Взросление

He was known as the chosen one

Born 1769 in Corsica

His family's joy and pride

Civil War — I Will Rule the Universe

Это был холодный мартовский день, который ничем не отличался от всех прочих. Но только не для Маку́ра, ведь в это время его жена Дала́н рожала их первенца. Родственники обоих, как и Макур сейчас, занимались своими повседневными делами, за исключением матери Далан. Та находилась вместе с ней и повитухой в отдельной юрте, поддерживая дочь в такой нелёгкий для любой женщины час. Все её обычные дела взяли на себя другие члены семьи, чтобы она могла всё время быть с дочерью, а мать Макура приносила еду им обеим и заодно повитухе. Макур то и дело возвращался мыслями к жене и их ребёнку. «Интересно, — подумал он, — мальчик или девочка?» Лучше бы, конечно, мальчик. Если бы родилась девочка, то пришлось бы надеяться на то, что следующим будет мальчик. А если оба ребёнка оказывались девочками, оставалось попробовать в третий раз или смириться. Трое детей — это уже немного перебор, но иметь двух дочерей означало, что они выйдут замуж и в некотором роде уйдут в семьи своих мужей, став их частью. И это ощущалось так, будто твоя линия семьи оборвалась. Мелочь, а неприятно. У них уже было заготовлено имя и для мальчика, и для девочки. Оба придумала Далан. — Если родится мальчик, предлагаю назвать его в честь моего дедушки, — сказала мать Макура, когда они собрали всех ближайших родственников, чтобы обсудить, как назвать их дитя. — Добрейший был человек… — Или в честь моего дяди, — предложил отец Далан. — Он был сильным и храбрым воином, и, к сожалению, погиб в бою в сорок три года. — Знаете, я бы тоже хотела почтить память наших предков, но я хочу предложить кое-что другое, — сказала Далан. — И какие имена тебе приглянулись? — Нет, я не об этом… Что, если мы придумаем новые имена? — Так тоже можно, — ответила мать Макура. — У тебя есть что-то на уме? — Есть, я уже обдумывала это. Что, если назвать мальчика — Андак? Ведь что может быть величественнее, чем восход солнца, которое поднимается из-за края небес и сияет, озаряя весь мир? А девочку — Елжана́р, как пожелание приносить радость всем людям в её жизни, как дождь в жаркий летний день? Кончилась встреча тем, что все сошлись на именах, предложенных Далан. И вот теперь Макур ждал рождения ребёнка, которому, собственно, и собирались дать одно из них. Наконец мать Далан сообщила, что ребёнок родился. Макур в нетерпении добрался до юрты, где всё происходило, и вошёл. Повитуха взяла малыша у его жены и дала ему. Всё-таки мальчик. — Мой сын… — произнёс он, бережно держа дитя на руках. Он впервые держал своего ребёнка. — Андак. Тебя зовут Андак. Вскоре они с женой вернулись в свою юрту. В ней жило пятеро человек, а теперь уже шестеро: родители Макура, его младшая сестра, он сам, его жена и их новорождённый сын. По меркам половцев это было немного: в их просторных юртах могло спокойно жить около десяти людей. Если же обитатели решали, что им становится тесно, кто-то из них переселялся в новую юрту. Так поступил и отец Макура, когда у того появилась жена. Сестра скоро нашла себе мужа и покинула их юрту, но продолжала навещать семью и особенно малыша Андака. А когда Андаку было три года и пять месяцев, их снова стало шестеро, потому что Далан родила ещё одного мальчика. Его имя тоже было придумано матерью: Тугоркан. Оно было пожеланием быть сильным и неудержимым в бою, то есть подобным огню.

***

Однажды, когда Андаку было пять лет, он услышал, как четверо ребят постарше договариваются отойти от стойбища после заката. Ему стало любопытно, чем они собираются заниматься, и он стал упрашивать родителей позволить ему пойти к ним. Они разрешили, хоть и не слишком охотно, но сказали не задерживаться там слишком долго. Когда эти четверо ушли прочь от огромного скопления юрт, в которых жили их сородичи, и остановились, Андак догнал их и спросил: — А что вы делаете? Они растерянно глядели на него, пока один из них не заговорил: — Что ты тут делаешь, мелочь? Ты должен спать! Тебе родители разрешали бегать по степи ночью? — Они мне разрешили, — заверил их Андак. — Что вы делаете? Можно с вами? — Сколько тебе лет? — спросил другой мальчик. — Мне пять. — А ему — десять, ему — одиннадцать, нам с ним — двенадцать, — перечислил он, указывая на друзей. — Мы не возьмём тебя к себе, ты слишком маленький. — Почему? Что я не умею? Что вы будете делать? — Мы будем рассказывать друг другу страшные истории. И если ты будешь слушать, ты испугаешься, заплачешь и убежишь к маме. А нам потом может ещё и влететь за то, что мы тебя напугали, если родители узнают. — Влететь? — Нас будут ругать, говорить, что мы плохо поступили. В Андаке разгорался интерес. — А эти истории очень страшные? Ещё один из ребят ответил ему низким и зловещим голосом: — Да-а… Андаку стало не по себе от того, что мальчик сделал, но он не отступил. — Я хочу с вами. Я не буду бояться, а если буду, то никому это не покажу, и вас не будут ругать. Они переглянулись и всё-таки согласились позволить ему остаться. Все пятеро сели в круг на траву, и старшие ребята стали рассказывать друг другу истории, которые придумали сами. Андак только слушал, потому что сомневался, что ему удастся придумать хорошую страшную историю. Как он и ожидал, было страшно, особенно учитывая, что они занимались этим ночью при свете луны. Но было также интересно. Но одна история не произвела на него впечатления, которого он ожидал. — Однажды один мужчина спал и вдруг услышал, как его зовут по имени. Он проснулся и думал, кто же это был. А потом его позвали снова, он повернул голову и увидел… дух его умершей жены! Она светилась, как луна, и смотрела прямо на него. А потом она пошла к нему… Рассказчик чуть подождал и продолжил: — Он выскочил из юрты как был, в одних штанах. Он бежал между юртами, поворачивая то туда, то сюда, надеясь затеряться между ними, чтобы она не видела, где он, и не могла его найти. Он остановился, чтобы отдышаться. И когда он думал, что дух его жены потерял его… он увидел, как она идёт к нему. Рассказчик снова остановился. — В отчаянии он побежал к коню, разбудил его, вскочил в седло и погнал коня прочь от стойбища. Они скакали долго. Мужчина даже больше не видел стойбище. Наконец они остановились, мужчина слез с коня и лёг на траву, чтобы поспать. Но когда он уже был готов уснуть… он услышал своё имя, открыл глаза и увидел её у своих ног. Рассказчик хлопнул в ладоши, показывая, что история закончена. У этих четверых было не принято говорить «конец» после мрачных концовок их историй: они сказали, что это разрушает настроение. А ещё так можно было выяснить, насколько напряжены были слушатели в течение истории, потому что порой они вздрагивали после этого действия. Судя по всему, история взволновала старших ребят. Но Андак ещё где-то с середины истории чувствовал, как страх будто вытекает из него, сменяясь замешательством. — А потом? — спросил он. — А потом… м-м… она его поймала. — И что сделала? — Не знаю. История не об этом! К нему пришёл дух его жены, и он не мог от неё избавиться, что бы он ни делал и как бы сильно ни старался. Разве не страшно? — Но зачем он от неё убегал? — Странный ты. Потому что она дух! Она мёртвая, но она здесь, ходит и говорит, да ещё и светится… Если бы я был им, я бы тоже убежал. — Но она не сделала ничего плохого. — Не сделала — значит, сделает. — Но зачем? И что? — Она же дух, она страшная! Может быть, она его убьёт, потому что она скучает и хочет, чтобы он поскорее пришёл к ней на тот свет. Или… ещё что-нибудь подобное. Не просто же так она вернулась на землю? — Жена не может убить мужа! Она его любит! Она, наверное, хотела поговорить с ним. Сказать что-то важное. Или попрощаться. Может быть, она умерла без него и не смогла попрощаться. Может быть, в речке утонула… — Относительно недалеко от их стойбища была небольшая река, и родители говорили Андаку не подходить к ней в одиночку, потому что он может в ней утонуть. — Если бы я умер и вернулся на землю, я бы не знаю, что делал, но точно не убивал людей! Я не плохой и не глупый! Зачем ей так делать? Зачем ему убегать? — Я не знаю! Но страшная история должна быть страшной! Если ты такой умный, можешь уходить и не слушать нас больше! Или самому придумать историю, которая будет более разумной! — Я и правда пойду, мама сказала не задерживаться долго. Андак встал и пошёл обратно. Никто из них этого не понял, но в ту ночь он показал, что обладает ценным даром: склонностью, столкнувшись с чем-то на первый взгляд пугающим, задуматься, действительно ли оно опасно, прежде чем начать всерьёз его бояться. Пока это проявлялось лишь в том, что он мог увидеть дыру в страшной истории, но ведь и Андаку было всего пять.

***

Одним из любимых занятий подраставшего Андака было наблюдение за взрослыми мужчинами, когда они упражнялись в бою на саблях. Они облачались в свою кожаную броню, надевали шлемы и выходили из стойбища в открытую степь, где сражались, используя щиты и особые тупые сабли, похожие на настоящие лишь по форме. У каждого их воина было по две сабли, для боя и для упражнений. Они передавались через поколения, и если какая-нибудь из них серьёзно портилась, её перековывали. Андака восхищало зрелище сражающихся воинов. Они размахивали саблями с такой лёгкостью, будто это были травинки (ему довелось подержать отцовскую саблю в ножнах и под присмотром — это была и близко не травинка), стремительно нападая и так же стремительно защищаясь. Одна ошибка со стороны противника — и, будь это настоящий бой с врагами, ему бы тут же пришёл конец. Андак грезил о том, как вырастет и сам станет воином, как и все мужчины в стойбище, а лучше — самым сильным из них… Однажды, когда ему было восемь, он спросил у отца: — Папа, а если у воина будут две сабли, он будет сильнее воина с саблей и щитом? — Думаю, наоборот. Щит нужен воину для защиты от ударов противника, и если он только нападает и не защищается, он быстро погибнет. — Но ведь воины защищаются и саблей тоже — бьют ею по сабле противника, когда она летит к ним. При этом, если у тебя две сабли, противнику приходится следить за ними обеими, и это сложно. Особенно если он никогда не сражался с таким воином раньше. А ещё можно использовать какие-нибудь хитрости, которые с одной саблей невозможны, например, замахнуться одной и, пока противник думает, что ты хочешь ударить его ею и сосредоточится на защите от неё, вонзить в него конец другой. — Ты прав. Но нужно помнить, что человеку удобнее делать всё правой рукой, чем левой, и такому воину будет сложно полноценно сражаться обеими. — А если он будет уделять больше внимания левой руке во время обучения, она начнёт слушаться его в бою так же, как правая? — Ну… может быть? — Когда я вырасту, я хочу стать таким воином. — Но Андак, даже умение сражаться с одной саблей требует времени и сил для овладения им, а чтобы как следует сражаться с двумя, их, наверное, понадобится ещё больше! Ты уверен, что хочешь этого? — Я всё равно попробую.

***

Вместе с Андаком рос и его брат, вот только ещё в первые годы его жизни стало ясно, что с ним что-то не так. Пока другие малыши уже знали хотя бы несколько слов, он не мог произнести даже одно и умел только издавать несвязные звуки. — Меня начинает беспокоить твой младший, — сказала однажды Далан свекровь, когда они готовили вместе. Их мужья ушли на охоту, Андак — играть со сверстниками, и остались только они и Тугоркан. — Он до сих пор не говорит. — Он просто один из поздно говорящих, это не редкость. Нужно немного подождать. — Поздно говорящий сделал бы это года в два, на худой конец в два с половиной. А ему почти три. Я начинаю подозревать, что с ним что-то неладно. Он уже ходит и даже бегает, но не говорит ни слова и лишь издаёт звуки. Как животное… Он начинает меня пугать. Он не должен существовать. — Ты хотела бы, чтобы он не рождался?! — возмутилась Далан. — Дочь, я совсем не это имела в виду! — поспешила объясниться свекровь. — Я не хотела бы, чтобы он умер или никогда не рождался. Но он тревожит меня. Я не могу объяснить как следует… Когда Тугоркан наконец назвал мать «мама», это было праздником для Далан, но прочие члены семьи не были так этому рады. — Мой брат — недоумок… — угрюмо произнёс шестилетний Андак. — Андак! — Мама, все остальные сказали своё первое слово гораздо раньше, один он только сейчас удосужился! Это должно что-то значить! — Он прав, Далан, — сказал Макур, — наш младший какой-то порченый. Но хорошо, что у нас есть ещё один сын, правда? — Почему вы такие злые? Даже если он глупый, он всё ещё ваша родная кровь! Будьте к нему снисходительнее! С тех пор Макур не говорил ничего плохого о младшем сыне, чтобы не ссориться с женой, но он уделял ему заметно меньше времени, чем старшему. Андак и вовсе старался как можно меньше иметь с ним дело. Его бабке всё ещё было не по себе от Тугоркана, а дед, казалось, не знал, как на него реагировать. Лишь мать поддерживала тёплые отношения с ним, обнимая его, целуя, разговаривая и играя с ним. Она даже начала дарить ему подарки, желая порадовать. — Тугоркан, смотри! — сказала она в первый раз, протягивая ему два гладких камешка из реки. — Это для тебя. Подарочек. Тугоркан взял камешки в руки, а Далан продолжала: — Смотри, вот этот даже немного похож на лошадь. — Описываемый камешек был изогнутым, напоминая согнутый большой палец или, как заметила Далан, лошадиные туловище и шею с головой. — Можно представить, что этот камешек — воин, а это — его конь. — Она ненадолго взяла камешки обратно и совместила их, после чего задвигала ими. — Смотри, они скачут! Правда, в дальнейшем стало ясно, что Тугоркана больше привлекают гладкость и цвет камешков, а также интересная форма одного из них, чем возможность играть с ними подобным образом. Со временем Тугоркан научился сам делать другим подарки, но он не слишком хорошо понимал, что на самом деле стоит дарить людям. Однажды ему удалось поймать кузнечика в траве, прижав его ладонью к земле, когда он гулял с матерью. После этого он долго рассматривал мёртвое насекомое, а потом, видимо, насмотревшись вдоволь, решил отдать кузнечика брату. Когда все собрались вместе для обеда, он подошёл к Андаку и протянул ему свою находку. — Брат! Подарочек. Андак переводил взгляд с брата на кузнечика с выражением некоторой брезгливости на лице, и неясно было, чем она вызвана в большей мере — мёртвым насекомым или самим Тугорканом. Наконец он отодвинул руку брата и ответил: — Оставь себе. В другой раз, снова во время прогулки, Тугоркан нашёл в траве обронённое какой-то птицей перо. Ему понравилась находка: много мелких штучек, отдалённо напоминающих травинки, торчащих по бокам от одной большой, по которым можно было водить пальцем, чтобы они красиво наклонялись вместе в одну сторону, а затем выпрямлялись, и между которыми можно было вставить палец, а потом убрать, чтобы они разошлись в стороны и вернулись обратно. А потом мать показала ему, как можно вращать кончик пера между пальцами, чтобы оно вертелось, и тогда почти казалось, что оно не такое уж и плоское… Он играл с ним до ужина, а потом хотел подарить брату, но Андак снова отверг его подарок. В третий раз Тугоркан увидел, как Далан со свекровью разделывают рыбу, и его заинтересовал рыбий скелет, которого он прежде не видел. Он взял скелет с головой на одном конце и принялся разглядывать и трогать его, несмотря на уговоры матери «бросить гадость». Позже он снова подошёл к брату и попытался подарить ему скелет. — Не нужны мне твои подарки, отвали! — воскликнул Андак. — Андак, будь добрее к брату, — сказала Далан. — Как я должен быть добрее? Ему шесть лет, а он еле два слова связывает! И ещё эти его нелепые подарки! — Он не виноват, что он таким родился. — А кто виноват, я? Почему я должен каждый день с ним видеться, взаимодействовать, и вообще иметь его в своей жизни? — Потому что он твой брат. — Да, как будто всего остального было мало! — Андак гневно воззрился на Тугоркана. — Мне стыдно, что он мой брат! Лучше бы у меня вообще брата не было! Повисла тишина. Затем её нарушил дед мальчиков: — Впервые вижу, чтобы брат так не любил брата. Впрочем, такого ребёнка, как Тугоркан, я тоже вижу впервые… — Боюсь представить, что будет дальше, — сказала бабка. — Какая женщина согласится стать его женой? Кто захочет быть его друзьями? Бедный мальчик, как ему не повезло… — Ну и пусть! — Далан подошла к Тугоркану, её глаза горели. — У него не будет жены? Значит, я буду любить его за двоих! Или за шестерых, если учитывать вас всех! За скольких понадобится! Я позабочусь о том, чтобы его жизнь была настолько счастливой, насколько это возможно в его положении! — Она опустилась на колени у сына за спиной и обняла его. — И мне плевать с высокой лошади, будет ли это сложно и что или кто попытается мне помешать! Я даю слово!

***

Будучи кочевниками, половцы рано обучали своих детей обоих полов верховой езде. Уже к десяти годам они уверенно чувствовали себя в седле и знали, как управлять лошадью, а где-то после пятнадцати получали возможность ездить на ней полностью самостоятельно, без присмотра и без помощи в том, чтобы взобраться на неё. У юных половцев в том возрасте, когда они не должны были иметь своего коня, но уже могли хотя бы с трудом влезть на чужих и потом держать ноги в стременах, даже если не в правильном положении, была склонность брать коней своих родственников и покидать стойбище, чтобы порезвиться в открытой степи и поговорить с приятелями наедине: так их не могли услышать ни ровесники, ни те из старших, что в это время находились в юртах. Конечно, второй цели можно было достичь, просто выйдя из стойбища пешком, но многие считали, что с конями было интереснее. Порой это делалось с разрешения родственников. Порой без спроса. В таком случае взрослые чаще всего смотрели на это сквозь пальцы как на шалости юности. Андак тоже был любителем «сконить», то есть временно сбежать из стойбища на коне вместе с друзьями. Они с Ерысаном и Таймаром не раз делали так, и однажды, когда ему было четырнадцать, их разговор в степи плавно перешёл в обсуждение их будущих жён. — А вы видели свадьбу, которая вчера происходила? — спросил Таймар. — Нет, — ответил Ерысан. — Так, мельком, — ответил Андак. — А я видел вблизи, и даже как следует разглядел невесту! Эта невеста… — Таймар восхищённо присвистнул. — Надеюсь, когда я вырасту, у меня будет такая же красивая жена, как она. — А я хочу, чтобы моя жена была похожа на подругу моей двоюродной сестры, — заговорил Ерысан. — Она такая тихая и робкая, всегда со всеми очень вежлива, лишний раз слова не скажет, если что-то не по ней — лучше промолчит, но если и выскажется, то очень осторожно и мягко… Это была бы самая лучшая жена! В смысле, женщина, похожая на эту девочку, а не она сама, — торопливо уточнил он. — Она ведь младше меня примерно на шесть лет. Андак, который до этого принимал деятельное участие в разговоре, теперь задумчиво молчал. — А что насчёт тебя? — обратился к нему Ерысан, слегка толкая друга в плечо, чтобы привлечь внимание. — Какую жену ты бы хотел? Тебе нравится та, которую я описал? Андак в ответ пренебрежительно фыркнул. — Почему нет? — Если я скажу, ты будешь злиться. — Говори уже! — Это слабая жена. Она мне противна. Только слабый человек может хотеть слабую жену. К тому же, если я буду слышать от своей жены только «да, дорогой» и «хорошо, дорогой», я сдохну от скуки. Ерысан нахмурился и стал думать, как бы разумно объяснить Андаку, что он неправ. «Сам ты слабый!» сошло бы за ответ, только будь он на десять лет младше. Тем более что он сам едва ли не силой заставил друга высказаться. — А откуда ты знаешь, что желание иметь жену, которая не будет тебе перечить — это не желание как раз таки сильного человека? — наконец ответил он. — Или труса, которому нужно, чтобы жена оберегала его хрупкое чувство собственного достоинства, — парировал Андак. — Ты серьёзно думаешь, что мужчины, которых ты описал, существуют, но которых я — нет?! — Тут ты прав. Пожалуй, у мужчин могут быть разные причины хотеть слабых жён. Я больше не буду намекать, что ты слабый. Но то, что ты описал, всё равно мне противно. Я никогда в жизни не женюсь на такой. — А на какой хотел бы? — спросил Ерысан, остывая. — Думаю, на полной противоположности твоей. На женщине, с которой при желании и поговорить можно, и которая, если будет чем-то недовольна, выскажет мне это в лицо. — Тут уж кому что нравится, — ответил Ерысан. — А вы слышали… Беседа вернулась в мирное русло и продолжила течь от одной темы к другой. *** Став чуть старше, Андак начал учиться сражаться. Он делал это вместе со своими друзьями, и пока они просто учились биться с саблей и щитом, он овладевал искусством боя с двумя саблями. Вместе с этим он начал придумывать хитрые способы одержать победу: например, поддеть одной саблей руку соперника, держащую щит, а другой упереться в его саблю, после чего повернуть руки так, чтобы он упал на землю. Конечно, многим хотелось посмотреть на то, как он сражается двумя саблями сразу. Половцы примерно его возраста приходили и наблюдали, как он занимается этим. Это раздражало его, и, к счастью, их было достаточно легко прогнать. Кроме одной девицы. Она пришла и села на землю неподалёку от Андака с друзьями. Когда он её заметил, он сказал: — Ты зачем на меня глазеешь? — А что, нельзя? — ответила девица и сделала удивлённые глаза, после чего спросила: — Или обучение бою — это нечто непристойное, что девице видеть не положено? Если надо, я отвернусь. Таймар фыркнул от смеха, и Андак недовольно покосился на него. А когда он снова посмотрел на девицу, на её губах играла весёлая улыбка. — Пошла прочь. — Почему ты так злишься? Я, может быть, тобой восхищаюсь. — Мною восхищается прорва людей по всему стойбищу. Еле успеваю их прогонять. Приходят и таращатся, вот как ты сейчас. — Разве плохо, когда они смотрят? — Я не люблю, когда за мной наблюдают, следя за каждым движением и замечая каждую ошибку. Ещё и отвлекают. — Я ведь не твой отец, чтобы следить за твоими ошибками и поучать тебя. — Мой отец такого не делает. А тебя не должно здесь быть. Пошла прочь. — Ну если ты так хочешь… Девица встала и ушла. Только чтобы на следующий день вернуться. — Я ведь не обещала, что не приду в следующий раз. В этот раз Андак не стал прогонять её, но, к счастью, вскоре она ушла сама. Она продолжала приходить к Андаку, ненадолго оставаясь и наблюдая за его обучением, а затем уходя до следующего раза. Со временем они начали понемногу разговаривать. И чем дальше, тем меньше Андак воспринимал Сарлад — так её звали — как назойливую помеху и всё больше — как желанную гостью. Она была остроумной, была своенравной, была полной энергии подобно огню, который никогда не прекращает двигаться. Она ему нравилась. Время шло, и вот Сарлад стала Андаку женой, а он ей — мужем. Ему тогда уже четыре месяца как было девятнадцать, а ей недоставало трёх до восемнадцати. На свадьбу пришли все их родственники, и даже Тугоркана Андак позволил привести при условии, что брата не будут подпускать близко к нему. После этого они поселились в пустой юрте, как когда-то поступили дед Андака и его жена. Но если деда подвигло на это большое количество обитателей в его первой юрте, то Андака — желание убраться подальше от брата. Их первый ребёнок оказался девочкой, и её назвали Нуйран. А три года спустя Сарлад родила мальчика, которому было дано имя Асмат.