Часть 5

Быстрый, почти безрассудный бег под хлещущим осенним дождем по скользким, темным улочкам незнакомого города. Каждый выдох вырывался клубом пара в холодном ночном воздухе, сердце колотилось, стуча в висках перепуганной птицей. Единственной мыслью, горящей в сознании Майрины, как одинокий маяк в шторм, было – добраться до городских ворот, выскользнуть из этой внезапно сжавшейся ловушки, найти на постоялом дворе на окраине лошадей… А там, галопом, прочь от этого города-сказки, оказавшегося городом-обманом. Добраться до ближайшего портового города, нанять корабль, уплыть… И вот она, свобода! Казалось, она почти ощутима, эта свобода, где-то там, за стенами, за пеленой дождя. Надежда, упрямая и живучая, снова забилась в ее израненном сердце, согревая ледяной ужас. Но тут сзади, из-за поворота, нарастая как лавина, послышался грохот колес по мокрой брусчатке, резкое, нетерпеливое конское ржание и свист бича. Девушки инстинктивно рванулись к стене, пытаясь уйти с пути, прижаться в темную нишу подъезда… Но не успели. Тяжелая, темная, без опознавательных знаков карета с грохотом замерла рядом, забрызгав их грязью с колес. Дверца распахнулась, и из темноты салона вынырнули сильные руки. Все произошло молниеносно: их рывком втянули внутрь, грубо зажали рты ладонями, накинули на головы колючие мешки из грубой мешковины, задохнувшие крик, и туго замотали плащами, скрутив руки. Карета тут же рванула с места и помчалась в ночь, ее грохот сливался с гулом ливня. Майрина лежала на трясущемся, подпрыгивающем на кочках полу кареты, и паника, смешанная с горьким отчаянием, накрывала ее, словно девятый, сокрушительный вал. В ушах стоял оглушительный звон, тело немело от ужаса. Это – конец?! Неужели всё?! Все ее надежды, вся ее наивная вера в справедливость… Она… проиграла, даже не успев начать по-настоящему бороться? Карета стремительно неслась по улочкам, то замедляясь на поворотах, то вновь ускоряясь, и наконец резко замерла. Их снова схватили, выволокли наружу и потащили куда-то. Из-за мешка на голове, темноты и шока она полностью потеряла ориентацию. Лестницы, повороты, переходы, скрип половиц под ногами… Ее сознание отчаянно пыталось выстроить карту этого места, но это было невозможно. «Нет, этого не может быть! Не может!» – кричало что-то внутри нее, но голос не слушался. В конце концов ее куда-то втолкнули, несколько раз крутанули на месте, окончательно сбив с толку, затем сдернули мешок и плащ и… оставили одну. Она стояла, пошатываясь, в центре богато обставленной, но по-холодному бездушной гостиной. Горел камин, но его тепло не могло прогнать лед, сковавший ее душу. — Вот мы и встретились, Майрина… моя маленькая, наивная глупышка… – раздался изящный, сладковатый голос из глубины комнаты. Она вздрогнула и обернулась. Из тени у камина, словно рожденный самим мраком, вышел он. Тот самый молодой человек, чей образ она months лелеяла в сердце. Он был так же красив, почти ласково улыбался ей, но в его глазах теперь читалось совсем иное – насмешливое, циничное превосходство. — Наивная, доверчивая Майрина… – он медленно приближался, как кот к загнанной в угол мышке. – Тебя так просто было убедить в том, что я желаю тебе лишь добра… что я твой благородный спаситель… что хочу помочь раскрыть твой «потенциал». И, конечно же, – его губы искривились в гримасе, – что испытываю к тебе какие-то особые чувства. Как это было смешно! Он откинул голову и залился чистым, серебряным, но оттого еще более жутким смехом. Он звучал как скрежет стекла по ее душе. Она стояла, совершенно заледенев, не в силах пошевелиться. Где-то в самой глубине, под грудой обломков, все еще тлела крошечная искра надежды, что Анелия могла ошибаться! Что сейчас он все объяснит, скажет, что это недоразумение… Он подошел вплотную и ласково, с преувеличенной нежностью, потрепал ее по щеке, как ласкают собаку, выполнившую трюк. — Милая, глупая девочка! Неужели ты и вправду верила в сказки? В Золушек и принцев? Ах, как это жалко и… забавно! И тогда его красивое лицо вдруг преобразилось. Изящные черты заострились, превратившись в пугающую, жестокую маску. Глаза стали абсолютно холодными, пустыми, как два куска речного льда. А голос, когда он заговорил снова, ранил острее любого клинка. — Ни один аристократ, ни один уважающий себя мужчина из приличного общества никогда не взял бы тебя не то что в жены – даже в наложницы! НИКОГДА! Ты поняла это? Никогда! — Почему?.. – выдохнула она. Эти два слова каким-то чудом вырвались наружу сквозь сжатое горло и непослушные, онемевшие губы. — Почему? – на его губах расплылась глумливая, торжествующая ухмылка. – ПОтому что ты — НИКТО! Пыль под ногами! Жалкое ничтожество, вся полезность которого лишь в том, что в тебе случайно оказалась сильная Искра Дара! Ты – безродная грязь с окраин! У тебя даже приличной фамилии нет! Ты – инструмент. Вещь. И ничего более. — Анелия… – прошептала она, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом рушащемся мире. — А Анелька? – он фыркнул. – Анелька прекрасно сыграла свою роль взбалмошной, ревнующей кузины. Привела тебя, запуганную и растерянную, прямо ко мне в руки, как котенка. Ну же, детка, нельзя быть такой наивной дурочкой! Конечно, она тоже бестолочь, но порой соображает, где ее настоящая выгода. Она знает, что ее будущее – за мной. Впрочем, это уже не важно! Она ощущала себя так, словно сорвалась с обрыва и падает в жуткую, темную бездну, которая разверзлась прямо у ее ног. Она падала, падала, и не было видно дна этому падению, только ледяной ветер безысходности свистел в ушах. Анелия… Та самая Анелия, которая пыталась ей рассказать, открыть глаза… которая помогала и спасала ее от того урода в гостинице… Все это – тоже игра? Тоже… тщательно спланированное притворство? Выходит, она абсолютно одна в этом враждебном мире? Словно издалека, сквозь толщу воды, до нее донесся его голос, полный фальшивой жалости: — О, ты расстроилась? Ну-ну, не плачь! Не надо портить такое милое, наивное личико слезами! Они тебе не к лицу. Он снова засмеялся – коротко, ядовито, и ухватил ее за подбородок, грубо притянув к себе. — Ладно, мне недосуг больше возиться с такой дурой. Эй! – он хлопнул в ладоши, и в дверях возникли двое рослых слуг с бесстрастными лицами. – Отведите нашу дорогую гостью в приготовленную для нее комнату! Да запереть хорошенько! И смотрите у меня – чтобы никуда не сбежала! Слуги молча и грубо ухватили ее за руки, вывернув их за спину, и повели прочь из гостиной. Перед глазами у нее все плыло, в памяти всплывали обрывки воспоминаний: как она впервые оказалась в этих краях, растерянная и испуганная; их первая встреча; как он помогал ей, подбирал слова, дарил маленькие подарки; их долгие разговоры в саду Цитадели… Выходит, всё это была ложью? Тщательно продуманной, отточенной игрой? Каждое слово, каждый взгляд?.. А Анелия? Которая, казалось, выручила ее, помогала, рисковала… Что – тоже часть этого гнусного спектакля? Ее сердце разрывалось от невыносимой боли и предательства. Ее почти доволокли до какой-то глухой двери в конце коридора, впихнули внутрь так, что она упала на четвереньки на колючий половик, и затем с громким, окончательным скрежетом повернулся ключ в замке. Кое-как поднявшись на ноги, она дошла до единственного предмета мебели в этой камере – узкой, жесткой кровати с тонким тюфяком и грубым серым одеялом. Он готовил это? Ждал этого момента? Заранее предусмотрел «комнату для гостей»? Переведя взгляд на единственное окно, она криво, беззвучно усмехнулась – окно было забрано изящными, но намертво вделанными в камень коваными решетками, а рама наглухо заперта. Ничего, чем можно было бы обороняться или хоть что-то сделать. Полная клетка. Без сил она повалилась на кровать, не чувствуя ни жесткости, ни холода. В голове стоял густой, непроглядный туман, в котором метались беспорядочные, обрывочные мысли. А в груди зияла ледяная, черная пустота, которая разрасталась с каждой секундой, грозя поглотить ее целиком, без остатка. Никто. Просто мусор. Забавная, глупая зверушка, которую поймали и посадили в клетку, чтобы потом выставить на продажу. Сколько она провела в таком оцепенении, она не могла бы сказать. За окном тьма начала постепенно сереть, предвещая рассвет, дождь наконец стих. Силы были на исходе. Наверное, все же стоило попытаться поспать – кто знает, что ждало ее дальше. Нужно было хоть немного восстановиться. И она уже почти приняла это решение, медленно снимая промокшие башмаки, когда в замке тихо, почти неслышно щелкнули штифты. Не громкий поворот ключа снаружи, а именно тихий, аккуратный щелчок – будто его открывали отмычкой. От этого звука с нее мгновенно слетела вся апатия и оцепенение. Дверь бесшумно, на хорошо смазанных петлях, приоткрылась. Она замерла, не смея дышать, впиваясь в полоску темноты в дверном проеме. А в комнату, оглядываясь и прислушиваясь к малейшему шороху, скользнула тощая, тщедушная фигурка в ливрее слуги… Прикрыв за собой дверь, она подбежала к кровати. — И долго ты собираешься тут рассиживаться, бестолочь?! – прошипел знакомый голос, но теперь без капли язвительности, а с лихорадочной торопливостью. — А… Анелия?! – Майрина не поверила своим глазам. — Тихо ты, оглохшая? Набьешься потом, набьешься, сколько влезет! – девушка отбросила капюшон, и Майрина увидела ее напряженное, серьезное лицо, на котором не было и тени прежнего злорадства. — Но… но ведь… он сказал… – залепетала Майрина, отшатываясь. — Ты что – поверила этому красивому, но абсолютно пустоголовому уроду? – глаза Анелии сверкнули гневом. – О да, лить мед в уши и крутить девчонкам головы он умеет знатно! Это его главный и единственный талант! Давай, шевелись, не спи! Вот, держи! — Что это? – Майрина растерянно приняла из ее рук сверток. — Твой новый костюм! Живее, шевелись! У нас очень, очень мало времени! Он любит поспать, но кто-то из слуг мог нас услышать! Поскольку Майрина все еще колебалась, парализованная недоверием и страхом, Анелия схватила ее за плечи и почти взмолилась, в ее голосе прозвучала неподдельная тревога: — Майрина, ради всех Светлых Сил! Я потом всё, всё объясню! Сколько угодно! Но сейчас – давай же! Он не шутит! Если мы останемся – нас обеих ждет участь хуже смерти! Пришлось собрать всю свою волю в кулак, встряхнуться и начать лихорадочно переодеваться. В свертке оказался костюм слуги – такой же потертый и невзрачный, как и на Анелии. С помощью девушки, ловко управлявшейся со шнуровками и застежками, ей удалось за пару минут превратиться из испуганной барышни в довольно симпатичного, субтильного паренька-слугу. Свое платье Анелия с хозяйственной основательностью свернула в тугой рулон и сунула под мышку. — За мной! И тихо! Они выскользнули в коридор. Анелия, казалось, знала здесь каждый уголок. Она вела их по каким-то узким, темным, совершенно непонятным служебным коридорам и проходам, мимо кладовок и чуланов. В господской части особняка царила мертвая тишина – все спали, а главное, спал их хозяин, видимо, полностью уверенный в невозможности побега из своей крепости. На чердаке, в укромном уголке, Анелия быстро и умело вытащила из-под груды старого тряпья их вещи – ту самую сумку, в которой было все самое ценное. — Всё цело! – удовлетворенно хмыкнула она. – Мой недалекий родственничек, к счастью, годен лишь на то, чтобы дурить головы столичным пустышкам. Бдительность – не его конек. Майрина ощутила, как у нее загорелись щеки от стыда за свою былую слепоту. — Быстрей… Идем, пока не рассвело окончательно! Их путь лежал вниз, по скрипучей задней лестнице, прямо в подсобные помещения. Анелия, не церемонясь, прихватила из кладовой краюху хлеба, кусок сыра и завернула это в тряпицу, сунув в сумку. Один из узелков при этом сыто и соблазнительно позвякивал. — Уходим. А то мало ли что… – бросила она, уже выходя в сырой, предрассветный двор. Она уже просто устала удивляться, поэтому лишь послушно поспешила за ней к неприметной, полускрытой кустами калитке для прислуги в задней стене ограды. И только оказавшись на узкой, грязной улочке за пределами ненавистного особняка, она испытала такое всепоглощающее облегчение, что у нее едва не подкосились ноги. Она прислонилась к моклой от дождя стене, пытаясь перевести дух. Но рефлексировать и приходить в себя Анелия ей не дала. — Не радуйся раньше времени. Поспешим. Район не самый безопасный. Оглядываясь и прячась в тени домов, они покинули богатые, спящие кварталы и начали двигаться в сторону более бедных, промышленных. Здания здесь были ниже, кривее, воздух пропитался запахом дешевого угля, дегтя и нечистот. Здесь Анелия прибегла еще к одному способу маскировки: подобрав с земли комья засохшей грязи, она стала старательно изгваздывать и потирать о стены их и без того небогатые камзолы. Через несколько минут они выглядели как самые заурядные бедные слуги, только что выползшие из-под забора. Пройдя еще несколько кварталов, они наконец смогли передохнуть, присев на каменный приступок у стены какого-то заброшенного дома. — Почему ты… почему ты все-таки помогла мне? – выдохнула Майрина, глядя на свою спасительницу. – После всего, что я… — Потому что нельзя быть настолько возвышенной, наивной куколкой! – отрезала Анелия, но беззлобно. – Мой дорогой братец – редкая, законченная мразь! Был таким от рождения – и я искренне надеюсь, что вскоре помрет от какой-нибудь дурной болезни! А все эти фокусы с побегом… – она махнула рукой. – Ну, случалось в детстве заколкой буфет открывать, когда сладости спрятать пытались… Сыскрятник из меня так себе, но кое-чему научилась. — А… деньги? – робко спросила Майрина, кивнув на звякающий узелок. — Мое приданое. То, что я успела припрятать от его цепких лап. Обойдется! Мое приданое да наследство матушки – оно мое по праву. Нам еще выбираться отсюда, и надолго. Золото всегда пригодится! Она смотрела на эту одетую в грязный и потертый камзол девушку, с острым, умным лицом, и не верила своим глазам и ушам. Столько всего приключилось за эти сутки… Столько боли, предательства, страха и… неожиданного спасения. — Ладно, хватит рассиживаться! – Анелия встала, отряхиваясь. – Сейчас спустимся к реке, сядем на торговую барку – они рано утром отчаливают вниз по течению, к морю. А там уже и до порта рукой подать! — А не опасно?.. Нас же могут искать… – занервничала Майрина. — Тебе понравилось в гостях у моего братика? – язвительно подняла бровь Анелия. – Можешь вернуться, я не держу! Майрина замотала головой, содрогнувшись. — То-то же… Доверяй мне. В этот момент из сумки, лежавшей между ними, донеслось сонное покашливание и скрипучий, недовольный голос: — Ты ея слушайся, дева… Она хоть и стерва еще та, но дурного не насоветует… Уж я-то знаю… Девушки переглянулись, и вдруг обе одновременно прыснули от сдерживаемого смеха. Это был смех сродни истерике – смех спасения, смех от того, что самый страшный кошмар в их жизни неожиданно закончился вот таким абсурдным, почти фарсовым аккордом. Их ждала дорога. Долгая, опасная, неизвестная. Но они были вместе. И это было главное.