Часть 1

За окнами, забранными разноцветными ромбиками чуть мутноватых стёкол, шёл дождь. Не осенний, пронзительный и холодный, а мелкий, тёплый, упрямый – какой бывает в разгар лета, когда небо наливается влагой неделями. Он не барабанил, а шелестел по старой черепице и широким листьям папоротников, росших под самым карнизом. Каждая капля, скатываясь по стеклу, на мгновение задерживалась в свинцовых переплётах, превращаясь в крошечную линзу, искажающую мир. За этим жидким, дрожащим барьером знакомый пейзаж Дождевого Леса расплывался в зеленовато-серой акварели: бесконечные ярусы крон, окутанные лёгкой дымкой, и уходящая вниз, к реке, тропа, тёмная от влаги. После такого дождя, она знала, трава на дальних лугах поднимется сочной, густой стеной, а в глубине перелесков, под валежником, из влажной земли потянутся к свету крепкие боровики и рыжики. Но до тех лугов и перелесков было далеко. Ощутить упругость мха под ногой, вдохнуть пряный, насыщенный запах влажной хвои и прелых листьев – всё это осталось в другом времени, в другой жизни. Здесь же был только этот вид из окна, словно нарисованный на старом, потускневшем стекле. Просто день. Просто дождь. Очередной в бесконечной череде. В этих краях такое не редкость – вообще Дождевой Лес богат на дожди, отсюда и название. Порой даже в ясный, солнечный день с безоблачного неба продолжала капать влага, будто само небо вспотело от тяжести насыщенного воздуха. Это была земля вечной сырости, где даже каменные стены старого здания насквозь пропитались влагой и дышали прохладным затхлым дыханием. Она вздохнула и отложила перо на резную деревянную подставку – жест, отточенный до автоматизма за долгие годы обучения в этих стенах. Кончик пера, ещё влажный, отпечатался на бархатной подушечке подставки крошечным чёрным пятнышком. Её пальцы, уставшие от долгого письма, слегка заныли. Она размяла их, глядя на раскрытую тетрадь перед собой. Толстый фолиант в потёртом кожаном переплёте, с пожелтевшими от времени, но всё ещё прочными страницами. Дневник. Который она вела уже который год. Ежедневная исповедь. Молчаливый собеседник. Который… может быть, когда-нибудь, в каком-то далёком будущем, кто-то и прочтёт. Случайный человек, любопытный потомок или, быть может, архивариус, разбирающий хлам. Узнает о её мыслях, о её тихом, неприметном существовании, и может, улыбнётся, может быть посмеётся над наивностью или глубочайшей мудростью каких-то строчек. Или, что вероятнее, он так и будет лежать на дне ящика тяжёлого дубового стола, медленно покрываясь вековой пылью, пока его не найдут её далёкие-далёкие потомки, для которых она сама станет лишь смутной тенью в родовом древе. И они, не понимая ценности этих ровных строк, сделанных из бумаги, которую уже давно не производят, пустят хрупкие, испещрённые письменами листы на самолётики… Если, конечно, к тому времени ещё будут знать, что это такое. Или кораблики. Да, кораблики вероятнее всего – чтобы запустить их по лужам, оставшимся после всё того же вечного летнего дождя. Она снова перевела взгляд на только что написанные строчки – ровные, с привычным лёгким наклоном вправо, с едва заметными нажимами в начале предложений, с крошечными веснушками-брызгами, когда эмоции переполняли её при письме и перо с силой касалось бумаги. Каждая клякса была памятной вехой: вот здесь она узнала о падении старой башни в саду, вот здесь – впервые смогла самостоятельно соткать иллюзию, а здесь… здесь она плакала, и слеза, упавшая на край листа, размазала несколько слов о нём. Это было привычное занятие. Рутинное даже где-то. Священнодействие, вписанное в распорядок дня, как уроки магии, как трапезы, как короткие прогулки по крытой галерее. Каждый день, почти в одно и то же время, за час до вечерних сумерек, она садилась за этот стол. Это было словно разговор со старым, верным другом – да в чём-то так оно и было. Поделиться, выговориться, излить на бумагу всё, что копилось за день, чтобы не держать в себе, не позволить тишине и одиночеству превратить её в такую же молчаливую и сырую каменную глыбу, как это здание. Маленькая тайна, секрет – один на двоих, её и этой тетради. Их и только их. В этих стенах, где каждый шаг был на счету, а личная жизнь считалась роскошью, дневник был её единственным неприкосновенным уголком. «Мой дорогой друг, знаешь ли ты, каково это – целый день слышать лишь шорох дождя и отдалённые голоса учеников из-за двери?..» «Сегодня я вспомнила наш разговор под цветущей яблоней, и подумала, что хотела бы, чтобы и ты помнил его так же ярко, как я…» «Снова обсуждать с тобой прочитанное, делиться мыслями – только с тобой, ведь больше не с кем…» Строки, строки, страницы… Дневник стал спасением, когда на сердце было невыносимо тяжело, а горло сжимал комок непролитых слёз, когда не с кем было поговорить по-настоящему, без оглядки на этикеты и условности. Она писала вначале письма, настоящие, на настоящей бумаге, и отправляла их с оказией, и получала ответы – такие же длинные, полные жизни, юмора и тепла. Потом эти ответы становились всё короче, всё реже, а в письмах, которые читают посторонние, нельзя сказать всего… Нельзя кричать о боли, нельзя шептать о тоске, нельзя признаться в сомнениях. Потом письма прекратились вовсе – его карьера, его обязанности, его новая, блестящая жизнь в столице не оставляли места для переписки с затворницей из Дождевого Леса. И дневник стал той единственной отдушиной, спасительным клапаном, который позволял не задохнуться в безвоздушном пространстве её комнаты, разбавить привычную, унылую рутину дождливых дней хоть каплей искренности. «Мой дорогой друг, вы были так великодушны, дав мне возможность обучаться здесь, раскрыть мой Дар, и вероятно, вы были правы в своём решении…» Решение… Он решил, что так будет лучше – решил за себя и за неё. Со свойственной ему уверенностью человека, привыкшего распоряжаться судьбами, он объявил, что лучший путь для неё – уединение, учёба, максимальная концентрация. Что это поможет обуздать её wild magic, научит контролю, отточит её способности, как точат клинок. Что это будет правильно. Правильно для всех – для него, чья репутация не пострадает от связи с «необученной дикаркой», для неё, получившей шанс, для их семей, которые могли бы что-либо сказать или подумать. И ведь тогда, в тот день, под полным цветов солнцем, это даже выглядело великодушным жестом – благородный, многообещающий юноша спасает растерянную, потерявшуюся девушку, находит ей кров, оплачивает учителей, с пафосом открывает перед ней дорогу в будущее… А на деле всё обернулось бесконечными, монотонно одинаковыми днями почти взаперти, в стенах, что пахли плесенью и старыми заклинаниями. В бесконечном, убаюкивающем и одновременно сводящем с ума шорохе дождевых капель за окном. Часы, минуты, дни, недели – все они сливались в одно сплошное, серое, влажное пятно времени, неотличимое друг от друга. Дождь, бесконечный дождь, серость, в которой почти не было просвета – а единственным глотком свежего воздуха, единственным лучом света в этом подводном царстве стал этот дневник. Который, быть может, когда-нибудь, сможет прочитать кто-то и когда-то… Если сумеет. Если сможет расшифровать – на каком языке написаны эти строчки. Она писала на древнем наречии, том самом, которому он учил её когда-то, в шутку называя его «тайным кодом». Теперь это и вправду был код, известный лишь двоим в целом мире. Если хоть когда-нибудь кто-то возьмёт на себя труд раскрыть эти страницы, вдуматься, вчитаться… Если… За окном сумерки сгущались, растворяя очертания деревьев. Шорох дождя стал громче в наступающей тишине. Ещё один обычный, ничем не примечательный день подходил к концу. Она потянулась и зажгла лампу – мягкий свет разлился по столу, отбрасывая длинные тени от чернильницы и подставки для пера. Она отодвинула тетрадь, встала и подошла к окну, прижав ладонь к холодному стеклу. Взгляд её, преодолевая преломление в мутных ромбиках, устремлялся вдаль, сквозь пелену дождя и хвойные лапы, туда, на юго-восток, где где-то далеко, за горами, за лесами, в шумном, ярком, залитом огнями городе, был тот, к кому обращены все эти строки. Кто подарил ей спасение, обернувшееся самой утончённой тюрьмой. Кто был виновником и её вечного дождя, и её единственного утешения..