Часть 8

Мы пытались избегать друг друга. Сначала это казалось спасением: я выходила в коридор, когда он ещё не поднимался с кровати, а он возвращался в башню тогда, когда я уже делала вид, что сплю. В столовой наши траектории расходились сами собой: он неизменно выбирал крайний стол у окна, я — любое место, где его силуэт не попадал в поле зрения. В мастерской его чертежи больше не расползались на мою половину, а мои записи перестали задевать его. Всё выглядело идеально разобщённым. Но именно поэтому пустота стала невыносимой. Его кровать слишком молчала, его чертежи оставляли слишком ровное пространство, а окно, которое он всегда закрывал, теперь зияло открытым — и этот сквозняк бил сильнее любых слов.

***

Всё сорвалось на уроке алхимии. Мы оба сидели поодаль, каждый занят своим. Но когда преподаватель дал лабораторную работу и назначил нас работать в паре, наши движения оказались слишком резкими. Мои пальцы и его рука встретились над колбой — и в следующий миг жидкость брызнула наружу, разъедая край стола. Класс взорвался смехом. — Агата и Айзек, — протянул преподаватель, сдерживая усмешку, — если вы так жаждете взаимодействия, получите его. После занятий переберёте книги в архиве. И, может быть, научитесь работать рядом, не разрушая всё вокруг. Я хотела возразить. Он — тоже. Но оба промолчали. Впервые мы оказались согласны: спорить бессмысленно.

***

Архив оказался маленьким помещением в подвале замка. Каменные стены, сырость, запах пыли и старых пергаментов. Мы молча принялись за работу. Я вытаскивала из коробки книги, отряхивала и ставила на полку. Он делал то же самое, но движения его были слишком точными, механическими, будто даже здесь он искал порядок. Сквозняк прошёл по комнате, дверь со скрипом приоткрылась — и тут же захлопнулась с глухим ударом. Замок щёлкнул. Мы остались внутри. Я замерла, прижимая к груди старый том. — Прекрасно, — сказала я сухо. — Похоже, Невермор решил нас добить. Он не ответил. Только опустил коробку на пол и сел рядом, облокотившись о стену. Тишина была слишком тесной. Я слышала, как тикает его сердце. Он — как я перелистываю страницы книг, которые вовсе не читала. Мы оба делали вид, что заняты. Но напряжение в воздухе было сильнее любого сквозняка. — Забавно, — сказала я наконец. — Мы стараемся держаться подальше, и всё равно оказываемся заперты вместе. Может, это и есть твоя любимая система? Он поднял взгляд. Ровный, холодный. — Система не любит хаоса, — ответил он. — Но иногда хаос навязывает правила. Я усмехнулась. — Красиво сказал. Ты репетировал? Он не ответил. Но его рука сжала край коробки чуть сильнее. Мы оба чувствовали: эта маленькая комната стала зеркалом общежития. Только здесь нельзя было разойтись в разные стороны. Здесь не было пустой кровати, стола, окна. Только стены и мы. И впервые я подумала: Может быть, наши границы никогда не были настоящими? Тишина резала слух. Мы оба делали вид, что сосредоточены на коробках, но книги падали из моих рук чаще, чем нужно, а он переставлял одни и тот же сборник так долго, будто проверял его десятки раз. — Ты всегда такой? — вдруг спросила я. — Даже когда никто не смотрит? Такой выверенный? Он бросил взгляд поверх крышки коробки. — А ты всегда такая? Даже когда не нужно жалить? Я усмехнулась, но улыбка вышла горькой. — Может, я жалею, когда нужно. — Тогда ты тратишь яд на мелочи, — сказал он. — И однажды у тебя его не останется. Эта фраза уколола слишком глубоко. Я отвернулась, делая вид, что перебираю страницы старого фолианта, хотя буквы сливались в чёрное пятно. Почему я вообще реагирую? Почему его слова звучат так, будто он говорит не обо мне, а о чём-то, что я сама прячу от себя? Он наблюдал за тем, как я замираю над книгами. В его взгляде мелькнула тень сомнения, но он загнал её внутрь. — Мне кажется, — произнёс он, нарочно медленно, — ты боишься не пустоты, а того, что кто-то её заметит. Я резко захлопнула книгу. — А ты боишься не ошибок. Ты боишься, что тебя однажды назовут человеком, а не механизмом. Наши слова столкнулись, и воздух стал тяжелее. Он отвёл взгляд первым. Не потому, что сдался — а потому, что в моих словах отразилось его собственное, слишком узнаваемое. Что, если она права? Что, если я действительно больше боюсь тепла, чем холода? Он произносил что-то сухое, и это било точнее, чем прямое оскорбление. Я отвечала резкостью, и каждый мой выпад отзывался во мне самой, будто я говорила не ему, а себе. Паузы были хуже слов. В паузах я слышала собственное сердце — слишком громкое, сбивчивое. Он — своё тиканье, которое впервые казалось неустойчивым. Я задавалась вопросом: Почему я так боюсь, что он уйдёт? А он думал: Почему её голос звучит в моей голове дольше, чем собственные вычисления? — Знаешь, — сказала я тихо, и это прозвучало опаснее крика, — может быть, мы не такие уж и разные. Мы оба играем в контроль. Я — словами. Ты — числами. Но в итоге мы одинаково не умеем жить, когда кто-то стоит слишком близко. Он поднял глаза. И впервые его взгляд не был холодным. Он был тяжёлым, уставшим — как будто он действительно услышал себя в моих словах. Я тут же пожалела, что сказала это. Зачем я выдала то, что сама боюсь признать? Он тоже отпрянул внутрь себя. Почему её голос вдруг звучит как формула, которую нельзя перечеркнуть? Сквозняк шевельнул страницы книг. Но дверь оставалась запертой. Мы сидели напротив друг друга — два человека, которые пытались разойтись, но оказались в одном узком пространстве. И чем громче мы кололи друг друга, тем отчётливее слышали собственные трещины. Мы перебирали коробки до одури. Бумага липла к пальцам, пыль забивалась в горло. Снаружи давно стемнело, но дверь оставалась запертой. Я поймала себя на мысли, что жду его движений. Каждый раз, когда он тянулся к очередной стопке, я замирала — и только после этого делала свой шаг. Как будто внутри меня всё время звучал невидимый метроном, и его такт задавал он. Зачем? Почему я позволяю ему управлять даже этим? Я попыталась спрятать раздражение за новой колкостью: — Забавно, Айзек. Ты так тщательно перекладываешь эти коробки, будто от них зависит мир. Он поднял голову, и его глаза сверкнули в полумраке. — А ты перебираешь книги, будто ищешь там оправдание себе. Я фыркнула. — Лучше оправдание, чем пустота. Он хотел ответить, но замолчал. Секунды тянулись. И в этой паузе я впервые увидела в его лице что-то другое — не холод, не выверенность. Усталость. Человеческую, простую. Айзек сидел, опершись о стену, и думал: она права. Не про оправдание, не про пустоту — про то, что его движения и вправду будто держат мир на месте. А если он остановится, мир рухнет. И вдруг его кольнуло: а что, если этот мир — не лаборатория, не изобретения, а эта комната, в которой она тоже есть? Мысли обожгли. Он замер, будто внутри сломался механизм, и услышал пустоту слишком отчётливо. Если бы её не было — пустота бы осталась навсегда. Я смотрела на него и неожиданно почувствовала дрожь внутри. Почему мне страшно от мысли, что его могло бы не быть рядом? Я ненавижу его холодность, его выверенность, его механическое сердце… Но именно оно делает эту комнату живой. Смех учеников, насмешки, даже наказания — всё можно было пережить. Но не пустую кровать рядом. Не стол без его чертежей. Не тишину без его тиканья. Мы не сказали ни слова. Он продолжал перебирать коробки. Я — книги. Но что-то изменилось. Теперь я знала: этот человек, которого я называю соперником, уже слишком глубоко встроился в мою систему. А он понял: эта девушка, которую он называл сбоем, стала осью его собственных формул. И именно это осознание оказалось страшнее любой замкнутой двери.

***

Когда дверь архива наконец открылась, воздух показался слишком свежим. Снаружи кто-то мельком бросил: «Ну как, подружились?» — и тут же засмеялся, не дожидаясь ответа. Мы не ответили. Мы вышли молча. И это молчание было громче любого слова. В комнате всё выглядело так же. Его кровать у окна, моя — у стены. Стол посередине, вещи аккуратно разделены. Но я чувствовала: привычный порядок больше не работает. Всё стало слишком явным. Я поставила книги ровной стопкой и улеглась, отвернувшись. Делала вид, что читаю, хотя взгляд блуждал по одной и той же строке. Всё внутри требовало привычной игры — колкости, язвительности, любого движения, которое вернёт прежний баланс. Но вместо этого я молчала. Почему я молчу? Почему не бросаю ему в лицо очередную фразу, которая сотрёт этот осадок? Айзек сидел за столом, чертя эскиз его нового изобретения и высчитывал что-то. Но линии рвались. Обычно его почерк был ровным, как сам механизм, но теперь угол дрогнул, цифры наклонились. Он быстро зачеркнул, будто хотел стереть не ошибку, а мысль. Она стала фактором. Я встроил её в систему. Это опасно. Он заставил себя чертить дальше. Но цифры больше не складывались в формулы. — Не думай, что я тебе благодарна, — сказала я вдруг, сама не понимая, за что. — За то, что мы там не убили друг друга. Он поднял голову. — Не думай, что я собирался спасать. Я усмехнулась. — Отлично. Тогда мы квиты. Он вернулся к своим чертежам, я — к книге. Всё выглядело по-старому. Два человека, разделённые столом. Комната, где каждая вещь занимает своё место. Но теперь даже молчание было трещиной. Я слушала его дыхание. Оно всё ещё было слишком ровным. Но теперь каждый вдох отзывался во мне. А он слышал, как я переворачиваю страницы, и знал: это не чтение. Это попытка спрятать дрожь. Мы оба делали вид, что ничего не изменилось. И именно это доказывало обратное.

***

В академии новости расползаются быстрее, чем туман в утреннем саду. Стоило двери архива захлопнуться за нами, как слухи уже нашли себе крылья. Энид, конечно, не упустила случая. В её блоге появилась запись: «Запертые в архиве. Два часа. Никто не вышел прежним. Общежитие теперь держит их тише, чем прежде, но тишина — тоже история». Под постом — рисунок: две фигуры в тесной комнате, разделённые стеной из книг. Между ними — дверь без ручки. Запись разлетелась мгновенно. В коридорах уже шептались: — Видела? Их специально заперли! — Думаете, они разговаривали? — Скорее, пытались друг друга придушить. И каждый взгляд, случайно брошенный на нас, теперь казался вопросом. На уроке я почувствовала, как преподаватель задерживает взгляд дольше обычного. Остальные переглядывались, будто ждали продолжения спектакля. Я сидела прямо, как могла, и листала тетрадь, хотя не писала ни слова. Почему это так давит? Почему я позволяю чужим взглядам звучать громче моих собственных мыслей? Я краем глаза посмотрела на Айзека. Он чертил график, и рука его не дрожала. Для всех — пример хладнокровия. Но я знала: каждая его линия — это способ стереть то, что осталось между нами в архиве. После урока я услышала, как кто-то сказал вполголоса: — Думаю, они ненавидят друг друга так сильно, что это уже любовь. Я резко обернулась. Девчонка у стены поспешно сделала вид, что поправляет волосы. Я хотела что-то ответить — но сдержалась. Потому что любое слово только прибавило бы им уверенности. Вечером в комнате мы снова молчали. Я раскладывала книги на столе, он высчитывал. Всё выглядело знакомо. Но в воздухе висела чужая болтовня. Как будто весь Невермор дышал нам в затылок. Я хотела сказать: «пусть думают, что хотят». Хотела — но не сказала. Вместо этого я подумала: а что, если они правы? Айзек чувствовал то же самое. Он слышал голоса за дверью: смешки, перешёптывания, даже нарочито громкое «интересно, чем они там занимаются». И впервые понял: его система трещит не только изнутри. Теперь сбой распространялся дальше. Я всегда умел игнорировать шум, подумал он. Но почему именно этот шум я слышу, даже когда закрываю дверь? Ночь в башне была слишком тихой. Мы не обменялись ни словом. Но за каждым нашим молчанием стояло то, что шептал весь Невермор. И это молчание звучало громче, чем любые крики.