Часть 6

Начало следующего дня прошло так же спокойно, как и предыдущий, — если не считать напряжения между Барбоссой и Элизабет, почти осязаемо висевшего в воздухе. Команда, привыкшая к их неизменным стычкам и словесным вылазкам, что метались между ними стрелами, косилась то на леди, то на капитана, не понимая, отчего оба вдруг притихли. Такая тишина не была привычной. Скорее — затишье перед бурей: все ждали, когда молчание треснет, открыв вовсе не перемирие, а новый залп; и лишь надеялись, что осколки этого взрыва пройдут мимо. Элизабет довольно долго не находила в себе твёрдости выйти на палубу и снова встретиться с ним. Осадок после вчерашнего разговора крепко прилип к сердцу, и стряхнуть его не удавалось. Если вчера она сожалела о том, что нарушила собственные принципы, то сегодня её мысли были заняты его реакцией на сказанное. В какой-то момент, наблюдая за внутренней борьбой в нём, она была уверена: он сорвётся и ударит её. Сжатые кулаки, прожигающий взгляд — всё говорило о том, что ему не терпится заставить её замолчать. Но когда она нанесла последний выпад, вдруг поняла: злость нацелена куда угодно, только не на неё. Будто он корил невидимого адресата, а её слова лишь сыпали соль на давнюю, плохо затянувшуюся рану. Наконец, она всё-таки поднялась на палубу — как раз когда Барбосса отдавал приказы. Он не задержал на ней взгляд, не усмехнулся, не бросил ни слова. Просто скользнул глазами и отвернулся, точно перед ним был рядовой матрос. «Сам виноват», — буркнула про себя Элизабет, подавляя раздражение от его равнодушия, и направилась в камбуз чем-нибудь подкрепиться. — А, мисс Суон, — приветливо обернулся кок, как раз нарезавший хлеб. Новенький матрос, хоть и молод, оказался на редкость смышлёным: быстро разобрался, кто есть кто, и уже вёл себя как часть экипажа. Он и сам не мог нарадоваться, что служит у самого Гектора Барбоссы. Правда, корабль, о котором он был наслышан не меньше, чем о капитане, куда слабее походил на тот безупречный образ, что жил у него в голове. — Привет, Джереми, — отозвалась Элизабет, отметив перемены в его облике. Ещё вчера каштановые волосы торчали в беспорядке, кое-как стянутые резинкой, а сегодня спускались на плечи ровной волной. Одежда — пусть пиратская — тоже бросалась в глаза: красная рубаха с узорами, похожими на снежинки, чёрные штаны без привычных прорех и недостающих пуговиц; белые туфли с пряжками, потемневшие от солёной воды, завершали аккуратный вид Джереми Флинта. И лицо едва ли подходило под «шалопайское»: белозубая улыбка, длинные тёмные ресницы, чёткая линия челюсти, резкие, правильные черты. Шрам, тянувшийся от левой брови к скуле, маскировала татуировка — извивающаяся змея начиналась у брови и заканчивалась на щеке головой с раздвоенным языком. — Обед будет чуть позже, — сообщил Джереми. — Если хотите… — он кивнул на блюдо с морковью и огурцами, — можно на время унять урчащий живот. Элизабет уже собиралась отказаться, когда взгляд зацепился за яблоко — оно лежало поодаль от печи, в голубой миске с золотистым орнаментом на круглом дубовом столе. Джереми, уловив её интерес, весело хмыкнул: — Оно последнее. Говорят, капитан всегда оставляет одно яблоко нетронутым. Не знаю почему, но к этому не прикасается уже несколько дней. А ведь в иной день может слопать целую корзину. — Последнее, говоришь, — пропела Элизабет и, под удивлённым взглядом Джереми, остановилась у стола, не отрывая глаз от манящего зелёного плода. На яблоко ей было плевать. Нужна была реакция Барбоссы. Она почти видела, как дёрнется левое веко, как сожмутся челюсти, и скулы станут острыми, будто лезвия. От одной этой картины в груди приятно потеплело. Глупцы те, кто уверяет, будто месть не приносит удовольствия. Эта обещала быть слаще сотни лучших сортов яблок.

***

Барбосса, приняв решение, держал намеченный курс. Не без разочарования: кто-то начинал утро с бутылки рома — или с тяжёлого похмелья, — а он привык встречать рассвет в боевой стойке и теперь остро ощущал нехватку привычной искры. Он рассчитывал, что Элизабет подойдёт, бросит дерзость — и фитиль вспыхнет. Но — нет. С рассвета он срывался на крик, раздавая команды с такой яростью, будто их гнали шторм и преследователи разом, хотя причин для спешки не было. Отбарабанив распоряжения, капитан поднялся на мостик и окинул палубу тяжёлым взглядом, выискивая первого попавшегося бездельника, чтобы выплеснуть на него раздражение, бурлившее внутри. Скучно выдохнув, он облокотился на перила. На нижней палубе приоткрылся люк. Губы Барбоссы дрогнули в недоброй улыбке: кажется, цель для раздражения нашлась. Но стоило ему разглядеть, кто именно вышел, улыбка мгновенно спала, а взгляд метнулся в другую сторону — недвусмысленный знак: беседу с Элизабет он заводить не намерен. Увидев, как она в ответ раздражённо закатила глаза, он весело хмыкнул. «Пусть совесть её помучает», — подумал он с потаённой злорадной усмешкой, провожая Элизабет взглядом, пока та направлялась в камбуз. — Мистер Гиббс! — резко окликнул Барбосса. — Да, капитан, — откликнулся Джошами, снимая с плеча доску и прислоняя её к мачте. Он вытер ладонью стружку с рукава и поднял глаза, готовый к новым распоряжениям. Несмотря на то, что он был квартирмейстером, Гиббс не чурался помогать с починками и уборкой: в такие скучные дни работа была едва ли не единственным способом скоротать время. — Смените Раджетти в вороньем гнезде. Он там с ночи сидит. И замените уже эту доску, чёрт её дери! — гаркнул капитан, снова услышав предательский скрип где-то внизу, когда кто-то по ней прошёлся. — Есть, капитан: заменить доску, — сдержанно ответил Гиббс. «Как будто я просто так таскаюсь с доской по всей палубе», — раздражённо подумал он, перехватывая ношу поудобнее. Что, что, а внимание у Гиббса было соколиным: он давно подметил, как изменился воздух между Элизабет и Барбоссой. Под твёрдой коркой безразличия и колких замечаний тлел настоящий пожар — тот самый, что оба старательно топтали словами и усмиряли холодными взглядами, лишь бы не вспыхнул. Гиббс только молился, чтобы, когда пламя сорвётся, оно не обратило в пепел всё вокруг — но, с их характером, это казалось маловероятным. — И ещё… — начал было Барбосса, но его внезапно пронзила догадка. Все на борту знали: к яблокам не смел прикасаться никто — особенно, когда их оставалось мало. Правило было железным и неприкосновенным, его не нарушали годами. Новобранцам с первого дня вдалбливали: не смотреть, не дышать в их сторону и, упаси бог, не трогать. И если на корабле и был кто-то, кто мог сознательно переступить этот запрет, то эта кто-то уже была в камбузе. — Не позволю! — рявкнул он и сорвался с места, широким шагом направляясь к камбузу. Матросы, услышав капитанский рык, с испугом обернулись: никто не понял, что случилось. Гиббс был в не меньшем недоумении и стоял с приоткрытым ртом, провожая взглядом стремительную фигуру капитана. А Барбосса тем временем неудержимо продвигался вперёд, грубо расталкивая всякого, кто попадался на пути; перья на его шляпе дрожали от резких движений, и в гуле палубы на миг стихли даже разговоры — словно сам корабль затаил дыхание. У двери он рывком распахнул створку. Скрип петель резанул по тишине. Элизабет обернулась. Завидев капитана в проёме, она без раздумий схватила яблоко, обошла стол и застыла — настороженная, как олень, почуявший хищника. — Не вздумай! — проревел Барбосса, угрожающе шагая внутрь. — Я ей говорил! — пискнул Джереми, оборачиваясь и роняя нож. — Заткни пасть! — прорычал капитан, не удостоив его взглядом. — С тобой позже разберусь. Исчезни! Джереми, побледнев, метнулся к выходу и выскочил, не поднимая глаз; камбуз снова наполнился духом дыма и пряностей, а между Элизабет и Барбоссой повисло тяжёлое, гнетущее молчание. Капитан не спешил. С опасной грацией, он преодолел пространство, отделявшее его от Элизабет, и остановился напротив неё. Медленно, почти ласково, он опустил ладони на столешницу. Тишину нарушил лишь тихий скрип кожи его перчатки и глухой стук массивной печатки с головой тигра о дерево. А потом он поднял глаза — и в них не наблюдалось ничего, кроме ледяного ожидания. Элизабет отвела взгляд — на миг, не больше, — прежде чем снова встретиться с его. Задуманная маленькая месть внезапно показалась катастрофической ошибкой, к счастью ещё не совершённой. Впрочем, реакцию капитана она предсказывала — шторм, сотканный из гнева и раздражения, молнии во взгляде и слова, падающие, как раскаты грома. Неожиданным было то, что её разоблачили гораздо раньше, чем она успела составить хоть какой-то план. И уж совсем пугающим — это его молчание. Его поза, каждый жест говорили за него громче любых слов, но сам он хранил безмолвие. С таким Элизабет ещё не сталкивалась. Казалось, он ждал, что она начнёт оправдываться, подыскивая аргументы, способные смягчить его ярость. Собрав смелость по крупицам — ту самую, что разлетелась в дребезги от его внезапного появления, — она подошла к столу и так же опустила ладони, склоняя голову. — Добыча делится между всей командой, — тихо, но ровно сказала она и подняла руку с яблоком. — Припасы тоже. Его взгляд даже не скользнул к фрукту. Он продолжал прожигать её, не мигая. — Мы могли бы поделить его пополам, — сдавленно предложила она, едва сдерживая нервный смешок, который подкатывал к горлу от осознания всей глупости этой идеи. — Последняя попытка, мисс Суон, — прорычал он, сквозь стиснутые зубы, и в его голосе зазвучала сталь окончательно истощившегося терпения. — Это чёртово яблоко лежит здесь несколько дней! — выдохнула она, подходя со своей добычей и останавливаясь вплотную к нему. Рука с фруктом опустилась на стол, прямо между его ладонями. — Что в нём такого, что есть его позволено только капитану? — Джек, — коротко и загадочно бросил он, наконец поворачивая к ней голову. Брови Элизабет поползли вверх от недоумения. Она даже рта не успела раскрыть для следующего вопроса, как из ниоткуда, с пронзительным криком, на стол вспорхнул капуцин, одним ловким движением выхватил яблоко у неё из пальцев и скрылся в тени камбуза. — Ах ты ж… — Элизабет ахнула, проклиная про себя нахальную обезьяну. Барбосса, выпрямившись, пронзительно взглянул ей в глаза, пытаясь разгадать скрытый смысл её поведения. Все на корабле знали главное правило, да и кок уже напоминал ей об этом. И всё же она решила испытать его терпение, несмотря на ясно данное предупреждение: ни болтовни, ни разборок он не желает. Личные перепалки забавляли его и даже вызывали азарт — он всегда тщательно подбирал слова, чтобы вызвать у Элизабет нужную реакцию. Но когда дело касалось дисциплины, он оставался непреклоненным. А сейчас она вновь нарушила субординацию, причём сделала это намеренно, хотя несколькими днями ранее он весьма красноречиво описал последствия неповиновения. Редко случались моменты, когда он не знал, что предпринять, — и это был как раз такой случай. Подвергнуть её ударам плетью? Немыслимо! Никто не посмеет поднять руку на женщину у него на глазах, тем более на его корабле. Посадить в воронье гнездо на целый день в надежде, что боль в спине и усталость образумит её? Ещё вопрос, кому от этого станет хуже. Проморгает ли она парус — умышленно или по глупости, — и их всех потянет на дно: даже дешёвый бриг изрешетит их в щепу. Карцер? Худший вариант из возможных. Тогда придётся следить ещё и за Тёрнером — тот наверняка не останется в стороне. В лучшем случае они вдвоём найдут способ превратить железные прутья в бесполезный хлам; в худшем — Элизабет выйдет оттуда настоящей фурией: растрёпанной, в грязной одежде, с горящими глазами и сотней изощрённых планов мести, которые она за время вынужденного заточения в клетке доведёт до совершенства. Особенно учитывая, что заняться ей будет абсолютно нечем — все её мысли будут крутиться исключительно вокруг отмщения, обрастая новыми каверзными деталями. И тогда вместо любопытной, до безобразия раздражающей кошки, сующей нос куда не следует, она обернётся свирепым гепардом; схватка поднимется на другой уровень — чего Барбосса допускать не желал, слишком хорошо осознавая, к чему может привести их опасное танго. Ни одно из наказаний, по его мнению, не сулило нужного результата. Кроме, пожалуй, одного… Он резко развернулся — полы камзола разошлись за ним, словно крыло разгневанной птицы. Не удостоив её ни взглядом, ни словом, он зашагал прочь тяжёлой, яростной поступью, от которой, казалось, дрогнули доски. Элизабет сложила руки на груди, провожая взглядом его удаляющуюся спину, и ощутила, как волна раздражения распространяется по всему телу. В чём она была не права? На корабле, тем более пиратском, добыча и припасы делятся между всеми. Про любовь Барбоссы к яблокам она знала давно; но почему он оставляет последнее — нетронутым? Загадка. Да и что в них такого особенного? Яблоки как яблоки: зелёные, кисловатые. В Карибском море их не сыщешь — верно, но разве нет похожих сортов? Полно. И столь же кислых — зубы сводит. А вообще — плевать на эти яблоки с высоты грот-мачты. Банальное желание снова столкнуть их характеры лбами было её единственной забавой с тех пор, как они покинули джунгли-болото, где обитала Тиа Дальма. Хотелось просто разговора — пусть даже он неизбежно оборачивался спором. Мысли Уилла были заняты отцом, да и после их последней ссоры он сознательно избегал её, давая «разобраться в себе». Мистер Гиббс слишком серьёзен: обращается осторожно — не как с товарищем по оружию, а почти как с дочерью или неуклюжим подмастерьем. Зато с Пинтелом и Раджетти ей нравилось болтать: несмотря на вид типичных необразованных головорезов, они оказались удивительно складными рассказчиками, а из их шуток да передряг можно было бы собрать добротную приключенческую книгу о неразлучном дуэте. Вот только капитан неизменно умудрялся срывать весёлую болтовню, раз за разом подкидывая им дела, будто намеренно обрывал и так редкие минуты лёгкого общения. От мыслей о странностях капитана её отвлёк нарастающий шум. Элизабет выскользнула из камбуза на палубу — и упёрлась в плотную стену спин. Кто-то присвистнул, кто-то нервно хохотнул. — Советую запомнить этот день, мистер Флинт, — донёсся от кормы голос Барбоссы. — Моя снисходительность — редкое зрелище. Она не видела, но слышала, как звякнула цепь о железо, как вода под бортом зашипела громче обычного. Слева шепнули: «Флинта к ядру приковали…» — и по спине у неё пробежал холодок. Элизабет втиснулась между матросами, локтями раздвигая плечи, и толпа нехотя поплыла в стороны. Когда перед ней распахнулся просвет, она наконец увидела: Барбосса стоял у самого леера; у его ног — пушечное ядро, от которого тянулась длинная цепь, уходя за борт и теряясь в вспенённой воде. — Он ни в чём не виноват! — голос её прозвучал твёрдо и чётко, разрезая гулкую тишину. Барбосса медленно, почти театрально обернулся, но взгляд его скользнул мимо Элизабет, будто её и не существовало. Лишь едва заметный кивок в сторону двух матросов, стоявших к ней ближе всех, выдал его истинное намерение. Те переглянулись в растерянности, не сразу сообразив, что от них требуется. Закатив глаза с преувеличенным раздражением, капитан гаркнул: — Схватить её, болваны! Поняв, наконец, что от них хотят, они тут же спохватились и крепко взяли Элизабет под руки. Уилл, наблюдавший с самого начала, не спешил вмешиваться: он не знал, чем провинился новоиспечённый матрос и не видел причин останавливать капитана. Но когда Элизабет выступила в защиту Джереми, он вздрогнул — и весь обратился в слух, взгляд прилип к ней. Что бы ни совершил Джереми, стало ясно: Элизабет здесь замешана. Услышав приказ схватить её, Уилл сделал несколько быстрых шагов вперёд, к возлюбленной. Барбосса, не глядя, молниеносным движением выхватил один из своих пистолетов и наставил дуло прямо в грудь Уилла, остановив его на полпути. — Куда это вы, мистер Тёрнер? — растянул он слова с неприятной тягучестью. Уилл застыл. Глаза, полные ярости, метнулись от пистолета к капитану, затем к Элизабет. Желание рвануться и вырвать её из рук матросов билось в груди, но разум уже просчитывал последствия — для него и для неё. — Уилл, не надо. Будет только хуже, — спокойно сказала она, вскинув подбородок и ясно давая понять всем: ни Барбоссы, ни его наказаний она не боится. По лицу Уилла, было видно, что он всё ещё колебался. Но тут тяжёлая, мозолистая рука легла ему на плечо, решительно оттягивая назад, к толпе матросов. Обернувшись, Уилл встретил суровый взгляд мистера Гиббса. Старый моряк молча покачал головой, и в его взгляде читалось: Элизабет права; лучше не лезть. Уилл задержал взгляд на возлюбленной — на её гордо вскинутом подбородке, на твёрдом взгляде, полном решимости. Сжав зубы, он отступил, сделав несколько шагов назад, чтобы встать плечом к плечу с остальными. Но в его позе, в напряжённых мышцах спины, читалась готовность в любой миг снова ринуться вперёд. — Хороший пёсик, — бархатно усмехнулся Барбосса, пряча пистолет и переводя взгляд на Джереми. — Что до вас, мистер Флинт… Он замер, впившись в дрожащего юношу тяжёлым, безмолвным взглядом, полным ледяного презрения. Затем носком сапога медленно, почти ласково подкатил ядро к самому краю палубы, оставив его в нескольких дюймах от падения. — Последние слова? — с насмешливой вежливостью поинтересовался Барбосса, приподняв бровь. — М-может, п-просто застрелите? — прошептал Джереми, уже не надеясь на спасение, но всё ещё молясь о быстрой смерти. — Нет! — отрезал капитан, и ухмылка оскалила его желтоватые зубы. Резким движением ноги он сбросил ядро за борт. — ДАЙТЕ ШАНС, КАПИТАН! УМОЛЯ-Ю-Ю! — взревел Джереми, и слёзы отчаяния хлынули из его глаз. — ПРОШУ ВА-А-АС!!! В ответ Барбосса лишь громче расхохотался, и этот звук резанул по нервам острее, чем скрип ржавой цепи. Команда смеха не поддержала: на него смотрели как на безумца — и со своим, очень трезвым страхом. Кто-то снял шляпу, провожая кока в последний путь; кто-то глухо вздохнул, не соглашаясь с капитаном, но не находя в себе храбрости возразить. Своя жизнь — как-никак — дороже. Джереми, с сорванным криком на полуслове, камнем ушёл под воду, не в силах противостоять тянувшей его ко дну тяжести. Лишь несколько пузырей, лопнувших на поверхности, напоминали о короткой жизни юного кока. Элизабет, больше не сдерживая ярость, вырвалась из рук матросов и подскочила к корме. Увидев только пену в месте, где ещё миг назад юноша молил о пощаде, она рывком выхватила пистолет у стоявшего рядом ухмыляющегося головореза и навела его на Барбоссу. Ей было плевать на собственную жизнь. Всё её существо охватила волна безумия, сметающая все преграды. Руки, ещё недавно дрожавшие от ярости, теперь держали оружие с пугающей твёрдостью. Она не слышала отчаянных криков Уилла, которого Гиббс намертво удерживал на месте, не различала гул толпы — в ушах стоял лишь оглушительный рокот собственной крови, пульсирующей в висках в такт с бешеным сердцебиением. Из-за неё погиб человек — и эта мысль выжгла всё остальное, оставив лишь первобытную жажду возмездия. В совершенном молчании, словно сама судьба направляла её руку, Элизабет оттянула курок до боевого взвода. Кремнёвый механизм щёлкнул с сухой, безжалостной чёткостью — предупреждение, яснее которого не могло быть. Смех Барбоссы разом стих. Его улыбка приобрела хищную, опасную остроту. Он сделал несколько неторопливых шагов навстречу, остановившись лишь тогда, когда дуло упёрлось ему прямо в грудь — слева, напротив сердца. Он уже открыл рот, готовый изречь ядовитую реплику, как вдруг... Воду прорезал отчаянный всплеск. Джереми... всплыл. Команда, на мгновение застывшая в неловком молчании, теперь разразилась громогласным хохотом. К ним присоединился и Барбосса, явно довольный тем, как разыгрался его садистский спектакль. — Ха-ха-ха! — заливался Джереми хриплым от надрыва голосом. — Ядро! Оно сразу отцепилось! Капитан! Спасибо! Спасибо! — кричал он, радостно отплёвываясь от солёной воды. Элизабет, всё ещё не понимая происходящего, металась взглядом от хохотавшей и аплодирующей команды к улыбающемуся Барбоссе, а затем к Джереми, который не мог нарадоваться своему неожиданному спасению. Её рука, до этого сжимавшая пистолет с железной решимостью, внезапно задрожала, и она бессильно опустила дуло вниз. Издав низкий, довольный смешок, Барбосса протянул руку и мягко забрал пистолет из её ослабевших пальцев, бросив его матросу, у которого она его отобрала. — Добро пожаловать обратно на борт, мистер Флинт, — с театральным поклоном произнёс он, подходя к борту и протягивая руку взбирающемуся на палубу мокрому матросу. — Спасибо, капитан Барбосса! Спасибо! — лепетал тот, всё ещё дрожа от пережитого ужаса. — Я никогда вас больше не подведу! — Где обед, чёрт тебя дери, кок? — внезапно гаркнул Барбосса, и Джереми вместе с командой снова разразились смехом, на этот раз — облегчённым. Заметив, что Элизабет всё ещё не пришла в себя, капитан покачал головой, словно наблюдая что-то одновременно глупое и трогательное. Затем, мягко подойдя к ней сзади, он положил руку на её плечо и слегка подтолкнул в сторону своей каюты. Элизабет безвольно подчинилась, едва сдерживая подступающие слёзы от смеси облегчения, унижения и ярости, переполнявших её. Зайдя в каюту, он захлопнул дверь, отрезав их от внешнего мира — от смеха команды, от шума волн и от всего остального. Он подвел её к круглому столу, уставленному потрёпанными картами и недопитыми бокалами, и лёгким нажатием на плечо усадил в стоявший рядом стул. Элизабет опустилась, её тело всё ещё дрожало мелкой дрожью. Перед ней проплывали обрывки произошедшего: насмешливые лица матросов, ядро, Джереми исчезающий в воде, а позже всплывающий. И тот жуткий, остановившийся миг, когда её палец уже лежал на спуске, а в глазах стояла лишь слепая ярость. Барбосса, не говоря ни слова, протянул ей тёмную стеклянную бутылку, в которой плескался ром. Она машинально взяла её, пальцы судорожно сжали горлышко. Затем, почти не глядя, поднесла к губам и сделала несколько глубоких, жадных глотков. Острый, как нож, алкоголь обжёг губы, язык и горло, заставив её глаза широко распахнуться от неожиданности. Воздух вырвался из лёгких с хриплым кашлем, слёзы выступили на глазах, но внутри разлилась обжигающая теплота, понемногу прогоняя оцепенение и возвращая ощущение реальности. — Осторожней, мисси, — тихо пробормотал он, мягко забирая у неё бутылку и сам делая пару глотков янтарной жидкости. Наблюдая за ней сейчас, он чувствовал лёгкую неловкость — редкое для него ощущение. Он не ожидал такой бури от Элизабет. Он тщательно продумывал эту сцену, раз за разом прокручивая в голове возможные реакции её и команды, пока приковывал к ноге Джереми то самое ядро с хитрой защёлкой. Его ум, вечно пребывающий в состоянии хаотичного перебора тактик, был готов ко многому, но не к такому яростному финалу. Он всё рассчитал верно. В том, что Джереми выживет, сомнений не было — подобные фокусы были обычной практикой ещё в команде «Кобры». Такие каламбуры с смертью прочно закрепились в его арсенале. Хотя пираты знали о его склонности к театральным жестоким розыгрышам, ни разу никому не удавалось угадать, блефует капитан на этот раз или жизнь матроса действительно оборвётся. Он был искусен в этой мрачной игре, чего уж греха таить. Из него вышел бы великий актёр: в театре он бывал лишь однажды, но мечтал вернуться туда и увидеть ещё сотни разных постановок. Единственное, чего он, как драматург, ставящий свою жестокую пьесу, не учёл — это кульминацию с пистолетом в руках Элизабет. На мгновение ему даже показалось, что она действительно сможет выстрелить. В её глазах бушевали волны гнева, подпитывавшие смелость и твёрдость её решения, а рука, сжимавшая пистолет, не выдавала ни тени сомнения или страха. Он весело хмыкнул своим мыслям, опускаясь в капитанский стул, обитый потёртой серой тканью. Элизабет, услышав его смешок, подняла на него опустошённый взгляд. — Я вам говорила, что вы безжалостный мерзавец? — спросила она почти риторически. — Уже сбился со счёту, мисси, — хохотнул он в ответ. — Вы безумны, — она провела рукой по лицу, смахивая остаточное напряжение. — Не менее, чем вы, мисс Суон. Направить пистолет на капитана, когда вокруг вооружённые до зубов пираты... Что может быть безумнее этого? — протянул он без капли сарказма, с намёком на уважение. — Более отчаянного поступка я припомню не скоро. — Ага, — буркнула она. — Вооружённых до зубов и боящихся даже собственной тени. Он вздохнул помотав головой и слегка склонился к ней. — Вы так и не поняли, мисс Суон. Страх — неотъемлемая часть нашего бытия. Победишь его до конца — очень быстро потеряешь и себя, и жизнь. Он удерживает от шага в пропасть, не даёт сделать необратимое. Задаёт границы, за которые, перейдя, уже нечего мечтать вернуться обратно. Пока есть страх, есть и воля к жизни, что заставляет искать обходные пути, чтобы не попасть в его путы. — Выходит, у вас тоже есть страх, капитан? — она пристально посмотрела ему в глаза, будто не доверяя словам и пытаясь найти ответ, сокрытый в синеве его зрачков. Его взгляд, ещё мгновение назад излучавший теплоту, внезапно сомкнулся ледяной броней, а расслабленные черты резко застыли в напряжённой маске. Какая-то часть его — та, что хранила груз одиночества и невысказанных мыслей, — рванулась было к свету, желая открыться ей. Рассказать о том, что гложет по ночам, поделиться отголосками недавно прочитанной книги, спрятанной под подушкой от чужих глаз. Но другая, главная и выстраданная, тут же возвела стальную стену. Любое слово — уязвимость. Любая откровенность — будущее оружие в чужих руках. Она напомнила ему о принятом прежде решении прекращать подобные беседы. Особенно с ней. — Достаточно откровений на сегодня, мисс Суон, — холодно проговорил он, вставая и направляясь к двери. Элизабет, почувствовав, что ей удалось пробиться сквозь его доспех, скованный из переживаний и личного опыта, не хотела упускать этот шанс. Вставая, она обхватила ладонью его предплечье и несильно сжала, словно успокаивая вдруг заметавшегося зверя. Когда её пальцы обхватили его предплечье, в нём вспыхнул знакомый импульс — отшатнуться. Мышцы каменно взялись, но он перехватил этот порыв и остался неподвижен. Тепло её ладони удержало его — он не отстранился. — Проклятие Кортеса уже давно в прошлом. Вы не бездушный скелет, и вам не нужно притворяться таковым. — Её пальцы слегка сжали его рукав, словно пытаясь удержать. — У каждого есть свои переживания, и вы не исключение. Я не требую исповеди — я не тот человек, что сможет дать совет или понять вас до конца. Её голос дрогнул, но взгляд оставался твёрдым. — Даже самому крепкому кораблю порой нужно опустить паруса, иначе мачты не выдержат напора ветра. Даже самый выносливый конь должен чувствовать, когда нужно сбавить шаг. — Губы её дрогнули в слабой, почти невидимой улыбке. — Иначе в один прекрасный день он просто рухнет на бегу. Барбосса хмыкнул на её заявление. Она даже не подозревала, что из всех на корабле именно она была единственной, с кем он был готов вести беседы, выходившие за рамки приказов и повседневности. Честность и доброта — редкая монета в людских душах, а уж среди пиратов и вовсе пустая валюта: с ней не торгуются и капитанов по ней не выбирают. Среди его братии такие быстро оказывались за бортом — в прямом смысле. Всё остальное не было для него новостью. Хотя услышать это от другого человека в свой адрес... вызвало странный дискомфорт. От осознания, что она видит в нём чуть больше, чем он сам позволял видеть. Уловив его пренебрежительный смешок, она разжала пальцы и без лишних слов направилась к выходу, не дожидаясь, когда он откроет дверь. Раз он не хочет говорить — не надо. Он и так уже переступил через себя сегодня не раз. И тут его охватило острое, почти физическое ощущение совершаемой ошибки. В горле встал колючий комок, заставивший выдохнуть вдогонку: — Мисси... Она обернулась на пороге, в её взгляде читался холодный вопрос. Он не произнёс ни слова, лишь слегка мотнул головой, так что перья на его шляпе лениво качнулись, задев дверной косяк, и протянул руку, глядя куда-то поверх её головы с притворным безразличием. Хихикнув, она скрестила руки на груди. — Ха! И после всего этого вы думаете, между нами может возникнуть хоть намёк на перемирие? В ответ он лишь изящно поднял бровь, всем видом показывая, что актриса из неё вышла бы, мягко говоря, никудышная. — Хорошо, капитан Барбосса. Сегодня я могу позволить себе быть снисходительной к вам, — она протянула руку и сжала его ладонь. — О, вы невероятно великодушны, мисс Суон. Его хватка ослабла; пальцы скользнули по её кисти, поворачивая её так, чтобы тыльная сторона оказалась наверху. Он склонился в почтительном поклоне — и губы, тёплые и твёрдые, коснулись её кожи. Прикосновение длилось ровно столько, сколько требовал светский этикет, но в застывшем между ними воздухе это мгновение растянулось в вечность. Если бы ей когда-то сказали, что обычный, церемонный поцелуй руки может вызвать такую дрожь по всему телу, она бы, скорее всего, рассмеялась, счтя эту мысль невероятно наивной. Но сейчас, ощутив мимолётное, почти невесомое прикосновение его губ к коже, её будто пронзила молния. Это было так неожиданно нежно и исполнено скрытого смысла, что от этого перехватило дыхание. Воздух застыл в лёгких, а мир на мгновение сузился до точки соприкосновения его уст и её кожи — точки, в которой пульсировало внезапное, тревожное и непреодолимое осознание того, что некоторые границы только что были нарушены. Она была дочерью губернатора, и подобные знаки внимания оказывались ей десятки раз на дню — пустые, отполированные до блеска светские ритуалы. Но то, как это сделал Барбосса, не имело ничего общего с привычной церемонией. В этом лишённом всякой похоти прикосновении было столько слоёв, что она терялась, пытаясь их распутать. Извинялся ли он за сегодняшний инцидент? Или за все предыдущие? За свою неподобающую резкость? Может, он таким образом признал её равной, выказав уважение, как это делали другие, а она просто дорисовывала несуществующие детали? Барбосса наблюдал за ней с весёлыми искорками в глазах. Столько повидавшая на своём веку леди — а смущается из-за пустяка, будто к ней впервые проявили подобный интерес. Это было забавно, особенно учитывая, что их словесные баталии при ином стечении обстоятельств запросто могли закончиться гибелью одного из них. Но Элизабет не ошиблась тогда в своём предположении: «Вы не станете сражаться в полную силу, потому что моя смерть не принесёт вам удовольствия». Это была чистая правда. Даже если бы между ними не произошло всего того, что связывало их теперь, он не отнял бы у неё жизнь. Разве что в самом крайнем случае, когда стоял бы выбор — он или она. Святостью она не отличалась, но до звания плохого человека ей было ещё далеко. И хотя большую часть её качеств он почитал слабостью, нельзя было не отметить то упорство, с которым она эти слабости отстаивала. Это заслуживало уважения, а людям, которых он уважал, он желал прожить долгую жизнь — в надежде, что им удастся сберечь эти качества и передать тем, кто считал, будто в современном мире невозможно сохранить и крупицу человечности. Ощущая лёгкую неловкость, она мягко разжала ладонь и смущённо улыбнулась. — Благодарю, капитан. Вы не пожалеете о своём решении. — О-о-о, в этом я не сомневаюсь, мисс Суон, — протянул он с лёгким намёком на улыбку в уголках губ. — Надеюсь, ваших навыков парламентёра хватит, чтобы предотвратить возможную дуэль. Её брови непонимающе сомкнулись. В ответ Барбосса едва заметно кивнул в сторону за её спиной. Обернувшись, она увидела Уилла, сидевшего на ящике и внимательно наблюдавшего за ними. Сомнений не оставалось — он снова всё понял превратно. Обычное желание немедленно объясниться, всегда вспыхивавшее в ней, когда её неправильно понимали, на этот раз не возникло. Несмотря на внутреннее сопротивление, Элизабет всё же убедила себя, что поговорить с ним стоит — хотя бы для того, чтобы прояснить ситуацию, ставшую уже слишком запутанной. — Можете не переживать, капитан, — ответила она с озорной улыбкой. — Если вы и падёте от чьего-то меча, то он непременно окажется в моих руках. Он рассмеялся — искренне, без привычной язвительности, и этот смех неожиданно подхватила она сама. Впервые угроза, сорвавшаяся с чьих-либо губ, вызвала не настороженность, а веселье. Пожелав капитану спокойной ночи, Элизабет тяжело вздохнула, подбирая подходящие слова. Рука всё ещё приятно горела там, где коснулись его губы. На мгновение ей даже захотелось, чтобы он повторил это, но мысль тут же была подавлена — как неуместная и совершенно непозволительная. Хотя... сцена выходила поистине комичной. «Не могли бы вы повторить, капитан Барбосса?» — представила она его лицо после такой просьбы и тут же прыснула со смеху. До чего же нелепо. Отбросив глупости, она подошла к Уиллу. Не говоря ни слова, взяла его за руку и повела к носу корабля. Уилл не сопротивлялся. Темнота вечера была как нельзя кстати. Корабль погрузился в сонную тишину, нарушаемую лишь мерным поскрипыванием дерева да плеском волн о борт. Матросы давно разбрелись по своим гамакам, предавшись долгожданному сну, и это подарило редкую возможность поговорить наедине — в тишине, вдали от любопытных глаз и ушей. Лунный свет струился по палубе, серебря поручни и выхватывая из ночного мрака печальную носовую фигуру — разбитый щит с потускневшим английским орнаментом и обломком меча, безмолвного свидетеля былых сражений. Элизабет облокотилась о прохладный борт, чувствуя, как ночная свежесть остужает её разгорячённую кожу. — Ты наверняка скажешь, что я как обычно всё неправильно понял, — начал Уилл первым, сдерживая желание добавить: как в ситуации с тем поцелуем Джека, перед тем как он остался на Жемчужине, принося себя в жертву. Его плечи были напряжены, а взгляд упёрся в тёмные воды впереди, избегая встречаться с её глазами. — Уилл, я понимаю, как странно для тебя всё это выглядит, — тихо ответила Элизабет. — И я понимаю, что у тебя в голове не укладывается, почему я вообще разговариваю с ним. Но мне кажется, он изменился. Он не стал добрым стариком с благими намерениями, но мы наконец-то смогли заключить перемирие, хотя бы до того момента, пока у нас одна цель. И это самое главное. — Он играет с тобой, Элизабет, ты просто не замечаешь этого, — его пальцы нервно теребили отслоившиеся щепки борта. — Ты предпочитаешь видеть даже в самых тёмных людях свет, но мы все — просто пешки в его игре. И как только мы перестанем быть полезными, он избавится от нас. — Думаешь, я не понимаю этого? — сузив брови, спросила она. — Он пират, и для него нет ничего ценнее собственной выгоды. — Тогда почему ты каждый вечер выходишь к нему? Почему прощаешь всё, что он вытворяет? — сорвался Уилл, резко оборачиваясь. — Господи, Уилл... Ты что, ревнуешь меня к нему? — с недоверием спросила она. — А следует? — его глаза встретились с её взглядом. — Тогда ревнуй меня ко всем здесь, — вспыхнула она. — Я разговариваю со всей командой, не только с ним. — С ним ты проводишь намного больше времени, чем с любым другим, — парировал он. — И то, что я видел сейчас, сложно назвать обычной беседой. — Что ты видел, Уилл? Как он поцеловал мне руку, признавая смелость? Признавая то, что, возможно, я единственная, кто его не боится на этом судне? — Был бы он столь «признателен», не будь ты женщиной? — жёстко спросил он. — Даже если и так… почему ты так из-за этого переживаешь? — Потому что я люблю тебя! — воскликнул он. Она глубоко вдохнула солёный воздух. — Я тоже тебя люблю, — произнесла она медленно. — Но ты должен доверять мне. Мы не можем жить в постоянных подозрениях. — А я уже не уверен, что могу, — тихо сказал он и опустил глаза. — Знаешь что, — раздражённо бросила она. — Думай так дальше, у меня больше нет ни сил, ни желания оправдываться за каждый свой поступок. Когда ты решил спасти своего отца, ты не спрашивал моего мнения. Он пират, убивший куда больше невинных, чем любой другой, а ты так рвёшься спасти его. Уилл криво усмехнулся. — Он мой отец. Каким бы ни был, он спас меня, хотя не обязан был этого делать. — А мой отец, Уилл? Почему ты не подумал о том, что я хочу спасти его в первую очередь? Он в жизни не поднял бы руку на невинного! — Почему тогда ты здесь? — резко спросил он. — С каких пор Джек и его корабль важнее твоего отца? — Они и не важнее, — отрезала она, теряя терпение. — Но чтобы спасти отца из когтей Беккета, нужно лишить его власти. Я не смогу помочь, пока Беккет держит Порт-Ройал железной рукой. Когда он вступит в открытую схватку с пиратами, вся его мощь сконцентрируется здесь, в Карибском море, а не дома. Тогда у меня появится шанс. — Это безумие, Элизабет. Джек не отдаст Жемчужину, а мы сами в Порт-Ройал не проберёмся — нас знают, нас вычислят у ворот. — Мне всё равно, — спокойно сказала она, уже без огня, как приговор. — Я не брошу отца гнить в тюрьме. И если мне суждено умереть в петле рядом с ним — значит, так тому и быть. На миг воцарилась тишина. Гнетущая, тяжелая и не приятная. — Ты изменилась, — сказал он почти шёпотом. — Мы все изменились, — ответила она так же тихо, и в её голосе не было ни злости, ни печали — лишь усталое принятие. Она уже не ждала, что он поймёт. Не желая продолжать бессмысленный разговор, Элизабет развернулась и, не оглядываясь, ушла в общую каюту, оставив его одного — с ночью и тяжёлыми мыслями. Уилл ещё долго стоял у борта, вслушиваясь в шум моря и скрип такелажа. Где-то в глубине души он понимал: они больше не те двое детей, что когда-то встретились на улицах Порт-Ройал. Жизнь неумолимо разводила их по разным течениям, и даже любовь, когда-то казавшаяся вечной и нерушимой, теперь напоминала потускневшую навигационную карту — с размытыми берегами и неясными ориентирами. Элизабет чувствовала то же самое, но не хотела в это верить. Она упрямо убеждала себя: дело лишь в бесконечной гонке — то они преследуют, как стая львов, то бегут, как табун антилоп. В таком ритме невозможно сбавить ход, чтобы посвятить время себе и друг другу. Усталость сгущалась в раздражение, раздражение — в злость; и эта злость висела в воздухе, как дурной туман, заражая всех вокруг, заставляя огрызаться и срываться, будто бешеные псы. Только с Барбоссой всё выходило иначе. Поймав себя на этой мысли, она фыркнула и стянула сапоги с уставших ног. С ним всегда было сложно — но, как ни странно, понятно. Ни друзья, ни враги: союзники до поры, пока цель одна и выгода взаимна. И всё же сегодня ей показалось, что их отношение сдвинулось с мёртвой точки — куда-то в сторону терпеливого, осторожного принятия. Это, пожалуй, и было единственным, что согревало в её нынешней ситуации. Сбросив пояс и пристроив саблю рядом с гамаком, чтобы в случае опасности мгновенно схватить её, она устало плюхнулась на подвесное ложе — и тут же ощутила нечто твёрдое, впившееся в спину. Засунув руку под себя, она извлекла предмет и замерла: лицо её вытянулось от удивления, а на губы прокралась ничем не сдерживаемая улыбка. В пальцах лежала половина зелёного яблока — безупречно срезанная, свежая, пахнущая терпкой кислинкой. Элизабет сразу поняла, откуда она: Барбосса побывал здесь, пока она говорила с Уиллом. — Извинения приняты, капитан, — шепнула она в полутьме, разглядывая идеальную половинку с ровным срезом мякоти. Она уже поднесла яблоко к губам — и в тот же миг её пронзила неприятная догадка. Свежий срез блестел соком: значит, он был здесь совсем недавно. Он всё слышал. Горячая волна стыда и ярости опалила её кожу. Желание ворваться в его каюту и потребовать ответов — сколько именно он подслушал? — заставило сердце биться в бешеном ритме. Пальцы сильнее сжали прохладную половинку, костяшки побелели. Элизабет закрыла глаза, выдохнула, прижала ладони ко лбу, будто можно было приглушить гул мыслей одним жестом. Отношения только-только начали выравниваться — и вот опять. «Может, на мне сглаз?» — мрачно мелькнуло у неё в голове. Или Тиа Дальма, по неведомой причине, нашептала на неё проклятие. Ну не бывает же так, чтобы неудачи, как аккуратно расставленные костяшки домино, валились одна за другой с такой дьявольской регулярностью. Желание вкусить сочную кислинку испарилось вместе с радостью от маленького подарка. На смену пришёл рой новых мыслей — спутанных, жалящих, не оставляющих ничего, кроме вопросов без ответов. Она задержала дыхание, вслушалась в размеренное покачивание корабля, и — вместо того чтобы поддаться порыву — поискала взглядом укромное место. Нашла в переборке углубление между балками, аккуратно упрятала туда половинку яблока, пряча от чужих глаз. «Съем её потом» — решила она. Когда поймёт, сколько он услышал. Она снова улеглась в гамак, подтянула одеяло к подбородку и уставилась в темноту. Ночь не спешила с ответами — и это было к лучшему. Завтра. Если не утром, то после — когда она одержит верх в их предстоящем соревновании, которое уже выстроилось у неё в голове.