Часть 7

— Капитан ведёт на два очка, — объявил Гиббс, процарапывая ножом ещё две чёрточки под именем «БАРБОССА» на крышке бочки. — Осталось последнее испытание. Элизабет стояла рядом, наклоняясь через его плечо и сверяясь со счётом: у неё — семь, у капитана — девять. Барбосса держался чуть позади, скрестив руки на груди. Победа была у него в кармане, но такой скромный отрыв явно не радовал — скорее задевал самолюбие. — Превосходно, — сказала Элизабет, отступая на шаг и поворачиваясь к капитану. — Последнее испытание — стрельба по бутылкам. Задача — сбить как можно больше. Уголки губ Барбоссы поползли вверх, вытягиваясь в уверенной ухмылке. Рядом заулыбались и его верные приспешники, предвкушая лёгкую победу. Остальные матросы лишь сокрушённо вздохнули — их ставки на Элизабет таяли на глазах. Ни у кого не возникало и тени сомнения: капитан, не расстававшийся с пистолетами полжизни, стреляет куда лучше губернаторской дочки, державшей оружие в руках от силы пару раз за последние годы. Реакция была предсказуема, и Элизабет выдержала паузу — ровно столько, чтобы надежда успела зародится, — а потом добавила обрушивая новое условие: — Чтобы уравнять шансы, стреляем левой рукой. А пистолет… — она легко шагнула к Гиббсу и выдернула у него из-за пояса короткий пистоль. — Пистолет мы одолжим у почтенного мистера Гиббса, который великодушно нам его предоставит. Лицо Гиббса вытянулось, но он благоразумно промолчал, в глубине души забавляясь нестандартным подходом юной леди. Уверенные улыбки на лицах матросов поддерживающих капитана слегка поблёкли. У Барбоссы — наоборот: оскал стал шире. — Берёте риск, когда сами в отставании, мисси, — протянул он двусмысленно. — Уж не думаете ли вы, что невероятная удача Воробья после смерти перешла к вам по завещанию? Элизабет всегда не хватало умения сдерживать порывы эмоций, что было её главной слабостью в подобных перепалках с Барбоссой. Её азартный пыл в глазах угас, сменившись напряжением. Рука, которую она разминала после испытания с абордажными крюками, на мгновение замерла, а затем с удвоенным рвением продолжила свои действия — словно через это движение можно было избавиться от навязчивых мыслей. Матросы из команды Джека не переставали перешёптываться о нём и его внезапно проявившейся самоотверженности. Но если они лишь строили догадки, то Барбосса уже вёл своё расследование. И теперь, наблюдая за реакцией Элизабет, он лишь укрепился в подозрении: она была причастна к смерти Джека. — Вы, как джентльмен, дали мне право выбора, — парировала она. — А я, как леди, выбрала состязания, где у обоих есть шанс показать лучшее. С удовольствием посоревновалась бы с вами в верховой езде или в вопросах истории и искусства. Она улыбнулась краешком губ: — Например, кто составил первый морской атлас мира, выполненный в проекции Меркатора? Как назывался театр, совладельцем которого стал Шекспир в тысяча пятьсот девяносто девятом году? И как звали голландского живописца, прославившегося морскими сражениями при дворе Карла Второго? Но, ослеплённые тщеславием, вы даже не разглядели моего стремления к честной игре. Чувствуя личное превосходство, она гордо прошла мимо, нарочито легко задев его развевающийся камзол краем ноги, и уже приготовилась насладиться смущённой тишиной — будучи уверена, что никто из присутствующих не то что не знает ответов, но и понятия не имеет, о чём шла речь, — как за спиной раздалось ленивое, но чёткое: — Роберт Дадли, — начал Барбосса, не повышая голоса, и каждое слово падало, точно отполированная монета. — Лондонский театр «Глобус». Сгорел, если память мне не изменяет, в тысяча шестьсот тринадцатом: театральная пушка подожгла соломенную крышу. Восстановили его уже через год. И Виллем ван де Велде Младший — живописец при дворе Карла Второго. На мой вкус, мастер весьма посредственный. Она обернулась, задержав на нём взгляд. Его ответы были не просто правильными — они прозвучали с той уверенностью, что вызвала не раздражение, а странную смесь восхищения и неловкости. Она с болезненной ясностью осознала, как сильно недооценивала его, и что под слоями напускного пренебрежения скрывался ум, подобающий скорее исследователю и человеку ренессанса, нежели пирату. Барбосса хмыкнул, наблюдая за её замешательством. Пренебрежительный выпад не вызвал в нём гнева — вместо этого в груди разлилось сладкое, тёплое чувство удовлетворения от того, как легко он парировал её укол. В который раз за последние дни он ловил себя на мысли, что Элизабет каким-то непостижимым образом вытаскивала на свет ту самую, тщательно скрываемую личину, которую он десятилетиями прятал от всех недостойных оценить её. Элизабет с трудом подавила порыв — задать ему ещё сотню вопросов. Не просто проверить знания, а обсудить: что он думает о гениальных изобретателях, чьи механизмы казались простым людям колдовством? Разобрать спорные исторические факты, которые она считала искажёнными. Или, напротив, подискутировать о незыблемых, казалось бы, истинах, установленных учёными мужами. Будь на его месте мистер Гиббс или кто-то из команды, она бы, не задумываясь, ухватилась за эту возможность вырваться из монотонной рутины. Но с Барбоссой даже простой разговор грозил обернуться новой схваткой. Вчерашняя хрупкая нить перемирия, протянувшаяся между ними, не смогла развеять ощущение, что всё это — лишь очередной, тонко продуманный ход в бесконечной игре. Матросы стоявшие рядом, лишь переглядывались между собой понятия не имея, о чём эти двоя разговаривали. Лишь по ухмылке капитана и озадаченному виду Элизабет, они определили, что Барбосса дал правильные ответы поставив юную выскочку на место. — Забавно, — вполголоса произнёс Барбосса, будто ни к кому не обращаясь. — Один харлемский мастер, Винсент ван дер Винне, любил вписывать себя в натюрморты: то в отражении стеклянного шара, то на листке с собственным портретом. Мол, проповедь о суете обращена и к нему — он не ставит себя выше тех, кого поучает. Зритель же почти всегда уверен, что речь идёт о ком угодно, только не о нём: с жаром судит чужую заносчивость и остаётся слеп к своей. Элизабет понадобилась секунда, другая, чтобы распутать намёк. Натюрморт, Нидерланды — стало быть, vanitas: — череп, песочные часы, увядающие цветы: тщеславие и суета мира. Барбосса вернул ей её же урок об истории и искусстве — только на этот раз экзаменом была не его эрудиция, а её собственная заносчивость. Она не считала себя заносчивой. Просто… кто бы мог ожидать, что пират и правда интересуется искусством? Тем более Барбосса, который одним видом не внушает мысли об учёности. Впрочем, — упрямо подумала она, — вопросы были не самые трудные. К тому же, он более десяти лет ходил под проклятием, бессмертный: когда трюм забит золотом, а вкуса еды и вина лишён, чем ещё заняться, как не читать и набивать голову сведениями? Его тяга к знаниям была продиктована не любознательностью, а отсутствием иного занятия. Она уже собралась сказать это вслух — спокойно, выверенно, — но говорить оказалось не с кем. В своей манере Барбосса поставил точку последней репликой и, не дав ей возможности ответить достойно, неторопливо удалился к себе в каюту. Пожалуй, именно это раздражало в нём больше всего: умение оборвать разговор на середине, оставив её наедине с зеркалом, которое он так ловко подставлял.

***

Пройдя корабль вдоль и поперёк, Элизабет наконец отыскала подходящую площадку для двадцати пустых бутылок. Среди хаоса гниющих досок и рваной парусины её взгляд упал на старый люк трюма — массивный, покрытый ржавчиной, но безупречно ровный. «Идеальный стол», — пронеслось у неё в голове. С помощью мистера Гиббса они подвесили тяжёлую решётку у правого борта, переплетя канаты так туго, что люк почти не отзывался на покачивание волн. Закончив приготовления, Элизабет послала за капитаном; Барбосса велел бросить якорь — чтоб качка не сыграла за кого-то одного. — Последний шанс одуматься, мисси, — протянул он, становясь слева, и с ленивым любопытством оглядел бутылочный строй, словно личных врагов, готовых бежать. — Буду джентльменом до конца — честь первого выстрела за вами, — он чуть склонился, придерживая шляпу двумя пальцами. Она бросила на него ровный, нечитаемый взгляд и взвела курок, направив пистолет на мишени. Желание поставить капитана на место вытеснило всё остальное: оставались только холодный расчёт и жажда чистой, честной победы. Рука не дрожала. Команда, стянувшаяся на зрелище, распалась на два лагеря. Больший сгрудился за спиной капитана — не гласно, но очевидно ставя на него. Несколько человек, впрочем, перебрались к Элизабет. Там костяк составили люди Джека: вела не выгода, а немое желание увидеть поражение Барбоссы — виновника давней гибели половины их команды. В их глазах вместо Элизабет мог бы стоять кто угодно, расклад бы не изменился. Но она читала в этом поддержку — искреннюю, товарищескую. И благодарность расправила ей плечи: ещё недавно казалось, что кроме Гиббса и Уилла рядом никого не будет — то ли из страха, то ли из трезвого расчёта, что шансы противника слишком велики. Первый из трёх выстрелов прогремел сухо и чисто. Пуля ударила в правый бок близ горлышка — бутылку развернуло, она отскочила и, падая, смахнула ещё две. Стекло звякнуло, разлетелось, и палуба радостно взорвалась свистом. Самодовольная улыбка тронула губы Элизабет, когда она передавала пистолет Барбоссе. Три очка. Неплохое начало. Капитан, не удостоив её взглядом, принял оружие. Покрутил его в левой руке, привыкая к весу и балансу. Лёгкий, простой, без излишеств — совсем не то, что его собственный, отделанный гравировкой кремнёвый пистолет. Ловко перезарядив его, он даже не стал целиться как следует — просто поднял, выровнял и спустил курок. Выстрел слился со звуком разбитого стекла. Пуля пробила первую бутылку насквозь, и вся хрупкая колонна из четырёх сосудов рухнула разом. Четыре очка. Он не просто сравнял счёт — он вышел вперёд. На палубе воцарилась секундная тишина, сменившаяся взрывом неразберихи. Пока толпа гудела, пытаясь осмыслить скорость и результат выстрела, мистер Гиббс, не отрывавший сурового взгляда от участиков и мишеней, поднял руку. — Капитан ведёт на один балл! — чётко огласил он, перекрывая гул, пока матросы судорожно пересчитывали сбитые бутылки. Перезарядив пистолет, Барбосса протянул его Элизабет. — Очень любезно с вашей стороны, но я и сама умею, — сказала она, принимая оружие. — Вне всяких сомнений, — хмыкнул Барбосса. — Но до Кингс-Бея осталось два дня ходу; хотелось бы закончить раньше. Кто-то сзади прыснул смехом, кто-то закашлялся в кулак, пытаясь подавить хохот. Элизабет медленно повернула к нему голову. Её взгляд, острый и обжигающий, мог бы прожечь дыру, но Барбосса лишь приподнял бровь, принимая этот молчаливый вызов. Тогда, она резко развернулась к мишеням и, почти не целясь, выстрелила. Пуля, словно наполненая её яростью, прошила центральный ряд, и ещё четыре бутылки полетели за борт. Барбосса одобрительно усмехнулся и слегка качнул головой, прежде, чем без предупреждения, но мягко забрать у неё пистолет. Взмахнув волосами, Элизабет скрестила руки на груди, направляя свои мысли подальше от гнева. Она и сама не знала, что её выводило из себя в его поведении. Словно сам факт, того что, он дышит рядом с ней раздражал. Чувство гнева ей не было чуждо, оно словно спящий дракон изредка просыпающийся и выдыхащий разрушительную струю огня. Но рядом с Барбоссой, этот дракон никогда не смыкал глаз, а лишь ждал момента проявить себя. За этими размышлениями, она пропустила выстрел и перевела взгляд на бутылки. Шальная пуля, была меткой, но не столь удачной как прошлая. Первая в ряду бутылка стояла без горлышка, а за ней ещё две рухнувшие, одна на палубу другая осталась в лежачем положении на «столе». В этот момент, гнев Элизабет отошел на второй план, а предвкушение триуфма сбило дыхание и заставило удивлённо раскрыть глаза. Раздражённо, почти грубо, Барбосса засыпал порох, вбил пулю и, не глядя, швырнул пистолет в сторону Элизабет. Та едва успела поймать его на лету, прежде чем металл ударился о палубу. — Кхм, — кашлянул Гиббс, явно избегая встречаться с капитаном взглядом. — Счёт семь — пять. В пользу мисс Суон. Последний выстрел мисс. Стреляйте по готовности. На люке остался последний уцелевший ряд, когда как в остальных цепочка уже были пустующие места. Вдохнув Элизабет сделала шаг в право и нацелившись выстрелила. Результатом, стало падением за борт ещё двух бутылок, тем самым увеличая разрыв по очкам до четырёх. Сзади послышался шум и шёпотки экипажа. Некоторые понимая, что шансов на победу капитана не оставалось, с тяжелым сердцем уже начали отдавать кон, победителям. Чувствуя эйфорию от скорой победы, Элизабет сама зарядила пистолет и подошла к Барбоссе. Поджав губы, она подняла его руку за запястье и вложила в раскрытую ладонь пистолет, понимая, что нету ни одного ряда в котором было бы четыре бутылки. Барбосса исскусно владел разными видами оружия, но надеяться, что это как-то поможет ему сбить пять бутылок, находящиеся в приличном растоянии друг от друга, было химерным представлением. Барбосса, не удостоив её ни взглядом, ни реакцией на жест, сжал пистолет в руке и медленно обошёл её. Он изучал оставшиеся бутылки, мысленно выстраивая диагонали, рассчитывая рикошет — один точный выстрел мог бы опрокинуть сразу несколько. Прикинув траекторию, он поднял пистолет. Палец лёг на курок, начал давить — и вдруг замер. Рука Барбоссы опустилась, а сам он внезапно громко расхохотался — низко, с хрипотцой, будто обнаружил нелепейшую из возможных ошибок. Команда застыла в недоумении, переглядываясь в поисках ответа, которого не было ни на одном лице. Никто не понимал, что могло рассмешить капитана в такой момент. Через несколько секунд хохот оборвался, а рука Барбоссы молниеносно взметнулась вверх, производя последний выстрел в этом состязании. Пуля, предназначавшаяся бутылкам, рванула вверх, перебив один из канатов, державших люк. Оставшись без левой опоры, конструкция резко дёрнулась, и все бутылки, сорвавшись, покатились вниз: часть — на палубу, часть — за борт. Барбосса медленно поднёс дымящееся дуло пистолета к лицу, глубоко втягивая пряный, едкий запах пороха — словно вдыхал сам аромат победы. Все застыли в изумлении. Хитрость была в крови у каждого пирата на палубе, но в этом состязании, где речь шла о чести, даже те, кто ставил на капитана, сомневались — по правилам ли это? Когда на кону стояла репутация, пираты ценили честность и умели играть без карточных фокусов. — Это нечестно! — вспыхнула Элизабет, забыв об этикете. Она ткнула в капитана пальцем и за два длинных шага вышла к судье. — Я победила! — Э-э… — замялся Джошами, поглаживая бороду и косясь то на Элизабет, то на накренённый у борта люк. — Задача — сбить как можно больше бутылок, — невозмутимо ответил за него Барбосса, выпуская со словами струйку дыма. — В условиях не сказано, как именно следует их сбивать. — Вздор! — возмутилась Элизабет. — Вы стреляли не в цель, а в само устройство состязания! С таким же успехом я могла с самого начала выстрелить в крепление! Это не справедливая победа! — Справедливость? — прорычал Барбосса, делая шаг к ней и ткнув дулом пистолета в сторону покосившегося люка. — О чём ты лепешь, девчонка?! Пять рядов, шесть пуль — авантаж у первого стрелявшего. — Жаль, что я вам его не предоставила, — процедила она в ответ. — Любопытно, какие бы оправдания вы нашли теперь. Сказали бы, пули бракованные? Или порох Ост-Индской компании зачарован и в руках пирата даёт осечку? — Научитесь проигрывать, мисс Суон, — холодно ответил Барбосса. — Вы ведь теперь тоже пиратка, — с особым нажимом произнёс он последнее слово. — Так извольте принимать поражение достойно и извлекать из него уроки. А то выглядите жалко, когда лезете из кожи вон, лишь бы не признать очевидного. — Ну что вы все молчите?! — крикнула Элизабет толпе, ища поддержки хоть в ком-то, кроме Уилла и Гиббса. Некоторые, ощутив прилив смелости от её вызова, зашептались, покачивая головами. — Кто-то ещё не согласен? — гаркнул Барбосса, окидывая всех взглядом. Толпа мгновенно притихла. Он ждал, что его поддержат те, кто ставил на него, но даже они стихли. — Чёрт бы вас побрал! — зло отшвырнув пистолет Гиббсу, он развернулся и направился к капитанскому мостику. — Ходьба по реи, — бросила Элизабет ему в спину. — Без баллов и хитростей. С нока — до мачты. Кто первый коснётся её — победил. Он застыл. Несколько тягучих ударов сердца он не оборачивался, словно давая ей шанс забрать слова обратно, превратить их в неловкую шутку. Но за его спиной стояла лишь тишина звеневшая серьёзностью сказанного. «Безумная, строптивая девчонка…» — с мрачным изумлением подумал он, оборачиваясь. Так рисковать жизнью — да, это похоже на неё. Слишком похоже и на него самого в юности. Раньше он бы согласился не раздумывая, но сейчас, едва вернувшись к жизни и после десяти лет бездушного существования, не было ни грамма желания ставить свою шкуру на кон в споре, который того не стоил. — Условия победы были иными… — начал он строго. — Не давайте повода уличить вас в трусости, капитан Барбосса, — нагло перебила она, делая ещё шаг в его сторону. Едва слова сорвались с её губ, как его лицо, до того плясавшее в язвительном триумфе, исказилось. По нему пробежала судорога чистой, неконтролируемой ярости. Он не пытался её обуздать. В два стремительных шага он сократил расстояние между ними и грубо впился пальцами в её подбородок, от чего челюсть свело болью. — Вы живы после этих слов только потому, что пока нужны мне живой, — низко прошипел он. Барбосса всматривался ей в глаза — искал страх, растерянность, хоть тень сомнений, — всё, что помогло бы усмирить гнев и простить юношескую дерзость. Но не нашёл ничего из перечисленного. Она не дрожала, не моргала, даже не пыталась вырваться. В её взгляде горел тот же вызов. — Пусть это будет вашей последней ошибкой в столь короткой жизни, — процедил он и усилив хватку, резко оттолкнул. — Никаких страховок. Жаль, не увижу ледяного ужаса на вашем лице — идти будем вслепую. Он не мог отказаться. Не теперь, когда она при всей команде бросила ему в лицо обвинение в трусости. Не перед людьми, чьё уважение держалось тоньше каната. И уж тем более не перед ней — этой неугомонной девчонкой, чья дерзость всякий раз опасно соседствовала с безумием. — Идёт, — без тени сомнения отозвалась Элизабет. Потирая челюсть, ноющую после его крепкой хватки, она направилась к вантам. — Элизабет! — воскликнул Уилл, подбегая к ней. — Это безумие! — Он схватил её за руку, пытаясь оттащить от канатов. — Безумие — бояться одного человека, — отрезала она, вырывая кисть. — Он из той же плоти и крови, что и мы. И ничем не лучше. С этими словами она начала взбираться вверх. Руки её работали уверенно, цепко перебирая мокрые снасти. Но взгляд то и дело метался к Барбоссе, который поднимался на рею. В его движениях не было ни суеты, ни усилия; возраст, пережитое, незажившие раны — всё это будто исчезло, стоило ему коснуться канатов. Когда она наконец взобралась на рею, ветер ударил в неё со всей силой. Внизу он казался лишь бодрящим дуновением, здесь же — почти живым существом, пытавшимся столкнуть с реи. Ноги сами искали устойчивость на узкой округлой поверхности. Дерево под сапогами казалось предательски скользким. На один короткий миг страх стиснул грудь, холодно и резко. Но почти сразу его вытеснила другая мысль: она здесь не ради бравады. По снастям следом за ними поднимались ещё двое матросов — каждый с тёмной полосой ткани в руке. Через несколько секунд Элизабет почувствовала пальцы у себя на затылке. Повязку затянули туго, отнимая зрение. Мир тут же исчез, оставив только ветер, дерево под ногами, напряжение мышц и сухой привкус соли на губах. Она инстинктивно развела руки в стороны, балансируя на высоте, и тогда с другого конца реи донёсся голос Барбоссы: — Пути назад нет, мисси. И вниз лучше не смотреть. Он расхохотался — так легко, будто всё это и впрямь было лишь очередной забавой. — Путь есть капитан. Вниз, — бросила она в ответ. — Но я бы не советовала им пользоваться. Смех его стал только громче. — Неужели упрямство и вправду стоит жизни? — крикнул он. И, хотя вопрос был адресован ей, внутри он, осознавал, что это вопрос скорее к нему самому. Элизабет не успела ответить. Тишину разрезал выстрел мистера Гиббса — в небо, обозначая начало состязания. Звук ударил неожиданно близко и резко, словно пуля вонзилась прямо в дерево перед ними. От неожиданности ноги Элизабет дрогнули, тело качнулось, руки судорожно рванулись в стороны. Она замерла. Вдохнула. Заставила себя не дышать слишком быстро. Потом осторожно, почти не отрывая подошв, скользнула вперёд, привыкая к округлой поверхности. Теперь ей приходилось полагаться только на ощущения: на шероховатость дерева и на малейший наклон. Спустя несколько движений под её ногами раздался неприятный режущий скрип. Элизабет замерла, и вместе с тем слух её обострился. Она вслушивалась, пытаясь понять, откуда идёт звук: прямо под ней или чуть левее. Осторожно сместив ступню в сторону, она тут же услышала, как скрип усилился, а дерево заметно подалось под сапогом. Тогда она плавно перенесла вес вправо и только после этого двинулась дальше. Ещё шаг. Ещё один. Скрип ослаб. Так, прислушиваясь к каждому треску, к каждому стону старого дерева, она продвинулась ещё на несколько шагов. Барбосса тем временем шёл не менее осторожно, но иначе. Если Элизабет ощупывала рею, вымеряя безопасность движением стопы, то он дробил путь на крошечные шаги, полностью доверяясь слуху и памяти. Он знал корабль лучше, чем другие члены экипажа. Для него каждая доска, каждый трос, каждый скрип имели свой характер. Он слёгкостью определял места, куда лучше не добовлять своей вес. Внизу замерла вся команда. Смех стих, шёпот оборвался; теперь их взгляды были прикованы к узкой черте, где спорили между собой жизнь, гордость и безрассудство. Предчувствуя лёгкую победу, Барбосса позволил себе два длинных шага. Грубый треск дерева мгновенно остановил его. Балансируя на одной ноге, он осторожно отступил назад — и треск только усилился. Капитан замер, чуть повернул голову, прислушиваясь. Секунды хватило, чтобы понять: скрип доносился не с его стороны реи. Неосторожно сместив ступню, Элизабет вдруг почувствовала под ногой тревожную вибрацию. На долгие две секунды, за которые она будто разучилась дышать, всё повисло в страшной тишине. А затем раздался резкий, сильный треск: рея под ней надломилась, опасно просев как раз там, где она стояла. Ноги Элизабет подкосились, из груди вырвался отчаянный крик. За мгновение до падения она успела судорожно обхватить рею ногами. Попыталась было подняться, но древко под ней задрожало ещё сильнее, и страх сковал движение. Уилл, не сводивший с неё глаз, тут же бросился к вантам. Он успел подняться всего на несколько футов, когда щелчки взводимых курков заставили его замереть. Несколько матросов Барбоссы направили на него пистолеты, ясно давая понять: вмешательства не потерпят. Стиснув зубы, Уилл отпустил канат и спрыгнул обратно на палубу. Он беспомощно провёл руками по лицу, пытаясь понять, что происходит с Элизабет. С его Элизабет. Когда они перестали понимать друг друга? Когда она успела стать настолько бесстрашной — или настолько безрассудной, — что теперь готова была рисковать жизнью ради победы в бессмысленном споре? — Чёрт… чёрт, чёрт, чёрт… — затараторила Элизабет, заставляя себя глубоко дышать. Ей отчаянно хотелось сорвать повязку, увидеть, насколько сильно повреждён рей, найти глазами хоть какую-нибудь опору. Но сделать это значило признать поражение. Дав себе несколько коротких вдохов передышки, Элизабет осторожно заёрзала вперёд. Рея ответила новым, угрожающим скрипом. Элизабет замерла. Мысль пришла мгновенно: стоя она лишь быстрее добьёт треснувшее дерево. Крепче сжав рею ногами, Элизабет подалась корпусом вперёд и, собравшись с духом, перевернулась вниз, оказываясь под древком. Теперь она обхватывала его не только бёдрами, но и руками, прижимаясь всем телом. — Вы ещё так молоды, — язвительно пропел Барбосса. Голос его звучал насмешливо, однако мысль о том, что смерть сейчас подобралась к Элизабет куда ближе, чем к нему самому, отозвалась неприятным уколом в груди. Элизабет лишь зло поджала губы и, не отвечая, продолжила продираться вперёд — уже не столько к победе, сколько к самой возможности выжить. Занозы глубоко входили в ладони, царапины жгло солью, мышцы ног и рук ныли от напряжения, но ничто из этого не заставило её замедлиться хотя бы на миг. Упрямство гнало её дальше с почти безрассудной силой. В эту минуту казалось, что только сама смерть способна бросить кости иначе и вырвать у неё из рук этот выстраданный триумф. Не услышав ответа, Барбосса прищурился под повязкой. Она не могла упасть, упрямо твердил разум. Случись это, палуба уже взорвалась бы криками, топотом и суматохой. Тишина внизу успокаивала. — Мисси? — окликнул он, и на этот раз в его голосе почти не осталось насмешки. Ответа не последовало. Лишь где-то впереди жалобно застонало надломленное дерево. Барбосса стиснул челюсти. Она не упала — иначе внизу уже поднялся бы крик. Значит, всё ещё держалась. Отбросив тревожные мысли, он заставил себя сосредоточиться на состязании. До мачты оставалось рукой подать — всего несколько осторожных шагов. Победа была близка. Не успел Барбосса преодолеть и половины оставшегося расстояния, как с другой стороны раздался отчаянный крик Элизабет. Следом дерево оглушительно треснуло, и отломившаяся часть рея полетела вниз, с грохотом обрушившись на палубу. Внизу разом вскрикнула команда. Тревога, до того лишь неприятно покалывавшая в груди, в одно мгновение превратилась в ледяную хватку. Не раздумывая, Барбосса рванулся к мачте. Обхватив её руками, он ловко перебрался на другую сторону и, удерживаясь одной рукой за дерево, сорвал с глаз порядком надоевшую повязку. Яркий солнечный свет ударил по глазам. Перед ними вспыхнули белые пятна, изображение расплылось, и капитан на несколько мгновений оказался почти так же слеп, как под тканью. Он раздражённо проморгался, вытер выступившую влагу тыльной стороной ладони и вновь посмотрел вниз. Когда зрение наконец прояснилось, он увидел Элизабет. Она висела под уцелевшей частью рея, обхватив его руками и ногами. Надломленное дерево опасно покосилось и держалось лишь у самого основания, готовое в любой миг последовать за оторвавшимся концом. Элизабет попыталась подтянуться. Ей почти удалось закинуть локоть наверх, но новый треск заставил её замереть и вновь судорожно прижаться к рею всем телом. Барбосса дёрнулся к ней, однако тут же остановился. Стоило ему перенести вес на повреждённое дерево — и оно неминуемо обрушилось бы вместе с ними обоими. — Выбрать состязание, в котором сами не способны победить, — протянул он с издёвкой. — Вполне достойно дочери губернатора. Вы ведь привыкли, что всю грязную работу за вас делают другие. Не так ли, мисси? Вам отчаянно необходимы преданные слуги — желательно готовые умереть, спасая вас от вашей же глупости. Элизабет мысленно осыпала его всеми проклятиями, какие только смогла вспомнить, но вслух не произнесла ни слова. Она слишком хорошо знала этот тон. Барбосса провоцировал её. К её собственному раздражению, это сработало. Ярость горячей волной прокатилась по телу, вытесняя страх и возвращая силы измученным мышцам. Её руки снова потянулись вверх. Пальцы нашли трещину в дереве, за которую можно было зацепиться. Элизабет подтянулась, закинула локоть на рей, затем другой. Несколько мучительно долгих секунд она балансировала между небом и палубой, пока наконец не сумела перевернуться и подняться на ноги. Рей опасно качнулся. Элизабет замерла, широко разведя руки. Ноги дрожали, дыхание срывалось. Не смотря на это она не снимала повязку. Победа уже принадлежала Барбоссе, однако закончить путь, не нарушив условия было принципом. Она сделала один шаг. Потом ещё один. Дерево стонало под её весом, но мачта становилась всё ближе. Наконец вытянутая ладонь коснулась шершавой поверхности. Только тогда Элизабет сорвала повязку. Элизабет зажмурилась от ударившего в глаза света, а затем подняла взгляд на Барбоссу. Тот стоял совсем рядом, одной рукой обхватив мачту, и смотрел на неё с откровенной забавой, словно произошедшее нисколько его не встревожило. — Что ж, капитан, — тяжело дыша, произнесла она. — В прошлом состязании мне всего лишь повезло начать первой. Она осторожно отступила от мачты, поставив одну ногу на покосившийся рей, и мельком посмотрела вниз, туда, где среди матросов лежала отломившаяся часть. — Вам же повезло взобраться на более крепкую сторону, чем моя. Так что… Закончить она не успела. Под ногой раздался последний, оглушительный треск. Оставшаяся часть рея сорвалась вниз, увлекая Элизабет за собой. Барбосса среагировал прежде, чем она сорвалась. Стоя позади, он обхватил её рукой поперёк талии и резко притянул к себе, прижимая спиной к своей груди. Второй рукой капитан крепко удерживался за мачту, не позволяя им обоим потерять равновесие. Обломок с грохотом рухнул на палубу. Внизу матросы вновь бросились в стороны, спасаясь от посыпавшихся щепок и обрывков снастей. Элизабет вцепилась в обхватившую её руку. Спиной она ощущала напряжённое тело капитана, а у самого уха — его тяжёлое дыхание. Ладонь Барбоссы крепче сжалась на её талии. — До безобразия легкомысленны, мисси, — негромко произнёс он. — Ничему вас жизнь не учит. Но Элизабет почти не слышала его. Тепло крепкого тела за спиной, бешеный стук собственного сердца и внезапное осознание того, сколько раз за один день смерть прошла от неё на расстоянии вытянутой руки, затмили всё остальное. Барбосса оставался напряжённым по причинам, о которых она могла лишь догадываться. Элизабет же охватила совершенно иная дрожь — опьяняющая смесь облегчения, адреналина и торжества над собственным страхом. По губам сама собой расползлась нелепая, счастливая улыбка. Убедившись, что крепко держится за мачту и вновь обрела опору, она высвободилась от его руки, запрокинула голову и во весь голос закричала в открытое небо. Даже горечь поражения не могла поколебать охватившую её эйфорию. Внизу вся команда разом задрала головы. Несколько матросов инстинктивно отскочили в стороны, ожидая, что следом сверху посыплются новые обломки. Барбосса посмотрел на Элизабет и не удержался от весёлого хмыканья. Он слишком хорошо знал это ощущение: безумный восторг от того, что только что заглянул смерти в лицо и победил. Сейчас она напоминала ему молодого юнгу — бесстрашного, безрассудного и впервые осознавшего, насколько сладкой бывает жизнь после того, как едва её не потерял. Порядком утомлённый столь насыщенным днём, Барбосса ухватился за канат и начал спускаться на палубу. — Капитан, — окликнула его Элизабет не оборачиваясь. Он остановился и слегка склонил голову набок, ожидая продолжения. — Спасибо, — тихо произнесла она и повернула голову, наблюдая за ним краем глаза. Барбосса ничего не ответил. Лишь приподнял шляпу в коротком жесте, после чего продолжил спуск.

***

— Вы не перестаёте удивлять, мисс Суон, — подбадривающе произнёс Гиббс. — Глядя на вас, и не скажешь, что вы дочь губернатора. Повадки настоящего матроса налицо. Несмотря на поражение, многие члены команды поддержали Элизабет. Люди Барбоссы всё ещё таили на неё обиду за события на Исла-де-Муэрта, однако со временем неприязнь понемногу сходила на нет. Элизабет уже дважды сумела проявить себя достойно. В первый раз — когда без колебаний приняла шляпу Барбоссы, словно совершенно не страшилась ответственности. Во второй — когда спасла эту самую шляпу от забвения в море. Теперь же она доказала, что не боится ни моря, ни капитана, ни смертельной высоты. А подобное заслуживало уважения любого морского волка. — Благодарю вас, мистер Гиббс. Мой отец, вероятно, сказал бы то же самое, — с грустной улыбкой ответила она и тяжело вздохнула. Ей отчаянно его не хватало. Элизабет была уверена: будь отец рядом, он сумел бы придумать десяток способов выбраться из всех передряг, в которые они раз за разом попадали. Уэзерби никогда не был военным и едва ли разбирался в сражениях, однако недостаток опыта с лихвой восполняли его мудрость и редкая способность находить выход. Элизабет невольно улыбнулась нахлынувшему воспоминанию. Стояло лето. Они с отцом гуляли по цветущему саду их поместья. Сад был разделён на три части. В первой росли целебные травы и всевозможные растения, из которых слуги заваривали чай. Вторая утопала в цветах, чьи ароматы сплетались в причудливую, порой противоречивую симфонию. Сначала гостей встречал сладкий запах жасмина, посаженного у самого входа, словно знак того, куда они вступают. За ним начинались душистые розы, а дальше запахи приобретали куда более своеобразные оттенки. Один императорский рябчик чего стоил. Его тяжёлый мускусный аромат напоминал кошачьи испражнения, но сам цветок при этом был обманчиво красив. Третья часть сада, где они в тот день и гуляли, была засажена плодовыми деревьями и кустарниками. Среди густой зелени висели манящие плоды всевозможных цветов и форм. Подойдя к яблоне, маленькая Элизабет подняла с земли красное яблоко и уже собиралась откусить, когда заметила неподалёку другое — крупнее и ярче. Она тут же отбросила первое и потянулась за новым, но в этот момент увидела на ветке ещё одно. Оно слегка покачивалось на ветру, играя солнечными бликами, и казалось таким большим, спелым и сочным, что яблоко в её руках мгновенно потеряло всякую привлекательность. Элизабет встала на цыпочки и потянулась к ветке, однако роста не хватало. Тогда она обернулась к отцу и настойчиво дёрнула его за рукав. Губернатор в это время придирчиво осматривал работу слуг. Земля была вспахана, деревья политы, а повреждённая ограда наконец починена. От размышлений его отвлекла маленькая рука, настойчиво тянувшая за рукав. Уэзерби обернулся. Элизабет указывала на яблоко, висевшее над её головой. Оглядев землю вокруг дерева, где лежало не меньше десятка вполне спелых плодов, он не удержался от смеха. Разумеется, ей понадобилось именно это. Уэзерби протянул руку, сорвал яблоко и с довольным видом подал дочери. Он ожидал чего угодно, но только не того, что Элизабет внезапно расплачется. — Я сама хотела его сорвать! — возмущённо воскликнула она, топнув ногой. — Прости меня, малышка, — Уэзерби склонился к ней. — Давай я подниму тебя, и ты сама сорвёшь столько яблок, сколько пожелаешь. — Нет! Я хотела именно то! Внезапный порыв ветра сорвал с головы губернатора фиолетовую шляпу, украшенную красными лентами. Не раздумывая, Уэзерби бросился за ней. Он уже наклонился, собираясь подхватить головной убор, как его спину резко пронзила боль. Губернатор вскрикнул и замер, прижав ладонь к пояснице. Элизабет продолжала плакать, не обращая внимания на происходящее, пока не услышала отца. — Папочка! — она бросилась к нему, торопливо вытирая слёзы ладонями. — Спина, — простонал Уэзерби, одной рукой держась за поясницу, а другой безуспешно пытаясь дотянуться до лежавшей на траве шляпы. Элизабет подбежала, подняла её и протянула отцу. — Спасибо, доченька, — произнёс он, медленно выпрямляясь и опасаясь спровоцировать новый приступ боли. — Вот видишь, у высокого роста тоже имеются недостатки. Уэзерби взял её за руку и осторожно дошёл до мраморной скамьи. — Даже то, что кажется преимуществом, однажды может подвести и сделать тебя беспомощной, — продолжил он, усаживаясь. — Каждый человек уникален по-своему. Порой даже слепой способен увидеть больше зрячего. Заметив, как дочь нахмурилась, он поспешил уточнить: — Не буквально, разумеется. Видишь прутья в ограде? Уэзерби указал на забор, окружавший сад. — Представь, что тебе срочно понадобилось выбраться наружу. Ты без труда протиснулась бы между прутьями. Мне же пришлось бы идти до самых ворот. Твой маленький рост оказался бы преимуществом, а мой высокий — помехой. Ничего в этом мире не даётся и не отнимается просто так. У всего есть своё предназначение. Тогда Элизабет понятия не имела, что именно пытался объяснить ей отец. Теперь же, вспоминая его слова, она в очередной раз убеждалась, что никогда не встречала человека мудрее. Он всегда был рядом и умел обратить любой недостаток в преимущество, равно как и преимущество представить недостатком. Иногда это выглядело особенно забавно, ведь во время заседаний губернатор нередко противоречил собственным словам. Знай его окружающие так же хорошо, как знала Элизабет, они наверняка возмутились бы подобному лицемерию. С годами она и вовсе начала подозревать, что происшествие в саду было гениально разыгранным представлением и никакая боль в спине отца в действительности не мучила. Из воспоминаний её вырвал громкий звук захлопнувшейся двери капитанской каюты. — Не знаю, о чём вы так замечтались, мисс Суон, — произнёс Гиббс, — но, кажется, капитан теряет терпение. Вам стоит смириться с поражением, каким бы несправедливым оно ни казалось. — Вы правы, мистер Гиббс, — вскинув подбородок, ответила Элизабет. — Не стоит гневить капитана. Тем более что в иные дни он прекрасно справляется с этим без посторонней помощи. С этими словами она направилась к капитанской каюте. Продолжать придумывать оправдания не имело смысла. Элизабет так и не нашла ни одной убедительной причины, по которой Джек мог спасти её тогда из воды в Порт-Ройяле. Единственным разумным выходом было сказать Барбоссе правду: Джек просто спас её, не преследуя никакой скрытой цели. «И всё-таки вы поверили в мою уловку, капитан» — подумала Элизабет, вспомнив обман, и усмехнулась тому, насколько легко ей удалось провести Барбоссу. Постучав, она открыла дверь, не дожидаясь ответа. Барбосса стоял, склонившись над столом и сверяясь с картами, беспорядочно разложенными по всей поверхности. Лишь ему самому да, пожалуй, Господу Богу было известно, что именно на них происходило. — Что за манеры, мисси? — спросил Барбосса, не поднимая глаз. — Неужто пиратская жизнь успела вытравить из вас всё благородное воспитание? Как, по-вашему, отреагировал бы на подобное командор Норрингтон? Он тихо рассмеялся. Не дожидаясь приглашения, Элизабет уселась на стул напротив. — Вы верно заметили: манеры аристократки. Но с какой стати мне проявлять их перед простолюдином, к тому же печально известным пиратом? Уголок губ Барбоссы дрогнул. Достойный ответ. — Удивительно, как далеко порой падает яблоко от яблони, — заметил он. Блуждавший по карте палец остановился. Другой рукой Барбосса взял перо, обмакнул его в чернила и сделал короткую пометку. — Я не имел чести быть лично знакомым с вашим отцом, однако слухи о его порядочности и добром отношении к простому люду внушают уважение. Между ними повисло молчание. Через несколько секунд Барбосса всё же поднял голову, заподозрив, что нечаянно задел её за живое, хотя понятия не имел чем. Элизабет смотрела на него — или, скорее, сквозь него. Лицо не выражало ничего, а взгляд казался далёким и опустевшим. Барбосса не знал, какие отношения связывали её с отцом. Однако реакция девушки заставила его почти сразу пожалеть о сказанном, хотя никакого злого умысла в его словах не было. — Прошу прощения, мисси, — проговорил он, откладывая перо и опускаясь на стул. — Вы никогда не задумывались, что, извиняясь, человек негласно обещает не повторять содеянного? — спросила Элизабет, продолжая смотреть в ту точку, где он находился прежде. — В таком случае ваши слова не стоят даже дурно подделанного пенни. О чести и вовсе говорить не приходится. Барбосса слегка прищурился. — На сей раз ваша проницательность дала осечку, мисс Суон. Я мерзавец — по вашим собственным словам, — и отчасти это правда. Но использовать вашу привязанность к семье лишь затем, чтобы причинить боль… — Он помолчал, внимательно глядя на неё. — Это бесчестно даже для пирата. — Оставим это, капитан, — произнесла она, наконец переводя взгляд на него. — Вы хотели знать, почему Джек тогда спас меня. Я сдержу своё слово. Она уже собиралась продолжить, но Барбосса поднял руку, останавливая её. — Нет, мисси. Уговор был о секрете, но я не уточнял, о каком именно. Глаза Элизабет сузились. Ничего подобного она не припоминала. Разумеется, у неё были тайны — как и у любого человека, успевшего прожить хотя бы несколько лет среди политиков и военных. Но на то они и тайны, чтобы окружающие не знали даже об их существовании. Барбосса наблюдал за её замешательством с едва заметным удовлетворением. Затем медленно подался вперёд, опёрся предплечьями о стол и произнёс слова, заставившие Элизабет похолодеть: — Что произошло на корабле перед тем, как Кракен убил Джека и уничтожил Чёрную жемчужину?