Часть 12. Орлёнок | Август

      Приёмный покой ребцентра больше походил на холл дорогой гостиницы: на полу светлый ламинат, диванчики, автомат с кофе — по всей видимости, для сотрудников и «провожающих». Ничего общего с госнаркологией, в которой мы были в прошлый раз. Медсестра с безразличным лицом дала мне большой пластиковый конверт и сказала сложить в него всё, что «может представлять опасность»: телефон, деньги, карты, острые предметы, даже шнурки из обуви. Услышав это Кира фыркнула и, со взглядом терминатора, вырвала у меня конверт и принялась вываливать содержимое карманов и сумки. В пластик полетело все, включая пачку моих «Лаки Страйк», что она стащила, утром.       — Распишитесь вот здесь, — медсестра подвинула ей листок и дала ручку. — Пункты 4.6, 7.2 и 9.4: вы соглашаетесь с правилами центра и обязуетесь соблюдать порядок, в частности не покидать территорию до окончания курса лечения.       Кира вывела завитушку округлым почерком и положила ручку. Женщина посмотрела на меня:       — Теперь ваша подпись.       Когда бумажная волокита закончилась, мы присели на диванчик в ожидании врача. Кира молчала, уставившись в стену, пока я пытался разглядеть узор на ламинате. Через время подошёл врач — мужчина средних лет в белом халате, с аккуратными усами и синей папкой под мышкой.       — Семёнова? — Кира кивнула. — Я ваш лечащий врач, Михаил Антонов. Пройдёмте?       Кира медленно поднялась с дивана, я инстинктивно сделал шаг за ней.       — Напомните… Как вас зовут? — врач жестом остановил меня.       — Август.       — Точно. Август, нам с Кирой нужно поговорить с глазу на глаз. Подождите, пожалуйста, здесь. Это стандартная процедура.       Просидел в ожидании я долго, прежде чем мне вынесли ещё несколько бумажек — согласие на терапию, что-то о неразглашении. Я подписывал, не задумываясь, ставя корявую закорючку там, где просили. Когда Киру увели вглубь центра, я ещё какое-то время стоял в холле. Всё думал, насколько правильно я поступаю. Может, не надо было? Понятно, что ей пришлось согласиться — иначе я бы не отстал, но всё же. Каждая поездка в больничку сопровождалась её злым взглядом, отчего становилось дурно.       Уже лёжа дома, в ту же ночь я не мог уснуть. Как и следующую. И следующую…То и дело лежал в оглушающей тишине, с ватной головой. То в потолок уткнусь, смотря, как фары редких машин рисуют полосы, то на бок перевернусь, смотря на своё отражение в телеке. Даже Шиш был спокоен и спал, свернувшись калачиком, на половине Киры. Его умиротворённый вид казался предательством. Будто я один понимал, что в этой кровати должно быть трое.       Первые ночи выдались сложными. Я надеялся, что к утру это пройдёт, но не проходило. По привычке я проснулся в семь. Около часа ушло на то, чтобы «собрать мысли в кучу» — чтобы не расползались. После утренних ритуалов — холодного душа, бритья головы и, конечно, кормёжки вечно голодного дьявола — я снова застрял в кровати, пытаясь придумать себе хоть какое-то занятие. К полудню дела нашли меня сами: уведомление в календаре напомнило про концерт, на который я обещал прийти Марии Ивановне. Но это будет ближе к вечеру, а сейчас можно и прогуляться. Достал телефон, набрал Лёхе. Пусть в прошлый раз мы и повздорили, но было бы тупо ставить крест на многолетней дружбе из-за этого.       — Слухаю, — ответил Лёха, чем-то шурша на фоне.       — Занят?       — Что хотел?       — Погнали моты выгуляем, — я выглянул в окно. — Погода шепчет.       Солнце на улице действительно начало греть по-весеннему. Мы гоняли по дороге, соревнуясь, кого быстрее тормознут. С приходом тепла и открытием мотосезона гайцы выходили из спячки и работали активнее. На скорости ты всегда думаешь о трех вещах: зеркала, экипаж и кент, который кивает в зеркале — предлагает прибавить. Через час катаний мы остановились на заправке — покормить мот Лёхи. Я стоял у колонки и слушал, как булькает бензин.       — Всё, — Лёха вынул пистолет и убрал на место. — Я хавать хочу, давай что-нибудь возьмём.       В итоге купили по булке с энергетиком и сели на край тротуара, вытянув ноги. Мотоциклы поставили сбоку, чтобы не мешали.       — Я после того дня всё думал о нашем разговоре, — начал Лёха, глядя вдаль. — В общем, прости, если задел.       — Я не обижаюсь, — пожал плечами. — Было и было. Каждый останется при своем мнении.       — Как Кира?       — Кира… — вздохнул я, отламывая кусок булки. — Пару дней назад уехала в больничку. В этот раз в частную. Всё как обычно — конфисковали, подписал дохрена бумажек, отдал деньги. Мы в тот день даже не разговаривали. — Я замолчал, кидая крошки голубям.       — А ты?       — А что я? Дома тихо. Никто не сопит под ухо, не бесоебит на кухне с утра. Шиш только на её половине спит. А я… я просто не знаю, куда себя деть. Каждую секунду задаю себе вопросы: «А надо ли было?», «Может, мы бы и так справились?». В голове будто разум с сердцем спорят: первый говорит — так надо, а второе кровью обливается, вспоминая, как Кира смотрела на меня, складывая вещи в конверт.       Лёха слушал, не перебивая, а когда я закончил, открыл свою банку и чокнулся со мной. Мы посидели в тишине, пока я не решился спросить:       — А ты что думаешь?       — О чём?       — О ситуации.       — Не знаю. Мне кажется, ты делаешь глупость.       — Да? Ну что ж… окей. — Я замолчал, чтобы не продолжать диалог, но Лёху это не устроило.       — Нет, стоп. Сказал «а» — говори «б».       — Мне просто кажется, что жизнь и так короткая, так почему бы не позволить себе любить без памяти? Один хуй, все сдохнем.       — Хочешь прожить без остатка?       — Да, пожалуй. Иначе она смысла не имеет.       Я допил энергетик, смял банку, швырнул в урну.       — Поехали отсюда? — встал, отряхнул штаны, пнул Лёху по ноге.       — А куда? — спросил он, поднимаясь.       — Сегодня в детском доме концерт. Мария Ивановна пригласила — думаю, и тебе будет рада.       — Прям рада? — хмыкнул он, натягивая шлем.       — Естественно. Только по пути ещё в магазин заедем.       Детский дом «Орлёнок» снаружи выглядел лучше, чем когда я в нём жил. Фасад покрасили, окна теперь пластиковые. Видимо, государству совестно стало или спонсор появился. Стоило нам переступить порог, как меня накрыла ностальгия. Внутри ничего не изменилось: тёмный паркет, местами пошарпанный, советские светильники на стенах. На первом этаже стоял оглушительный шум. Груда детей носилась по коридору, визжа и смеясь, пока их не остановил голос Лидии Максимовны.       — Ну-ка, все быстро построились и пошли в актовый зал! Тихо! А ты куда побежал? Саша, я тебя спрашиваю!       Как бы она ни старалась усмирить бунтарей, которые отчаянно не хотели строиться, те не слушались. Тогда она взяла книгу с полки и громко ударила ею о подоконник. Шум затих.       — Встали в пару! Саша и Артур! Вон Варя и Маша без пары. Быстро!       Малыши виновато взяли девочек за руки и зашептались, косясь в нашу сторону. Обернувшись, Лидия Максимовна отвлеклась и расплылась в улыбке. Маленькая, худенькая, в платке, она подошла к нам, раскрывая объятия.       — Батюшки мои! Как давно я вас не видела! — она обняла Лёху, отстранилась, взъерошила ему волосы. — Как ты вырос, Алексей. Прямо мужчиной стал.       Лёха смущённо улыбнулся, потирая затылок под её материнский взгляд.       — Здравствуйте, Лидия Максимовна.       — День добрый, — кивнул я.       — А ты, Август всё с внешностью экспериментируешь? — она глянула на татуировки на пальцах и абстракции на кисти. — Симпатичная. Она у тебя была в прошлый раз?       — Нет, месяц назад набил, — я по привычке потёр руку. — Лидия Максимовна, а Мария Ивановна сейчас где?       — В актовом зале! — всплеснула руками. — Готовится к приезду комиссии из министерства. Сегодня проверка — смотрит, как дети выучили песни и стихи… Ну, показать, что у нас всё хорошо       Она сказала это с долей грусти. Потом засуетилась, отступила в сторону:       — Идите, идите. Мария Ивановна сегодня как на иголках — думаю, ваше появление её порадует. Только ради бога не шумите, у них последний прогон.       Мы кивнули и пошли знакомыми коридорами. Уже у актового зала за дверью слышались детские голоса, скандирующие стихи, и редкие аккорды пианино. Лёха приоткрыл дверь, мы заглянули. В центре зала, перед сценой, стояла Мария Ивановна — в строгом тёмно-коричневом платье. Она отчитывала девчонку на сцене за то, что та запнулась, читая «Смерть поэта». Меня передёрнуло от воспоминаний. Мария Ивановна всегда была строга, но справедлива, а её редкая улыбка считалась высшей степенью похвалы. Девчонка на сцене — Фаина, кажется — уже пунцовая от стыда смотрела в пол. Она, если память не изменяет, попала сюда в тринадцать — когда родителей лишили прав, а родственники не захотели брать опеку. Жалко девчонку, что при живых родителях сидит тут. Мы пересекались пару раз, когда я приходил: она то за малышами присмотрит, то с бумагами поможет. Мы с Лёхой тихо прошли и сели на дальние кресла. Фаина собралась с духом и всё-таки рассказала стих до конца. Когда наступила тишина, Лёха похлопал, я поддержал инициативу друга. Мария Ивановна резко обернулась, не видя нас.       — Что за беспре… — грозно начала она, но осеклась, увидев нас. Строгость на лице быстро сменилась улыбкой, в уголках глаз разбежались морщинки:       — Август… Алексей, — сказала она с такой радостью, что Фаина застыла в недоумении, переминаясь с ноги на ногу. Тёплый взгляд Марии Ивановны скользнул по мне, потом перешёл на Лёху:       — Румянцев, я смотрю, ты как обычно. Живешь в двух шагах, а зайти на чай не можешь.       — Виноват, признаю, Мария Ивановна, — с наигранной серьёзностью сказал Лёха, поднимаясь и кладя руку на сердце.       — Да садись уж, — махнула рукой и повернулась к сцене. — Фаина, спасибо. Подучи ещё стих, чтобы не запиналась и на концерте рассказала нормально. Свободны.       Когда ребята ушли, Мария Ивановна позволила себе улыбнуться по-настоящему.       — Идите сюда, обнимемся, мои хорошие! Как вы? Как работа?       — Да потихоньку. Простите, что долго не заходил, — ответил я, слегка ссутулившись, чтобы обнять её.       — У меня тоже всё по-старому, — ответил Лёха.       — Вот и славно. Давайте в кабинет, посидим, чай попьём. Расскажите, что нового.       Кабинет Марии Ивановны навевал ностальгию сильнее, чем остальная часть здания. Присев на скрипучий стул, вспомнил, как мы с Лёхой в пятнадцать сидели тут, опустив головы, а она, стоя у окна, объясняла, почему разбитое окно — это не столько деньги, сколько ответственность. «Вы же старшие. На вас малыши равняются!», — твердила она.       — Мы, кстати, по пути заехали в магазин, кое-что взяли, — Лёха поставил рюкзак на стул рядом. Я последовал его примеру.       — Ой, мальчики, не стоило! — она покачала головой. — Вы и так… Мария Ивановна не успела договорить, как её прервал стук в дверь. В проеме стояла запыхавшаяся Лидия Максимовна.       — Мария Ивановна, простите, что отвлекаю. Там шары привезли — не того цвета. Заказывали синие с белыми, а привезли золотые с зелёными. Я сразу к вам, не стала принимать. Вас ждут внизу.       — Ничего не слава богу, как всегда… — она поправила и без того идеальный пучок, виновато посмотрела на нас. — Значит, чай откладывается. Вы, ребята, сами разберётесь с подарками?       — Конечно, — кивнул я.       — Спасибо, — выдохнула она и поспешила за Лидией Максимовной.       В кабинете воцарилась неуютная тишина. Будто нам не следовало находиться тут без хозяйки. Лёха первым поднялся с места, закидывая рюкзак на плечо.       — Ну что, пойдем? Мелкие небось от радости обоссутся.       Мы зашли в игровую, где собралось не меньше тридцати детей разного возраста, шум утих. Через пару минут мы уже стояли с Лёхой в окружении оравы детей, пока старшие терпеливо наблюдали. Как только рюкзаки открылись, началось: «А это нам?», «А можно мне пластилин?», «Смотрите, какой пазл я собрал!». Мы моментально включились в игру. Я присел на корточки, чтобы быть одного роста с мелкими, и начал раздавать подарки. Кто-то сразу побежал рисовать новыми карандашами, другие с восторгом рассматривали раскраски, а самые бесстрашные пытались залезть нам на спины, чтобы их покатали. Пока Лёха раздавал киндеры и наборы для творчества, я заметил одинокого мальчика у окна. Он сидел на подоконнике, поджав ноги, и не обращал внимания на то, что происходит. Оставив Лёху с малышнёй, я подошёл к мальчику.       — Эй, — тихо позвал я, опираясь на подоконник. — Привет. Как тебя зовут?       Малой вздрогнул, но не повернулся, лишь пожал худенькими плечами.       — Олег…       — Я Август. Слушай, а ты чего в стороне сидишь? Рисовать не любишь? — я достал из рюкзака последнюю пачку карандашей и киндер. — Смотри, они акварельные. Можно рисовать как карандашами, а можно намочить — будут как краски.       — Не люблю, — повернулся он. — Это глупое занятие.       — Почему?       — Потому что они надо мной смеются, когда я цвета путаю, — он кивнул в сторону ребятишек. — Говорят, я ненормальный, раз траву фиолетовой рисую.       — Знаешь… — я сел рядом. — Я в твоем возрасте тоже ни с кем не дружил. Не потому что плохим был, а просто не находил общий язык.       — Правда? — он недоверчиво глянул на меня.       — Правда. — Я протянул ему карандаши. — Знаешь… был такой художник, Клод Моне. Он тоже цвета путал, как ты. Но это не помешало ему стать знаменитым. Его работы в галереях висят.       — Его тоже дразнили, и никто с ним не дружил?       — Думаю, да, — взъерошил ему волосы. — Но это же не значит, что он плохой?       Олег кивнул.       — Хочешь, я буду твоим другом? Будешь всем говорить, что меня знаешь. Если обидят — скажешь, я поговорю.       — Правда? — его глаза округлились. — Ты... ты ведь такой взрослый, тебе со мной неинтересно будет…       — А почему нет? Дружба не возрастом измеряется. — Я улыбнулся. — Но нужно выполнить одно условие. Сможешь?       — Какое?       — Видишь ту девочку? — кивнул в сторону девочки в синем платье, которая лепила из пластилина. — Мне кажется, с ней тоже не дружат. Может, предложишь ей поиграть вместе? А я буду приходить, и мы будем играть втроём. Что думаешь?       Олег с сомнением посмотрел на девочку, потом на свои карандаши.       — А если она не захочет?       — Тогда будем дружить вдвоём, — пожал плечами. — Но попробовать стоит. Иногда друзья находятся там, где не ждёшь.       Олег вздохнул и слез с подоконника. Я смотрел: он подошёл к девочке, что-то сказал, показывая карандаши. Она настороженно глянула, потом улыбнулась. Когда они начали рисовать вместе, ко мне подошёл Лёха.       — Я в ахуе, как ты с детьми находишь общий язык, — сказал он шёпотом, чтобы Лидия Максимовна, не дай бог, не услышала мат.       — Да уж, — потянулся я, ощущая странную лёгкость. — Всё, Лёх, бойся — пост лучшего друга может занять Олег.       Лёха сначала не понял, а потом толкнул меня в плечо — я усмехнулся. Мы постояли молча, глядя, как ребята о чём-то увлечённо рассказывают друг другу. Не успел я опомниться, как к нам подбежало ещё несколько малышей: «Дядя Август, а дядя Лёша сказал, вы рисовать умеете. Покажите?». Я глянул на Лёху — тот лишь пожал плечами, давя улыбку до ушей.       — Ладно, — сдался я. — Покажу, только смотрите внимательно.