Часть 9

Коридоры Невермора гудели, как улей. Слухи Энид продолжали множиться. Каждый шаг сопровождался взглядами, которые тянулись дольше, чем нужно. Кто-то прятал усмешку за рукой, кто-то шептал слишком громко, чтобы мы не услышали. Я старалась идти прямо, держа книгу в руках, как щит. Рядом шагал Айзек, его движения были всё такими же ровными. Но эта ровность теперь казалась показной. Слишком выверенной, будто он сознательно шёл медленно, чтобы доказать — ему плевать. — Смотрите, — бросил кто-то из старших учеников. — Однокомнатная-парочка идёт. Смех прокатился по коридору. Обычно мы бы прошли мимо. Но на этот раз смех оказался громче внутренней обороны. — Интересно, — продолжил тот же голос, — кто из них первым рухнет? Или они рухнут вместе на первую же горизонтальную поверхность? Я остановилась. Книга в моих руках задрожала. Взгляд Айзека оставался прямым, но угол его челюсти напрягся. — Скажи хоть что-нибудь, — выдохнула я тихо, но достаточно, чтобы он услышал. — Неужели тебе приятно быть зрелищем? Он повернул голову. Его глаза были холодными, но в них блеснуло то, что я не видела раньше: раздражение, смешанное с болью. — А разве тебе не нравится? — произнёс он. — Ты же всегда ищешь, чтобы на тебя смотрели. Слова ударили так, будто он бросил их не для себя, а для всего коридора. И теперь каждый услышал. Я резко вскинула голову. — Лучше, чем прятаться за формулами, как будто там есть жизнь. Смех вокруг стал громче. Но для нас зрители исчезли. В коридоре остались только мы двое. Айзек смотрел на меня, и его дыхание стало неровным. Почему я позволил себе сказать это при всех? Почему её глаза сейчас режут сильнее любого смеха? Я чувствовала, как пылают щёки. Почему я не остановилась? Почему сказала это вслух, будто хотела, чтобы все знали, что он не просто механизм? Мы разошлись в разные стороны, не сказав больше ни слова. Но я знала: этот день изменил всё. Теперь наш конфликт перестал принадлежать только нам. Комната больше не была замкнутой ареной. Теперь зрители сидели на первых рядах. И скрываться становилось невозможно.

***

Общежитие встретило нас привычной тишиной. Но теперь она не успокаивала. Она давила, будто стены слышали смех, который ещё недавно гремел в коридоре, и теперь отражали его обратно. Я бросила книгу на стол громче, чем нужно. Она ударилась о поверхность, и звук разнёсся по комнате, как раскат грома. — Прекрасно, — сказала я, не оборачиваясь. — Теперь они будут думать, что ты — машина без души, а я — клоун, который живёт ради чужого внимания. Айзек закрыл дверь и остался стоять спиной ко мне. Его плечи были выпрямлены до невозможного. — Они всегда думают. Это их единственное занятие. — Но ты же не отрицаешь, — я резко повернулась к нему, — что ты дал им повод? Он медленно обернулся. — Я дал им правду. Эти слова прозвучали, как удар. Я шагнула к нему ближе. — Правда? Ты называешь правдой то, что выставил меня на посмешище? Он не двинулся с места. — А разве не это ты делаешь каждый раз со мной? Каждое твоё слово — насмешка. Каждый твой взгляд — вызов. Ты всегда стремишься обнажить, чтобы все видели трещины. — Это не то же самое, — я сказала почти шёпотом, но голос сорвался. — Когда я говорю — я хочу задеть только тебя. А ты сделал так, что смеялись все. Айзек опустил взгляд. Его пальцы сжались в кулак, так сильно, что побелели костяшки. Почему её слова звучат так, будто она права? Почему мне больно от того, что я действительно сделал её уязвимой? Я смотрела на него и чувствовала дрожь внутри. Почему меня так задело, что он сказал это при всех? Почему я боюсь, что теперь они будут видеть во мне не меня, а его версию меня? — Ты сделал меня слабой, — выдохнула я. — И я тебя за это ненавижу. Он поднял голову. Его взгляд был холодным, но в нём мелькнуло что-то другое — почти вина. — А ты сделал меня человеком, — сказал он тихо. — И я тебя за это ненавижу. Мы стояли напротив друг друга. Стол снова стал баррикадой. Но теперь баррикада была внутри, не снаружи. Мы оба знали: слова сказаны. Их нельзя стереть. Башня молчала. А внутри каждого из нас кричал вопрос: если ненависть делает нас такими уязвимыми, что будет, если она однажды превратится во что-то другое?

***

Айзек снова ушёл в ночь. Я слышала, как дверь щёлкнула, тихо и ровно, как всегда. Он не хлопнул, не оставил паузы. Просто исчез. Конечно. Так же проще. Я смотрела на его пустую кровать и знала: если останусь, то дождусь, как он вернётся под утро. Мы снова столкнёмся в тишине, и это будет хуже любого крика. Я не хотела видеть его лицо в этот момент. Поэтому собрала книги и вышла сама. Дверь Энид открылась сразу. Её глаза сияли, как у щенка, который ещё не понял, виноват он или нет. — Агата? Что случилось? Как ты…? — Это твоя вина, — сказала я ровно. — Все слухи, весь этот театр — твой блог. И если уж ты так хотела во всё это влезть, то извини: хочу свою долю как актриса первой роли так что сегодня я ночую у тебя. Энид растерянно заморгала. — Я просто хотела… ну, чтобы люди читали, чтобы было интересно. Я не думала… — Ты не думала, — перебила я. — Но теперь я здесь. На кровати, склонившись над книгой, сидела Уэнсдей. Она подняла глаза, и в её взгляде было больше холода, чем в стенах башни. — Драма с Найтом, — произнесла она сухо, — это спектакль, который уже слишком долго идёт на бис. Даже я устала его смотреть. — Никто не просил твоего мнения, — огрызнулась я. — Никто никогда не просит, — спокойно ответила она. — Но оно всё равно приходит. Энид подняла руки, влезая между нами: — Девочки, только не здесь. Пусть это будет территория без войны. Я молча опустилась на свободную кровать. Без войны? — я усмехнулась про себя. Я сама и есть война. Но хотя бы этой ночью — не с ним.

***

Айзек сидел в своей мастерской. Чертежи расползались по столу, линии ломались, карандаш скользил по бумаге не туда. Механизмы тикали вразнобой, и даже он не стал их чинить. Он вернулся в башню ближе к рассвету. В комнате было пусто. Кровать Агаты — холодная, книги исчезли. Он остановился у двери. Значит, она выбрала не ждать. Он чувствовал, как внутри сжалось что-то металлическое, будто шестерёнка встала намертво. Правильно. Так легче. Так должно быть. Но почему это похоже на ошибку в вычислениях?

***

Уэнсдей перевернула страницу книги и сказала в пустоту комнаты: — Ты думаешь, что ненавидишь его. Но если бы всё ограничивалось ненавистью, ты осталась бы на своей кровати. Я приоткрыла глаза. Энид тяжело вздохнула: — Может, хотя бы теперь мы втроём сможем быть… друзьями? Я посмотрела на неё. На её искренность, которая казалась почти детской. И впервые позволила себе усмехнуться. — Сомневаюсь. Но посмотрим.

***

Ночь растянулась вязкой тишиной. Он — в мастерской, окружённый механизмами, которые сбились с ритма. Я — в комнате Энид, среди её света и иронии Уэнсдей. Мы разошлись, чтобы избежать друг друга. И именно это сделало пустоту громче.

***

Утро в Неверморе всегда начиналось одинаково: шум в коридорах, запах дешёвого кофе и чей-то смех, слишком громкий для этих каменных стен. Но в тот день всё началось иначе. — Её не было в блоке, — сказала девушка с косой, проходя мимо. — Я видела, как Агата шла к комнате Энид вечером. — А его тоже не было, — ответил другой голос. — Он всю ночь провёл в мастерской. Лёд и камень, вот они. Даже спать врозь умудрились. Смех прокатился по коридору. Сначала тихий, потом громче. Я сидела в столовой, держа ложку над кашей, в которую так и не притронулась. Разговоры звучали со всех сторон: «Она не вернулась», «Он снова в комнате только под утро», «Значит, это конец?» Каждое слово будто намеренно било в уши. Почему они так внимательно следят? Почему каждый наш шаг стал общим зрелищем? Я опустила глаза и сделала вид, что читаю книгу, хотя страницы не двигались. Айзек вошёл в зал чуть позже. Его движения были выверены, слишком ровные,но на его лице лежала впервые не скрытая тень усталости. Он взял поднос, сел в дальний угол. И этого хватило, чтобы разговоры вспыхнули с новой силой. — Видите? Даже не рядом. — Они теперь вообще не смотрят друг на друга. Айзек слышал каждое слово. И впервые это ощущалось не как шум, а как сбой в системе. С чего вдруг чужие голоса стали фактором? Он сжал вилку так, что металл дрогнул. Энид пыталась что-то сгладить. Она села рядом со мной и сказала слишком громко: — Ну… может, это просто совпадение? Ну мало ли кто где ночует? Но её голос прозвучал жалко. И все это поняли. Взгляд встретился с его на секунду. Он сидел далеко, но всё равно смотрел — ровно, холодно. В этой секунде было слишком много: злость, усталость, и — то, что нельзя было назвать. Я отвела глаза первой. После завтрака слухи уже жили своей жизнью. — Их поселили вместе, чтобы сблизить. — А они выбрали жить порознь. — Может, так даже честнее. Каждая версия делала нас ещё более заметными. И теперь я понимала: бегства больше нет. Общежитие, мастерская, чужая комната — всё это больше не могло спрятать. Мы стали историей, в которой участвует весь Невермор.

***

Айзек вошёл в аудиторию первым. Обычно он приходил на занятия выверенно, почти математически точно: ни раньше, ни позже, чем нужно. Сегодня же он сел за парту на три минуты раньше, чем прозвенел колокол. И всё равно выглядел так, будто опоздал. Кожа под глазами была чуть темнее обычного, движения — резче, чем требовалось. Линии на его листе сходились идеально, но рука шла быстрее, чем следовало. Это была не работа, а наказание самому себе. Он не спал. Я заметила это только сейчас. Видела, как глаза чуть дольше задерживаются на формулах, будто он перечитывает их не для проверки, а для того, чтобы не уснуть. Я вошла позже. И сразу почувствовала взгляды. Ученики шептались, пряча улыбки за ладонями. Они знали, где я ночевала. Они знали, где он был. Теперь каждая мелочь становилась доказательством. Я положила книгу на стол, и в тот же миг заметила, что он сжал карандаш сильнее. Костяшки пальцев побелели. Не злость. Не удивление. Что-то иное. Почему меня это задевает? Почему я вижу то, что никто больше не замечает? Преподаватель задал вопрос — сложный, с формулами. Обычно Айзек отвечал первым. Но сегодня он замешкался. На долю секунды. Этого хватило, чтобы сзади раздался смешок. — Ночь длинная была? — бросил чей-то голос. Смех прокатился по аудитории. Айзек не ответил. Но я видела, как его гордость хрустнула. Его плечи выпрямились до боли, рука сжала карандаш так сильно, что графит сломался, оставив грязный след на бумаге. Я не выдержала. — Зато ты спишь слишком много, — бросила я через плечо в сторону того, кто смеялся. — Видимо, это не делает тебя умнее. Тишина. Айзек поднял взгляд. Его глаза встретились с моими. На секунду. И в этой секунде было всё: усталость, злость, благодарность, которую он никогда не произнесёт. Занятие продолжилось. Но тишина между нами стала громче, чем любые формулы. Я видела, как он держится за каждое слово преподавателя, как будто цепляется за них, чтобы не сорваться. Он видел, как я переворачиваю страницы слишком часто — и понимал, что я не читаю. Почему он не спал? — думала я. Почему мне важно знать? Почему она защищает меня? — думал он. Почему я позволяю ей это делать? К концу урока коридоры снова ожили шёпотом. — Ночь без сна. — Видели, как он ошибся? — Она его прикрыла. — Значит, всё ещё не конец. И в этих словах был приговор: мы могли молчать, могли избегать, могли даже разрушать друг друга. Но пустота уже не принадлежала нам.

***

Айзек вернулся в блок только под вечер. Не потому, что хотел. Не потому, что устал. А потому, что знал: её здесь нет. Она ушла к Энид, и значит, комната — пустая, наконец снова его. Тишина встретила его холодом. Он снял пальто и повесил на крюк слишком ровно, будто от этого зависела система. На стол лёг новый чертёж — и сразу расползся криво. Айзек моргнул: впервые за долгое время линии не сходились даже на бумаге. Без неё проще. Чище. Я могу дышать. Он повторял это мысленно, как формулу. И не верил. Дверь скрипнула. Я вошла быстро, как будто не собиралась задерживаться. На мне был плащ, а в руках — книга и тетрадь. Я замерла у двери. Он сидел за столом, будто ждал. Но я знала: он вернулся только потому, что думал, что меня не будет. — Я только за вещами, — сказала я. Голос звучал холоднее, чем хотелось. Он поднял глаза. — Я не спрашивал. Я подошла к кровати, взяла нужную книгу. Но каждая секунда тянулась вязко. Воздух между нами был слишком густым. Почему именно сейчас? — думал он. Почему она вошла, когда я впервые хотел остаться один? Почему именно он? — думала я. Почему он здесь, когда я хотела просто уйти тихо? — Ты выглядишь так, будто ночь съела тебя, — сказала я, не удержавшись. Его взгляд стал резким, как удар. — Лучше ночь, чем жить с тобой. Я сжала книгу сильнее, чем нужно. — Интересно, что будет хуже для твоих будущих изобретений: недосып или соседство? Он чуть улыбнулся. Холодно. — Интересно, что будет хуже для твоей будущей жизни: привычка ненавидеть или привычка ждать? Я застыла. Его слова резали слишком близко. Ждать? Кого? Его? Я резко отвернулась и сунула книги в сумку. Айзек смотрел на мои руки. Ненавидеть? Только её? Он поднялся, и стул скрипнул так громко, что в этой тишине звук стал почти криком. Мы стояли напротив. Между нами — стол. Баррикада, которая давно перестала спасать. — Ты выглядишь так, будто сама ищешь, кого ненавидеть, — сказал он тихо, но ровно. — И однажды найдётся тот, кто не станет играть с тобой в эти игры. Я подняла глаза. — мне жаль тебя, Айзек. Потому что даже если рядом окажется та, кто выдержит, ты всё равно никогда не впустишь её внутрь. Тишина хлестнула сильнее любых слов. Мы оба знали: это не угроза. Это приговор — и одновременно признание. Я шагнула к двери. — Забудь. Я уже всё взяла. Он не удержал меня. Только опустил взгляд на чертёж — и понял, что линии снова не сходятся.

***

Комната Энид была полной противоположностью башне. Цветные подушки, гирлянды, разложенные по углам блестящие коробочки, запах клубничного лосьона и шерсти. Слишком много света, слишком мало воздуха. Я сидела на краю кровати и чувствовала, как каждый сантиметр этой радужной лавины давит на меня. Как можно жить в таком хаосе и называть это уютом? Энид суетилась. Она то переставляла подушку, то поправляла плед, то заглядывала в глаза, словно боялась, что я исчезну, если её внимание ослабнет. — Ты уверена, что всё в порядке? — спросила она уже в десятый раз. — Я могу… ну, сварить какао или что-то ещё. — Всё в порядке, — ответила я коротко. — Какао не решает войн. Энид замерла, потом неловко улыбнулась. — Ну… иногда сладкое помогает. Уэнсдей отложила книгу. Её голос разрезал комнату, как нож. — Ты пришла сюда не потому, что хотела сладкого. И не потому, что тебе тесно в башне. Ты пришла, чтобы убедить себя, что можешь уйти. Я встретилась с её взглядом. — Ошибаешься. Я пришла, чтобы не видеть Найта. — Это одно и то же, — спокойно ответила Уэнсдей. — Нельзя ненавидеть того, кого не замечаешь. Энид подняла руки, будто пытаясь остановить невидимую драку: — Девочки, давайте хотя бы попробуем не рвать друг друга на куски. Агата, она не хотела тебя обидеть. Уэнсдей просто… ну, она всегда такая. — Всегда честная, — поправила Уэнсдей. Я отвернулась. Честная? Нет. Скорее жестокая. Но разве я сама не такая? Энид тяжело вздохнула, потом присела рядом и тихо сказала: — Ты знаешь… мне кажется, вы похожи. Ты и она. Только ты прячешься за сарказмом, а она — за холодом. Я усмехнулась. — Прекрасно. Значит, через пару лет мы все втроём будем сидеть в кафе и ненавидеть мир. — Через пару лет, — сказала Уэнсдей, снова подняв книгу, — мы либо будем мертвы, либо найдём кого-то, кто ненавидит мир так же, как мы. — Это попытка утешить? — спросила я. — Это факт. Энид закатила глаза и обняла подушку. — Ну хоть кто-то здесь мог бы просто сказать: «Мы рядом». Я посмотрела на неё. На её искренность, которая казалась нелепой, но в то же время — чуждо тёплой. — Мы рядом, — произнесла я медленно. — Хотя бы физически. Этого достаточно? Энид улыбнулась. — Для начала — да. Я легла на кровать, глядя в потолок. Уэнсдей снова уткнулась в книгу. Энид что-то напевала себе под нос. И впервые за долгое время я подумала: может быть, не все войны проигрываются в одиночку. Комната Энид дышала теплом. Даже ночью гирлянды не гасли, разноцветные огоньки мерцали на стенах, словно пытались напомнить: мир не обязан быть серым. Я сидела на полу, облокотившись на кровать. В руках — книга, которую я не открывала. Слова Эйнида и Уэнсдей ещё витали в воздухе после короткой перепалки, и тишина была не тишиной, а ожиданием. — Ты слишком много думаешь, — первой нарушила молчание Энид. Она села рядом и подала мне кружку с чем-то сладким. — Иногда нужно просто признать: «мне плохо» или «мне нравится». И всё. Я усмехнулась. — Признание ничего не решает. Это слабость. — Нет, — покачала она головой. — Это честность. А ты так боишься честности, что прячешься за сарказмом. Уэнсдей перевернула страницу своей книги, даже не взглянув на нас. — Проблема не в честности, — сказала она. — Проблема в том, что ты строишь образ ненависти, а сама разрушаешься под его весом. Я напряглась. — Я его ненавижу. Это правда. — Если бы это была только ненависть, — ответила она спокойно, — ты бы не пришла сюда. Ты бы спала в общежитии , глядя на его пустую кровать. Ненависть питается присутствием. А ты не выдержала даже его отсутствия. Энид вздохнула, но на этот раз не попыталась её остановить. Я сжала кружку в руках, чувствуя, как сладкий запах бьёт в голову. Они не понимают. Они не могут понять. Всё, что между мной и Найтом, — это война. И всё же… почему каждое его слово продолжает звучать во мне? — Тогда что? — спросила я. — Что вы хотите услышать? Что я влюблена? Это смешно. — Я не сказала «влюблена», — ответила Уэнсдей. — Я сказала — зависима. Разница принципиальная. Энид коснулась моей руки. — А я думаю, что ты запуталась. Ты привыкла быть одна, а теперь рядом оказался тот, кто не уходит. Даже когда ты хочешь, чтобы он ушёл. Это пугает. Я оттолкнула кружку и резко поднялась. — Может, вы и правы. Может, я запуталась. Но мне не нужна жалость. Уэнсдей закрыла книгу и впервые посмотрела прямо в глаза. — Это не жалость. Это диагноз. Энид поднялась следом, мягко улыбаясь. — А диагнозы лечатся. Иногда теплом. Иногда холодом. Иногда — и тем, и другим сразу. Я закрыла глаза. И впервые позволила себе подумать: А что, если они действительно видят то, что я не хочу признать? Что ненависть — это не броня, а кривое зеркало? Что пустота между мной и Айзеком — это не конец, а способ убедиться, что он всё ещё рядом? Я открыла глаза и увидела перед собой их обеих. Две противоположности. Свет и тьма. Но сейчас они были на одной стороне. — Я не знаю, что со мной, — сказала я наконец. Голос сорвался. — И это бесит больше всего. — Наконец-то, — спокойно сказала Уэнсдей. — Вот! — обрадовалась Энид. — Это первый шаг. Я усмехнулась сквозь усталость. Может, у этой странной троицы действительно есть шанс. Если уж я смогла сказать это вслух.

***

Мастерская была его убежищем. Каменные стены старой башни держали холод, железо отдавалось эхом, свечи чадили, будто сами были частью конструкции. Здесь всё подчинялось правилам: каждая шестерёнка вращалась, каждое колесо находилось на своём месте. Но этой ночью система не работала. Айзек сидел за столом, и чертёж рвался в руках. Линии расползались, цифры прыгали, карандаш ломался чаще, чем должен. Он мог бы обвинить усталость, недосып, шум Невермора. Но знал: дело не в этом. Сбой внутри. Я — сбой. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В тишине слышался только ровный стук механизмов. Его собственный тиканье. Раньше оно успокаивало. Напоминало, что он больше, чем тело: он — конструкция, собранная по правилам. Но сейчас этот ритм казался издевательством. Если всё работает так идеально, почему я чувствую пустоту? Он вспомнил её взгляд в башне. Колкий, как игла. Слова, сказанные холодно: «Даже если рядом окажется та, кто выдержит, ты всё равно никогда не впустишь её внутрь». Он не вздрогнул тогда. Не позволил. Но сейчас эти слова звучали громче, чем все механизмы вместе. Айзек поднялся и прошёлся по мастерской. Его шаги отдавались эхом. Инструменты блестели в полутьме. Всё было на местах. Только он — нет. Она ошибается. Я впускаю систему. Я впускаю формулы. Я впускаю порядок. Этого достаточно. Но голос внутри был тише, чем должен. Не достаточно. Он остановился у стола. Перед глазами стояла не схема — её силуэт, как будто вырезанный из тени. Саркастичная, холодная, колючая. Его противоположность. Его сбой. Если бы это была только ненависть, я бы уже нашёл способ изолировать её. Я бы не вернулся в комнату, когда она там. Я бы не слышал её дыхание сквозь стены. Он провёл рукой по чертежу. Бумага смялась. Ненависть — топливо. Но почему это топливо горит только, когда рядом она? Айзек закрыл глаза и глубоко вдохнул. Механизм внутри сбился с ритма. Тиканье стало неровным. Он попытался выровнять дыхание, но понял: впервые за долгое время его собственная система не слушается. Я не могу назвать это словом. Но я знаю: если она уйдёт окончательно — я остановлюсь. Мастерская молчала. Металл сиял ровно. Бумаги ждали новых чертежей. Всё вокруг было в порядке. Только он — нет. И впервые Айзек позволил себе признать: Механизм идеален. Но я — нет. Потому что сбой уже встроен внутрь.