь тела. Ровно настолько, чтобы дыхание сбилось, но приличия остались.       — Это не так. И прекрати так думать. — Она подняла на него глаза, и в них плескалась та самая недосягаемость, что сводила его с ума. — Но если быть честной... то да.       Она задрала шею, вытянув её, словно подставляясь под поцелуй. Но не отдавалась — предлагала. Тонкая грань, на которой держалась её власть.       — Я ведь тебя совсем не знаю, Том. А ты знаешь обо мне всё. Мы столько времени вместе, но я знаю о тебе только то, что сама вытягиваю из тебя. Порой мне кажется, что только я рассказываю, и ничего не слышу взамен. Я ничего не знаю о твоём детстве — хотя про себя рассказываю всё.       Она уже не знала, куда выведет её этот диалог. Но отчётливо понимала одно: она выжмет из него максимум. Каждое слово, каждую паузу, каждую тень на его лице.       — Я просто не знаю тебя, — голос её дрогну, намеренно или нет, она и сама не разобрала. — Ты молчишь о себе, пока я выкладываю перед тобой душу. И мои сомнения — лишь о том, что я жажду познать истинного тебя. А не маску, что блистает на сцене.       Том смотрел на неё долго. Очень долго. В темноте его глаза казались бездонными и в этой бездне что-то шевелилось.       Она коснулась самого сокровенного. Того, что он никогда и никому не показывал. И теперь ждала — откроется ли змея, или ударит первой.       — Ты действительно полагаешь, что на сцене я не настоящий, Гермиона?       — Я полагаю, что буду следовать безусловно лишь за тем, в ком буду уверена до глубины души. Ты нужен мне... — слова повисли на острие ножа. — Откройся мне Том.       Том сдвинул челюсти.       — Хорошо. Я дам тебе эту возможность.       Его ответ обрушился, как лавина, похоронив сомнения под тоннами холодного снега.       — Дам заглянуть в самые глубины, раз ты так хочешь, — Том произнёс это медленно, будто взвешивая каждое слово на весах власти. — Раз хочешь увидеть меня настоящим, я дам тебе то, чего ты жаждешь. Но потребую взаимности.       — Расскажешь всё? — улыбка её чуть надломилась, дрогнув в уголке, будто она и сама не верила, что ей могут открыть что-то сокровенное.       — Лучше, — Том чуть склонил голову, и тень от ресниц упала на скулы, — я покажу тебе.       Пауза затянулась так, что стало трудно дышать. Тишина стягивала, сплетала невидимыми нитями, от которых уже не освободиться.              Гермиона лихорадочно соображала. Пальцы замерли на латунных перилах. Она не мигала и он это заметил.       — Ты же так хочешь правды, — его голос опустился ниже, стал бархатистым, тот самый холодок, что она уже научилась распознавать, теперь был разбавлен чем-то иным. — Я дам тебе её. Чтобы ты наконец узрела меня истинного.       Он чуть помедлил, и его взгляд прошёлся по её лицу.              — И тогда, возможно, ты сама поверишь: что бы ни тянулось за тобой, какая бы тень ни легла на плечи прежде. В прошлом. Ты должна знать, что прошлое можно оставить. Не всем. Но тебе — можно. Некоторые события не повторяются. Некоторым людям не обязательно нести всё с собой.       Он не сказал «я знаю». Он не спросил «что случилось». Он построил фразу так — «какая бы тень ни легла», «некоторые события», — что Гермиона сама, ещё не успев осознать, уже прикладывала эти слова к своей жизни.       К своему страху. К тому, что она прятала. Ей захотелось выдохнуть. Ей захотелось на одну безумную секунду рассказать.       Именно этого он и добивался.       Том смотрел на неё с тем особым, почти пасторским спокойствием, каким смотрят на исповедника, что уже поднёс дрожащую руку ко рту. Не давил. Не требовал. Ждал.       И его молчание говорило громче любых вопросов: «Я тот, перед кем можно открыться. Я пойму. Я не осужу. Я — свой».       Гермиона не заметила, как пальцы на перилах ослабли. Не заметила, как качнулась чуть вперёд, ближе к нему.       — Тебя что-то гложет, не так ли? Что-то из прошлого?       Гермиона сделала два вдоха на его вопрос. Размеренных, тщательно отмеренных, прежде чем натянуть улыбку. Но Том уже заметил заминку. Такие вещи он не упускал.       — В прошлом я много вынесла, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не хотелось бы, чтобы это повторилось.       Он понимающе кивнул. Не слишком быстро, не слишком сочувственно, а ровно с той долей участия, которая не выглядит фальшивой.       — Потери? — спросил он, и слово это упало мягко, почти ласково, но точно в цель. — Я видел таких, как ты. Тех, кто нёс на плечах тяжесть, которой с ними никто не делился. — Он помолчал, и его взгляд ушёл куда-то за борт, в темноту Темзы, будто он тоже что-то вспоминал. — Когда теряешь... многих... остаётся шрам. Не на теле. Глубже. И самое трудное это нести его в одиночку, делая вид, что всё в порядке.       Он не спрашивал, кого она потеряла. Он говорил так, словно уже знал. И от этого, что он попал, не зная, у Гермионы на секунду перехватило дыхание.       — Я справляюсь, — сказала она, но прозвучало это тише, чем ей бы хотелось.       — Я знаю, — Том повернулся к ней снова, и теперь в его глазах читалось что-то почти человеческое. — Именно поэтому ты здесь. Со мной. Но справляться в одиночку и жить — разные вещи, Гермиона. — Он произнёс её имя как что-то знакомое, как пароль, который уже был у него на языке много раз. — Я не предлагаю тебе забыть. Но я могу предложить то, чего у тебя, кажется, давно не было.       Он выдержал паузу ровно на один удар сердца.       — Защиту. Не от мира. От того, что заставляет тебя просыпаться среди ночи и проверять, живы ли те, кто рядом. Я могу сделать так, что тебе больше никогда не придётся бежать.       И вот тут Гермиона замерла. Потому что это звучало не как угроза. Не как вербовка. Это звучало как обещание, которого она ждала годами. От других, от тех, кто не дожил. И говорил это он. Том Реддл.       — Вы очень убедительны, профессор, — она попыталась улыбнуться снова, но улыбка получилась ломкой. — Почти как те, кто обещал мне то же самое до вас.       — И где теперь они? — мягко, без вызова, спросил он.       Она не ответила. Но молчание сказало всё.       — Я не люблю, когда меня обманывают, — бросил он фразой, которая должна была звучать шаблонно. Но в его устах она обрела вес приговора. — Но и сам не хочу обманывать тебя. Если ты так хочешь, я покажу тебе те части своей души, что ты жаждешь увидеть.       Информация, ради которой она здесь. Крестражи. Тайны. Уязвимости. Всё, что может спасти её мир.       Рискнуть всем? Позволить ему вытянуть из неё каждую мысль, каждую тень сомнения?       Ликовать или кричать?       Или это тело просто согрелось от выпитого? Или адреналин смешался с шампанским в гремучий коктейль? Определённо, всё вместе.       У Гермионы на мгновение перестало биться сердце.       Нет.       Нет-нет-нет.       Мысль ударила так резко, что внутри всё похолодело. Легилименция. Не светская болтовня. Не флирт. Не очередная психологическая игра. Он предлагает впустить друг друга в сознание.       Паника вспыхнула мгновенно и ярко, как спичка в темноте. Под рёбрами всё затянулось тугой удавкой. Потому что перед ней стоял не просто сильный маг.       Перед ней стоял Том Реддл.       Она залезет к нему в голову. Сможет побродить там, прикоснуться к самому сокровенному. Это же успех. Такой успех, о каком она и мечтать не смела.       — Вроде просмотра магловского кино, только в сознании? — выдавила она с наигранной легкостью, смакуя момент и надеясь, что ее голос не выдаст внутренней дрожи.       — Именно так, — кивнул Том, но, заметив ее малейшую заминку, истолковал ее как простой испуг, лишенный скрытого подтекста.       Он поспешил развеять ее опасения, и его голос прозвучал почти как успокоительное из натуральных трав.       — Не тревожься. Я не стану вламываться в твое сознание грубой силой, причиняя боль, как это бывало с другими. Для тебя — исключение.       — Мой страх не в этом.       Она не могла не заметить, как он непроизвольно смочил губы. Девушка не понимала этого влечения, но одно было очевидно: ее притягивала его манера.       То, как он не торопил события, не навязывал близость, проявляя какую-то странную, почти старомодную галантность.       — Я просто не хочу, чтобы ты увидел у меня в голове, как я весь прошлый урок перед каникулами отпускала учеников с занятий раньше времени, — шутливо продолжила она, стараясь говорить своим обычным, непринужденным тоном, — И то, как они в благодарность величали меня лучшим преподавателем…       Гермиона виновато поджала губы, искусно приправив свои слова оттенком женской невинности, и сама удивилась, насколько естественно вошла в эту роль.       — Кажется, я уже составляю вам профессор Реддл прямую конкуренцию за звание учителя года в этих стенах.       Напряжение между ними на мгновение ослабло. Том снисходительно усмехнулся, принимая ее игру.       — В таком случае мне придется найти способ отстранить тебя от должности. Я не потерплю столь сильного соперничества, — произнес он с игривой угрозой в голосе.       Гермиона резко отпрянула, но не от страха, а с вызывающим видом, заложив руки за спину и вызывающе фыркнув.       — Еще чего! Уж нет, этого я не допущу. Я напишу на тебя официальную жалобу о беспричинном увольнении в Министерство образования. Уж поверь, я подойду к этому вопросу со всей свойственной мне дотошностью.       — В этом, Гермиона, у меня нет ни малейших сомнений, — маг продолжал увеличивать улыбку.       Она чувствовала, как приближается тот миг, когда он пустит её в своё сознание и сам шагнёт в её.