Часть 2

За окном снова шёл дождь. Не тот лёгкий, летний шёпот, а плотная, серая пелена, стекающая по свинцовым переплётам окон сплошными струями. Он заглушал все остальные звуки, превращая мир в акварель, размытую водой. А она шагала по привычным за столько лет переходам и коридорам Дождевой Цитадели. Её шаги отдавались глухим эхом под высокими сводами, в которых застревал вечный запах влажного камня, воска для полов и засохших магических трав. Маршрут был выверен до автоматизма, ноги сами несли её, пока сознание блуждало где-то далеко. Пять шагов направо от лестницы северного крыла, мимо портрета основателя с суровым взглядом. Девять ступеней вниз по винтовой лестнице, где камень под ногами был стёрт поколениями учеников. Резкий поворот у статуи плачущего ангела, с которого вечно сочилась конденсатом влага. Два десятка ступеней наверх, в крыло жилых покоев, где воздух был чуть теплее, но оттого не менее сырым. Вот и длинная галерея, увитая снаружи лисьим виноградом. Сквозь мутное стекло его алые, багровеющие к осени пятилистники были похожи на россыпь рубиновых звёзд, горящих в туманном небе дождливого вечера. Она замедлила шаг, как всегда, на мгновение задерживая взгляд на этом единственном ярком пятне в сером пейзаже. Стук каблуков по отполированным каменным плитам, едва слышный шорох тяжёлых юбок учебного платья – все это было частью привычного ритуала, возвращения в свою келью, в свою клетку. Вот и её дверь, тёмный дуб с железными накладками. Рука сама потянулась к холодной скобе… и замерла в воздухе. Почему она не заперта? Она всегда запирала её. Ключ с резной головкой единорога всегда надёжно лежал в её кармане. А сейчас дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы в щели виднелась узкая полоска света от её камина и скользила тревожная тень. Что-то холодное и тяжёлое сжалось у неё под сердцем. Осторожность, выработанная годами жизни на птичьих правах, мгновенно уступила место инстинктивному чувству нарушения своего boundaries, своего единственного угла. Она распахнула дверь рывком во всю ширь, так что та с грохотом ударилась о стену, и стремительно вошла в комнату. Голос, когда она заговорила, был низким, сдавленным, и она сама почувствовала, как в нём, впервые за много дней, закипает настоящий, живой гнев. — Анелия, с каких это пор у нас в Цитадели принято рыться в чужих вещах в отсутствие хозяйки? Стоявшая у её письменного стола девушка даже не вздрогнула, не попыталась сделать вид, что её застали за чем-то иным. Она просто обернулась, и на её узком, с острым подбородком лице с маленькими, близко посаженными глазами читалось не смущение, а скорее злорадное любопытство. Ящики стола были бесстыже выдвинуты, демонстрируя своё нутро: аккуратные стопки бумаг, флакончики с чернилами, запасные перья. И одна рука Анелии была упрямо зажата за спиной. Тонкие, почти бескровные губы были плотно сжаты в вызывающую усмешку. Она шагнула ближе, наступая, всей своей позой демонстрируя право хозяйки. Воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым. — Отвечай, Анелия – что ты здесь делала?! – она повысила голос, уже не опасаясь привлечь внимание. Пусть сбегутся все, пусть увидят. Вместо ответа Анелия фыркнула. Её глаза блеснули едкой насмешкой. — А ты думаешь – он вернётся за тобой? Да, Майрина?! Если ты так думаешь – то ты ещё большая дура, чем я думала! Сердце Майрины болезненно сжалось, но гнев был сильнее боли. Она выпрямилась во весь рост. — Отчего же? Пусть он и не может сейчас написать мне – дела Империи, ты сама знаешь, – но он ещё ни разу не обманул меня. Его слово всегда было твёрдо. — И ты, словно преданная собачонка, побежишь за ним, едва он позовёт? – ядовито протянула Анелия. – Да он давно уже забыл тебя! Чужачку, дикарку, которая, по слухам, страшнее горгульи! А твои сопливые, слюнявые глупости, – она с отвращением скривилась, – ему тем более не нужны! И тогда Анелия вскинула над головой руку. В её пальцах был он. Толстая кожаная тетрадь с потёртым корешком. Её дневник. Ярость поднялась в Майрине горячей, обжигающей волной, затопив разум. Как эта… эта крысящая дрянь посмела? Как она посмела прикасаться к самым сокровенным, выстраданным словам, к её боли, её надеждам? Даже если она и его кузина, кровная родственница, это не давало ей ни малейшего права! С трудом переводя дух, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, Майрина сделала ещё шаг, протягивая открытую руку повелительным, не терпящим возражений жестом. — Верни. Немедленно. Верни мне то, что ты взяла, и я, быть может, великодушно забуду, что ты рылась в моих вещах. Что ты вообще сунула свой длинный нос туда, куда не следовало. Тонкие губы Анелии скривились в ещё более неприятной усмешке. Она отступила к распахнутому настежь окну, откуда хлёстко врывались брызги дождя и влажный ветер. Она раскрыла дневник на первой попавшейся странице и, кривляясь, начала читать фальшиво-слащавым голосом: — «Ах, мой драгоценный друг… ваше мнение для меня столь много значит… я так жажду вновь обсуждать с вами прочитанное… ля-ля-ля…» – Она захлопнула тетрадь. – Ты просто жалкая, наивная дура, Майрина! Эту слащавую чушь надо спалить в камине – очистить мир от глупости! А твоё место не среди учениц Цитадели, а в замковых посудомойках! Впрочем, это можно легко исправить… Не было времени на мысли, только на действие. Миг – и дневник, вырванный из рук Анелии, летит в открытое окно, в хлещущий ливень, вниз, в колючие кусты падуба, росшие под стеной. Удар сердца. Громкий, глухой, отдающийся в висках. Ещё один. Мир сузился до этой падающей книги, до злорадного лица Анелии. И тогда в Майрине что-то перещелкнуло. Шаг. Воздух в комнате вдруг застыл, стал плотным, вязким, словно желе. За окном падающая тетрадь дневника внезапно замерла в воздухе, подхваченная невидимой силой, капли дождя вокруг неё повисли сверкающими бусинами. Распахнутые от изумления глаза Анелии сперва выразили лишь недоверие, а затем, медленно, в них пополз raw, животный страх. Она пыталась пошевелиться, но её тело не слушалось. Дневник плавно, словно по невидимой нити, поплыл обратно, в комнату, и аккуратно лёг на стол, на своё место. И лишь тогда воздух снова пришёл в движение. И одновременно с ним двинулась Майрина. Раздался хлёсткий, звонкий удар ладони по щеке. Он прозвучал как выстрел. Анелия ахнула и отшатнулась, прижимая руку к заалевшей коже. И тогда воздух вокруг Майрины снова задрожал и заискрился. От неё исходила barely сдерживаемая сила, заряжая пространство, заставляя плясать пылинки в луче света и дребезжать стёкла в оконных рамах. В её глазах горел холодный, нечеловеческий огонь. — Пошла прочь, крыса! – её голос был тихим, но в нём стояла сталь. – Если кому и решать, что жечь, а что нет, и кому где место – то уж точно не тебе. Анелия, трусливая, как и все её породы, но уколотая по самому больному – по гордыне, зашипела, обретая второе дыхание злобы: — Он забыл тебя! И не помнил никогда! Он просто из жалости, из глупой прихоти благородного рыцаря притащил тебя сюда, чтобы не видеть, как ты сгниёшь в какой-нибудь деревушке! — Лжёшь! – единственное, что вырвалось у Майрины. — Кому, как не его кузине, знать?! – выкрикнула Анелия с торжеством. – Он же такой идеальный! Такой благородный! Такой правильный и честный! Такой… – она сделала паузу, и следующее слово прозвучало как плевок, – послушный! Кукольный солдатик своей семьи! Он никогда не пойдёт против воли рода! Никогда! Что-то оборвалось внутри Майрины. Гнев внезапно утих, испарился, и на его месте воцарилось леденящее, абсолютное, кристально ясное спокойствие. Все сомнения, вся мука долгого ожидания – всё это вдруг разом утратило значение. Остался только один, единственно верный путь. Не говоря больше ни слова, она повернулась к комоду. Её движения были точными, быстрыми, лишёнными всяких эмоций. Она достала из глубины самое простое дорожное платье из прочной шерсти, тёплый плащ, немного белья. Аккуратно, с какой-то обрядовой тщательностью уложила в небольшой саквояж дневник… и затем, отодвинув потайную panel в нижней части комода, извлекла оттуда небольшую связку писем, перевязанную шёлковой лентой. Чтобы при встрече посмотреть ему в лицо и спросить – всё так? — Куда ты? – просипела Анелия, оправившись от шока. В её голосе вдруг прозвучала не только злоба, но и неподдельное изумление. — Тебя это не касается, – безразлично бросила Майрина, застёгивая саквояг. – Я спрошу сама у него. Лично. — Что?! Да ты с ума сошла! Бросить Цитадель? Самовольно уйти? Да тебя за это изгонят! Лишат статуса! Ты всё потеряешь! Майрина уже была готова к выходу, закутавшись в плащ. Она направилась к двери. Анелия, опомнившись, бросилась вперёд, пытаясь заступить ей дорогу, вскидывая руки. На кончиках её пальцев вспыхнули и замерцали лиловые, ядовитые искры – слабая, но коварная магия её рода. Майрина лишь усмехнулась – коротко, беззвучно и без единой капли веселья. Она резко взмахнула рукой, даже не касаясь кузины. Тонкая, невидимая струя энергии, холодная и обжигающая, как удар хлыста, ударила Анелию в грудь. Та с тихим вскриком отлетела в сторону, ударившись о стену. На её руках, шее и щеке мгновенно проступили красные полосы, наливаясь волдырями, словно её отстегали гигантской крапивой. — Уйди с дороги, крыса, – повторила Майрина всё тем же ледяным, безжизненным тоном. – Не заставляй меня повторить. Она вышла в коридор, не оглядываясь. Быстрые, уверенные шаги прозвучали под сводами, отдавались эхом и постепенно затихли, заглушаемые всё усиливающимся шумом дождя. Анелия некоторое время лежала на полу, скуля от боли и унижения, а потом тяжело поднялась, обнимая себя за распухшие руки. Она поспешно, почти бегом, бросилась к себе в покои, бормоча под нос, и в её бормотании странным образом смешались злоба и некое подобие надежды: — Дура! Наивная, непрактичная дура! Но… может… так оно и будет лучше? Всё узнает сама… Всё увидит своими глазами… И тогда… тогда она наконец поймёт своё место. Стена дождя и сгущающиеся вечерние сумерки скрыли низкорослую, крепкую фигурку на взмыленной лошади, скачущую во весь опор по размокшей лесной дороге. Плащ развевался за ней как тёмное знамя. Темнота и дождь, пеленающие мир, скрывали и ещё одного всадника, выехавшего из глубокой тени ворот Цитадели спустя несколько минут. Он не спешил, держался на почтительной дистанции, но его путь был очевиден. Он следовал по пятам, неотступный, безмолвный и терпеливый, как сама Судьба.